СИЛА ТАЙГИ

Приключенческая повесть
Эльмира Талыпова

1. Грибной день.

Светло-синяя «Лада» подскакивала на ухабах размокшей от дождя проселочной дороги. Вплотную к дороге подступала тайга, уже тронутая первыми признаками близкой осени. Лиственницы и березы кое-где начинали подергиваться лимонной желтизной, а низкий березовый стланик набирал багровый окрас. Только сосны с нежно-коричневыми стволами так и оставались с зеленой кроной, и такими они и будут даже зимой, оживляя однообразный белый пейзаж.
В машине было пятеро: мужчина лет тридцати пяти за рулем, рядом его жена, миловидная белокурая женщина, а сзади сидели еще две женщины и мальчик лет восьми.

- Мама, а тут растут подосиновики? Вот бы найти такой, как в прошлом году, а? - Ваня вопросительно смотрел на Анну, а сам крепко держался за ее локоть, подскакивая на сиденье своим легким телом.
- Не знаю, сына, я тут тоже в первый раз, - улыбаясь, ответила она, - спросишь у дяди Леши.
«Дядя Леша» обернулся к Ване своим широким веселым лицом, держа руль мускулистыми руками:
- Тут, Ванечка, есть все, что душе угодно! И подосиновики, и подберезовики, и черный груздь, и сыроежки! Сейчас после дождичка повылазило все! Только успевай подрезать да в ведро складывать! - он окинул одобрительным взором Аню, улыбнулся и опять сосредоточенно уставился на дорогу.
Анна с мужем и сыном прилетели в гости к Алексею из Красноярска. Алексей был давним другом ее мужа - Сергей тоже родом отсюда, из Богучан. Но не виделись они давно, лет шесть.
Неделю провели весело и содержательно: рыбачили, ходили за ягодой, загорали на берегу Ангары. Это не считая интересных бесед, веселых застолий на широкой веранде
деревенского дома и шашлыков на ветреном берегу реки. У Анны давно не было такого отпуска. Оставалось только одно не осуществленное мероприятие — поход за грибами.
Сергей вначале был против этого похода, т. к. хотел еще раз сводить их порыбачить на Ангаре, но с большой лодки, со спиннингом, и обещал поймать тайменя, свою давнюю мечту. А вот Ваня очень хотел по грибы. В конце концов, возникла идея разделиться: Сергей с Алексеем и его детьми поедут на рыбалку, а Тоня, соседка Валентина и Аня с Ваней сходят за грибами. Леша подвезет их до самых нетронутых грибных угодий к югу от поселка, а вечером заберет. На том и порешили.
Остановились в километрах десяти от Богучан. Вышли из машины на обочину, вдохнули утренний воздух, и ни с чем не сравнимый таежный запах заполнил легкие. Это хвоя, мох, влажная земля, уже разогретая солнцем, неведомые травы и осенние цветы испаряли свои ароматы, с непривычки кружившие голову. Крупные кедровки и пестрые сойки оглушительно кричали на них, рассевшись по верхушкам деревьев.
Алексей на своей «Ладе» быстро развернулся и шустро потрусил вниз по дороге, а женщины осматривались, щурясь на солнце, и прикидывали, откуда начать. Верховодила соседка Валя, крепкая женщина средних лет, знатная грибница, и выбрала она для начала молодую березовую рощицу, расположившуюся островком среди сурового хвойного леса.
- Это старая гарь, поросла березняком, тут всегда было полно подберезовиков и лисичек, - объявила она, - хотя, как в этом годе, не знаю. Август не больно дождливый!
Они зашли в березовую рощицу, насквозь пронизанную солнцем и местами поросшую папоротником, орошавшим их ноги щедрой росой.
На грибы они набрели почти сразу: сначала сыроежки, потом – лисички, а после и коричневые шляпки подберезовиков манили их и целыми семейками, и отдельными особями, нахально торчавшими среди травы, мха и опавших листьев.
Ваня был в восторге, носился меж деревьев с небольшим ведерком в руках и кидал туда все грибы, что ему попадались. То и дело подбегая к матери, показывал содержимое и опять уносился, одержимый азартом.
Женщины ходили не спеша, наслаждаясь теплым утром, запахом леса, гомоном птиц и переговариваясь, пересмеиваясь между собой…
Часа через полтора рощица была обследована, пройдена, и сокровища ее грибные собраны. Дальше Валентина повела их в старый лиственничный лес, за маслятами.
- Маслята эти, Анюта, очень вкусные для жарки, но сначала надо их в воде холодненькой подержать, да хорошенько потом отварить, а то горечь останется, - учила она Аню, вытирая распаренное лицо платком, - я их больше другого люблю, тому как собирать легко! Колониями растут, прости господи за нехорошее слово!..
Но с «колониями» маслят женщинам не очень повезло. Целый час они старательно обследовали палками толстый слой хвои под мощными лиственницами, но собрали совсем немного желтых скользких грибов.
Ваня, заполнив свое ведерко преимущественно сыроежками и подберезовиками, немного заскучал и гонялся теперь за медлительными, сонными бабочками, которые, прожив свой короткий летний срок жизни, уже больше ползали по траве, чем летали.

Настал полдень. Женщины расположились на обед на опушке лиственничного леса. Солнце нежарко грело, и сидеть на теплой опавшей хвое было особенно приятно. После еды еще немного посидели, беседуя о преимуществах жизни городской и жизни на природе.
- Переезжайте к нам, Анюта, - горячо говорила Тоня, - посмотри, какая красота вокруг! Сама видела, какая рыбалка на Ангаре, а летом – море черники с голубикой, грибы! Да еще скоро бруснику соберем! У меня полный погреб на зиму!
- Что там хорошего, в Красноярске-то, - вторила ей Валентина, - я иногда к сыну ездию, так больше трех дней не могу вытерпеть. Уж больно воздух тяжелый! Да и поговорить не с кем…
Анна улыбнулась:
- Да я может и переехала бы, да ведь мы завязаны на работе, погрязли, так сказать, в городе. Сережа работает в институте, пишет диссертацию, у меня работа в Метеорологическом центре, а Ванька вот в Дом пионеров ходит по субботам, в школу рисования. Ваня, любишь свою школу?
Ваня приосанился и проговорил с важным видом:
- А то! Мы там нос Давида рисовали с натуры, а скоро будем глаз!
Все рассмеялись.

До шести вечера было еще далеко и Валентина решила сводить их к большой просеке, расположенной от них совсем недалеко, как поняла Анна, где-то в полкилометре на запад.
- Там, девоньки, в прошлом годе я черный груздь собирала, ох и знатный был – соленый! И ходить легко, листвянки нету, только ольховник да березняк, - говорила она, энергично раздвигая ветви лиственниц и шустро перебирая ногами в резиновых сапогах, - только вот небольшое болотце перейдем!
Просека действительно скоро показалась среди тайги, простираясь с юга на север и поросшая кустами, осинами и молодыми березками. Ширина ее была метров триста, не меньше, а посередине шла линия электропередачи.
Но «болотце» на границе леса оказалось внушительным и очень неприятным. Между высоких желтых кочек стояла вода, а сами кочки - скользкие и ненадежные. Без резиновых сапог тут нечего делать!
У Вани сапог не было, и Анна заколебалась, прежде чем вступить в болото, а потом тронула Антонину за плечо:
- Тоня, может вы сходите туда сами и вернетесь, а? У Вани кроссовки промокнут. Мы тут вас подождем!
Антонина нерешительно потопталась, оглянулась на Валю, но та уже ушла далеко.
- Только, Анюта, дорогуша, никуда отсюда, слышишь? Мы будем вон там, на том краю просеки, недалеко.
- Да куда мы уйдем, Тоня? Я вообще тайги боюсь!
Условились, что через час они вернутся на это самое место.
Женщины перешли болото и скрылись за кустами. Их уже не стало видно, но были слышны голоса.
Анна прилегла под сосной, положив руку под голову. Господи, как хорошо! Последние августовские деньки, тепло, такая природа вокруг… Будет, что рассказать на работе…
Ваня бродил по краю болота, азартно гонялся за какими-то насекомыми, а потом крикнул матери:
- Мама, тут твои любимые ягодки растут!
- Какие? – лениво отозвалась Анна.
- Морошка, кажется!
- Морошка?
Анна встала - морошку она очень любила, несмотря на ее легкий болотный привкус. На краю болота перед ее взором открылась целая полянка ягоды на островке зеленого сфагнума.
Морошка была сочная и крупная, Анна сто лет такой не ела. Она все рвала ее и рвала, сидя на корточках, и торопливо совала в рот, ощущая восхитительный вкус таежной ягоды. Ваня морошку не любил и сидел сейчас на бревне, возясь с грибами.
Анна, довольная теплым днем, богатым урожаем грибов да еще таким подарком, как целая полянка морошки, на какое-то время отключилась от реальности, вспоминая прежние походы в лес, а также то время, когда еще не было Вани и они с Сергеем ездили и на Енисей, и на Красноярские столбы, и в дивный город Дивногорск, бродили по дамбе ГЭС. Даже однажды съездили в Саяны, вот было время!
И в какой-то момент, когда она на корточках переходила на новый мшистый участок, поняла, что не слышит голоса Вани, не слышит шороха его шагов. С трудом оторвавшись от мха и выпрямившись, она быстро пробежала взглядом по небольшой полянке среди берез и листвянок, но сына не увидела.
Она тут же забыла про ягоду и закричала: «Ваня, Ваня!», но ответа не услышала. Еще без паники, без особого страха, быстро обошла то место, где Ваня ходил и сидел, перебирая грибы. Ведро с грибами стояло на месте. Анна забежала в березовую чащу за той полянкой, покричала там, потом вернулась, побежала в противоположную сторону, где росли кусты и была небольшая мочажина, но мох нигде не был примят. Анна свернула налево, расширив круг и опять бежала, не обращая внимания на упавшие бревна, ветки, хлеставшие по лицу, и кричала, кричала без перерыва. Вани не было.
Вот тут ее накрыло: она почувствовала кожей, что ее облили чем-то холодным и липким - даже не потом - это был страх, первобытный ужас самки, потерявшей детеныша, и он тут же приподнял волосы на голове, пробрался в грудь, в живот и сжал внутренности так, что трудно стало дышать. Хотелось кричать и плакать, руки тряслись.
В голове проносилось: «как он мог уйти... господи, что делать... что я наделала... проклятая морошка... что я скажу Сереже...»...
Она почувствовала, что слабеют ноги и присела на мох. Потом приняла единственно верное решение: успокоиться и начать действовать разумно.
«Иначе — хана», - сказала она себе и посмотрела на часы: женщины уже скоро должны подойти, но она может побежать им навстречу.
«Самое разумное — побежать за Тоней и Валей, и привести их, и искать вместе! Но ты потеряешь время: ты знаешь только примерно, где они, справа отсюда, по ту сторону просеки, да, и пока мы прибежим, пройдет минут пятнадцать-двадцать, не меньше!.. А если Ванька испуган, а если сейчас он уходит все дальше и дальше...».
Анна решила не терять ни минуты, она расширит круг поисков, она его перехватит, он не мог уйти далеко. Сколько прошло времени с того момента, как она перестала его слышать? Минут пятнадцать, от силы - двадцать!
Приняв решение, она встала и для начала несколько раз громко покричала в сторону просеки: «Тоня, Валя!», напряжено прислушалась и, не услышав ничего, глубоко вздохнула и ринулась в чащу...
Она бежала сначала по прямой между лиственницами, метров сто, потом повернула немного направо и опять пробежала столько же, потом опять повернула направо и опять бежала-пробиралась сквозь кедровник, между стволами сосен и берез, по хвое, по мелким болотцам, между зарослей папоротника... Иногда падала, пару раз наткнулась лицом на сухие ветки листвянки, и кричала, кричала без конца, звала сына по имени... Она замкнула круг, оказавшись возле ведерка с грибами, и побежала теперь по краю болота, потом повернула налево, потом – опять налево и бежала уже по другому кругу…
В одном месте какое-то крупное животное метнулось в чащу, затрещав ветками, но Аня даже не испугалась, настолько ее мысли и душа были заняты другим…
Она уже не пыталась запомнить места, где пробегала и пробиралась, ей это было все равно, самое главное сейчас — найти Ваню.
Минут через двадцать она оказалась перед овражком — он казался длинным, но был неглубокий, сухой, заросший березняком — и остановилась на берегу. На другом склоне начиналась очень густая лиственничная чаща, настолько густая, что просматривалась максимум на пару-тройку метров.
«Он не мог туда уйти, зачем? Да и мы тут никогда не были, я даже не знаю, где это» - подумала она и хотела повернуть обратно, но потом остановилась: «но это я так думаю, я не ребенок, а что он думал? А вдруг он его перебежал?» - и, не раздумывая, кинулась вниз, взобралась на другой склон и пошла дальше.
С трудом пробравшись через густые лиственничные заросли, она оказалась на краю заросшей кустами елани, старой неширокой просеки, и тут было светло, а за ней опять начиналась лиственничная тайга. Под ногами росла невысокая уютная трава со стебельками каких-то поздних цветочков, и Анна невольно присела на землю, чтоб отдохнуть пару минут и подумать, стоит идти дальше или нет...
«Что делать? Идти дальше или нет? Но если нет, то — что? С каким лицом ты выйдешь из тайги, потеряв своего сына??» - и от этой мысли стало так страшно, так безнадежно горько, что она встрепенулась и твердо сказала себе: «Я без Вани не выйду из леса».

И тут краем глаза заметила синее пятнышко, уже скрывавшееся между стволами, метрах в ста на краю просеки: это была курточка Вани!
- Ваня!.. - изо всех сил закричала она, не помня себя, бросаясь вперед...
Мальчик оглянулся и в свою очередь кинулся к ней сквозь кусты, и еще пару минут они пробирались навстречу друг другу.
Анна схватила сына, прижала к себе и привычным движением быстро провела по голове, лицу, плечам, проверяя на раны и ссадины. Но он был вполне цел и здоров, не считая царапин на руках да грязных разводов от слез на щеках.
Потом внутри нее как будто распрямилась пружина, до сих пор сжатая до предела и она напустилась на сына:
- Как ты мог убежать, несчастный! - кричала она, отстранив его от себя, - я чуть с ума не сошла! - и отвесила ему легкий подзатыльник. Ее трясло и голос дрожал:
- Что ты себе думал? Куда шел??
Ваня смотрел на нее снизу вверх с удивлением и испугом, даже забыл о своем желании заплакать от счастья, что мама его нашла...
Но Анна постепенно успокоилась, обняла сына, и чувство покоя охватило ее. Самое главное — они вместе!
Они сели на траву отдохнуть и мальчик торопливо рассказывал, почему он ушел:
- Я сидел — сидел, а потом посмотрел в сторону, под кусты, а там гриб растет, подберезовик! Я его срезал быстренько и смотрю, еще один под кустом, такой здоровенный! Я решил меж берез посмотреть, чуть дальше, и насобирать побольше и тебя удивить! Совсем недалеко отошел, бродил и смотрел под ногами... А потом в кустах как кто-то зашевелится, треск какой-то пошел, я глаза поднимаю — а там вот такие глазищи таращатся на меня и рога над ними!! - он показал руками, какие были глаза и какие рога.
- Это лось был, мама! Морда огромная, страшная! Смотрит на меня и улыбается! Я побежал к тебе, в твою сторону, ну, я так думал, кричу «мама, мама!», а голоса нет почему-то, только шепчу! А лось, кажется, за мной бежит! Я долго бежал, а потом смотрю, вокруг все незнакомое... Обратно идти боюсь, решил круг сделать и выйти к просеке, куда тети ушли, но так ее и не нашел... Вернее, нашел одну, но это была не она... Мама, я не дурак, просто испугался... - закончил он совсем тихо...
- Сынок, ты помнишь, утром дядя Леша с нами говорил о безопасности в тайге, а? Говорил ведь, «если заблудился — стой на месте, никуда не беги, кричи только погромче и жди, пока тебя найдут», ты слушал?
Ваня молчал, опустив голову...
Она вздохнула и потрепала его по темно-русой голове:
- Ну, что с тобой делать, лягушонок! Теперь вот надо как-то выбираться...
Правда, о грибах придется забыть: уже вечереет и времени осталось лишь, чтоб добраться к месту встречи с подругами.
Они встали и углубились в лиственничную чащу, откуда Анна пришла. Им надо выйти к овражку, пересечь его, а там, она надеялась, будет уже легче.
Сквозь лиственничный частокол они пробирались долго, низкие сухие ветви цеплялись за одежду, лицо и тело. Ваня быстро выдохся и пришел в отчаяние, тяжело вздыхал и вскрикивал, хотя Анна старалась заслонить его и вела сзади, вплотную за собой.
- Как ты сам здесь прошел, лягушонок, если так жалуешься, а?
- А я здесь не шел!
- Как так?
- Не знаю…я с другой стороны бежал…
«А как я здесь так быстро прошла тогда? - думала она — наверное, так торопилась...».
Выйдя, наконец, из чащи молодых листвянок в старый лес, она направилась в сторону овражка, но, как его ни искала, так и не нашла. Это была какая-то мистика: чаща как будто разрослась на глазах, а мелкий овраг, поросший березняком, словно сквозь землю провалился! Ведь Анна сразу, как пересекла его, углубилась в чащу, через которую они только что прошли! Правда, кажется, не совсем в этом месте, а чуть правее, или левее?... Она вообще ориентировалась в лесу не ахти: родилась и выросла в Средней Азии, работала в горах и любила их. А тайгу так и не успела узнать и полюбить…
Побродив еще полчаса по лесу и чутко прислушиваясь в надежде услышать людские голоса, и так и не найдя заметного ориентира для дальнейшего движения, они оба почувствовали смертельную усталость. Сказалось все: и переживания, и беготня по лесу. Ваня едва стоял на ногах. Надо было на что-то решаться.
«Можно идти вперед, уже наугад, куда-то на северо-запад и, в общем, в сторону поселка. Но, во-первых, все равно за вечер не дойдешь: больше десяти километров, и, во-вторых, там, кажется, должны быть болота, а это не лучше чащи. А в третьих, нельзя забывать, что нас уже наверняка ищут Тоня и Валя! Так что, нельзя бежать, куда глаза глядят! Не знаю, найдут они нас сегодня или нет, но пока мы не ушли далеко, надо дать им шанс! Да и себе тоже — на самый легкий выход из положения... Значит, сегодня уже уходить нельзя...» - сделав такой вывод, Анна сразу почувствовала облегчение.

(Женщины искали их уже час: заплаканная Тоня кидалась из стороны в сторону и уже сорвала голос от крика, а рассудительная Валентина пыталась систематизировать поиски. Она заметила следы на мху, ведущие в сторону овражка и они действительно дошли до него, но, как и Аня, остановились на склоне, всматриваясь в лиственничный частокол за оврагом. «Что она, ненормальная, туда идти? - говорила Тоня, вытирая глаза, - что бы они там искали?..». В конце концов, логика победила. Они решили, что Анна пошла к дороге и повернули назад).

- Ну, Ванечка, пожалуй, на сегодня хватит приключений! Мы сейчас вернемся на ту симпатичную просеку и расположимся на ночь! В рюкзачке еще кое-что осталось!.. - она ласково прижала к себе сына, и Ваня сразу просиял. Он вообще перестал чего-либо бояться с того момента, как мама его нашла: с ним никогда ничего плохого не случится, если мама рядом!.. Он свято в это верил.
Они с трудом нашли обратную дорогу на просеку. Сидя на траве, Анна вытащила из рюкзачка оставшиеся от обеда бутерброды, налила сыну чаю. Ваня впился зубами в хлеб, жадно пил чай. Себе она позволила только немного попить.
Потом Анна сделала ревизию того, что имелось у нее в рюкзаке, а было там немало всего, что могла пригодиться в лесу: перочинный нож, набор простых медикаментов, как бинт, немного ваты, йод, лейкопластырь, таблетки от головной боли и поноса. Были маникюрные ножницы и зеркальце в косметичке. А так же запасные носки, теплый джемпер для Вани и кофта для нее. Как хорошо, что она не скинула рюкзак перед началом поисков, а ведь была такая мысль!
Солнце уже садилось за верхушку леса, вокруг быстро темнело. Немного отдохнув, они выбрали сухое место под мощной лиственницей, с толстым слоем опавшей хвои. Сидеть было приятно и вообще вечер был прекрасный – теплый и тихий. Скоро замерцали крупные звезды, и целый рой Млечного пути раскинулся над ними - такого в городе не увидишь! Просека погрузилась в загадочную темень, а подступавшая с двух сторон тайга и вовсе стала непроницаемо черной. Лесные запахи стали сильнее.
Ваня моментально уснул, прислонившись к матери, а Анна, крепко его обняв, привалилась к стволу дерева и сама не заметила, как тоже уснула. Ночью она несколько раз просыпалась от каких-то неведомых и странных звуков, что исходили от земли, из кустов и из крон деревьев. Кто-то шелестел и попискивал над головой, кто-то фыркал и топотал маленькими ножками совсем рядом, кто-то шустро пробегал мимо, едва угадываясь неясным силуэтом. Тайга жила своей ночной жизнью.
Сперва Анна пугалась, ее кидало в пот от непривычного жуткого чувства незащищенности перед незнакомой лесной жизнью. Засыпала и опять просыпалась от шорохов, но потом устала от этого страха.
«Лишь бы мишка нас не нашел», подумала она в полусне и уже заснула до утра.
2. День блужданий.
Утро второго дня было облачным и очень теплым. Они проснулись около семи часов. Умыться было негде, зубы тоже нечем чистить, так что гигиена сама собой отпала. Завтракать тоже было нечем, и они ограничились несколькими глотками сладкого чая.
- Мама, я совсем не хочу есть, правда! – Ваня вглядывался в огорченное лицо матери, желая ее утешить, - а что мы сегодня будем делать?
- Будем ждать, дорогой… Больше нам нечем заняться… Высохнет роса, пройдемся по просеке. Я тебе покажу травы, которые знаю, может даже пособираем гербарий…- Анна тяжело вздохнула.
- Да, мама, мы мне покажешь иван-чай, помнишь, говорили дома?
- Конечно, Иванушка-ботаник, обязательно покажу!..- поддразнила Анна сына, и он конечно, повелся:
- Неправда, я не ботан! У меня очков нет и драться не боюсь!
- Ну, ты даешь, ботаник и ботан – это не одно и тоже.
- А какая разница?
- Ботан только смешит всех очками и драться боится, а ботаник занимается наукой, знает все растения на свете, гербарии собирает. Его все уважают!
Они еще некоторое время болтали на школьные темы, потом встали и пошли вдоль просеки, приютившей их, то раздвигая кусты ольховника, то выходя в лиственничный лес. Иван-чай они увидели в самом конце просеки. Цветы уж почти пожухли, но Ваня захотел сорвать пару цветков и бережно уложил их в пластмассовый контейнер из-под бутербродов. Анна не возражала: может быть, у них впереди целый день и надо чем-то заниматься.
Это утро ожидания прошло для них легко. Все в лесу им было еще в новинку, а главное, они были полны надежд на скорый конец приключения. Анна не верила, что они заблудились всерьез и надеялась, что сегодня их обязательно найдут: ведь они не ушли далеко! В том, что муж и Алексей, и их знакомые, соседи, а может, целый поселок рыщут теперь по лесу, не сомневалась. Она знала, как ищут заблудившихся в тайге – очень серьезно, с собаками, большим количеством людей и вертолетами.

(Поиски действительно шли полным ходом. Рано утром Алексей и Сергей на «Ладе», еще много знакомых и незнакомых людей на автобусе и парень-спасатель с овчаркой подъехали к началу похода за грибами. Собаку пустили по следу там, где Анна осталась одна с мальчиком, и она сразу взяла след. Она обежала круг, потом другой и бегала кругами, повторяя путь Анны, пока не потеряла след и уткнулась беспомощно хозяину в колено. Двое парней прошли через тот самый овражек, углубились в лиственничную чащу, но вышли значительно западнее просеки, где сидели Анна и Ваня. На выстрелы и крики никто не отвечал. Остальные ушли на восток и юго-восток, в самые глухие дебри, примыкающие к дороге, по которой они приехали).

Часов в десять они услышали треск выстрела, потом другой, где-то на западе или северо-западе, Анне показалось, что совсем близко, и она сразу забыла о своем решении не двигаться отсюда. Невозможно было спокойно сидеть и ждать, когда люди так близко! Анна взяла сына за руку, и они рванули с места с громкими криками:
- Мы здесь, здесь!! Подождите, мы здесь! – и долго бежали и пробирались среди кустов и деревьев в направлении выстрелов, пересекли еще одну небольшую елань, потом попали в густой лиственничный лес.
Но коварство леса в том и состоит, что невозможно долго держаться одного направления. А если еще обойдешь несколько буреломов, то все, будешь крутить головой и не понимать, куда теперь идти…
Минут через двадцать они услышали еще два выстрела, но уже далеких и не впереди, а где-то сбоку, почти сзади, повернули туда и пробирались еще с полчаса, но на их крики так никто и не откликнулся…
Через час бесплодной, изнурительной беготни по лесу, Анна поняла, что они заблудились окончательно, и уже не могла точно сказать себе, где они находятся. И солнца для ориентира не было сегодня совсем. Обессиленно она опустилась на поваленное дерево и виновато посмотрела на сына. Что теперь делать, где они? Впервые за все время она почувствовала растерянность и отчаяние: они покинули полянку, где чувствовали себя более или менее уверенно. Ваня почувствовал ее тревогу и обнял за шею:
- Мама, нас что, не найдут? – он смотрел на нее с испугом и вид у него был измученный, мокрые волосы слиплись на лбу. Аня посадила его рядом, прижала к себе:
- Конечно, найдут, что ты! Просто тайга такая огромная… давай отдохнем, сына, что-то мы устали уже… И посмотрим, что осталось в термосе, - проговорила она, стараясь не показывать свои чувства. В термосе практически не было ничего: хватило Ване на два глотка. Потом он захотел пожевать чайную гущу, оставшуюся на дне термоса и долго выковыривал ее веточкой. Анна смеялась над ним:
- Ты похож на шимпанзе с этой палочкой! Они так ковыряются в дереве!
- Да, я шимпанзе! – и некоторое время с удовольствием дурачился, изображая обезьяну, и они весело посмеялись. Потом она решила проверить его ноги:
- Давай-ка я посмотрю твои ноги, ты не хромаешь?
Ваня снял кроссовки и Аня ахнула, увидев мозоли на его пятках. Извлекла йод, тщательно обработала ранки, заклеила их пластырем. Это занятие как-то отвлекло ее от мрачных мыслей.
- Сына, ты понимаешь, что твои ноги теперь не только твои, а? если не сможешь идти, что мы будем делать? Как только почувствуешь где-то боль, сразу говори, слышишь? – она привлекла его к себе, посмотрела в глаза, - и ничего не спрашивай, не мучай меня, я сама не знаю теперь, где мы…
Они сидели в обнимку на мшистом стволе поваленной лиственницы, посреди густого сумрачного леса. Над их головами возились и беззаботно перекликались птицы, а по стволу лиственницы со свистом пронеслась парочка бурундуков.
«Как им хорошо, они у себя дома», с завистью думала Анна и проговорила, тяжело вздохнув:
- Посидим немного, Ванюша и пойдем дальше…
Выглянуло солнце, бросив на них сквозь хвою косые золотые лучи и сразу стало жарко. Сидя под деревом, они жевали кислые ягоды бруснички, пытаясь заглушить голод и жажду. Ваня пока держался молодцом, ни на что не жалуясь, только время от времени жалобно посматривал на мать, не смея задать те вопросы, что вертелись на языке. Он еще чувствовал свою вину. Анна прижала его к себе, и мальчик ненадолго уснул, разморенный теплом. Она тоже закрыла глаза. Представила себе Сережу, который, наверное, сходил с ума от волнения и горя, и слезы навернулись на глаза…
В голове был только один вопрос: «что делать дальше?». Торопиться куда-то уже незачем, но и сидеть здесь не имеет смысла, в такой чаще их никогда не найдут. Значит, надо искать открытое место, хотя бы относительное, чтобы их можно было обнаружить с вертолета. Если они дальше пойдут на восток, то есть от солнца, но будут немного забирать влево, это будет северо-восточное направление, то будут идти назад, туда, откуда они пришли. Анне очень хотелось вернуться на ту уютную просеку, где они переночевали, хотя понимала, что вряд ли это удастся.
Но этот план тоже не годился: у них нет воды. Сегодня они практически не пили и пока терпят, но скоро жажда станет невыносимой.
Аня напряженно пыталась вспомнить подробности карты, которая висела у Леши и Тони, и на которую она взглянула лишь мельком. Кажется, юго-западнее от поселка были заболоченные места и пойма реки Карабула, а восточнее - более плотные лиственничные леса, которые как раз пересекались дорогой, по которой они приехали. Анна решила идти к пойме Карабулы, к воде.
Где-то через час они пошли дальше на запад. Лес поредел, бурелома стало меньше и, наконец, впереди немного посветлело.
Они вышли на небольшую лесосеку, и Анна сначала обрадовалась, подумав, что тут могут быть люди. Но лесосека была заброшена: жиденькая тракторная дорога уже заросла травой, кое-где появились небольшие кустики, ростки берез, а спиленных бревен не было видно. Анна решила, что тут могут быть грибы и некоторое время они оглядывали траву в поисках шляпок. Попалось несколько маслят, лисичек, парочка небольших подосиновиков и Ваня сложил их в рюкзачок. Ягод здесь практически не было, они нашли только небольшую лужайку с брусникой среди мха в ольховнике. Тут уже Анна постаралась собрать ее до последней ягодки, хотя брусничка еще не доспела до конца. Это было хорошее место – их легко обнаружили бы сверху, и можно было остаться здесь, если бы у них была вода.
Аня вытащила спички: была почти полная коробка. Время перевалило за полдень и она решила сделать привал с перекусом. Посмотрела на сына, который сидел под деревом и безучастно ковырял прутиком траву.
- Ну-ка, Ванечка, пособираем хворосту и костер зажжем, а? Ты хочешь попечь грибы?
Ваня посмотрел на нее с надеждой:
- А они вкусные?
- Ну, может, будут немного горькие, но что поделаешь, надо есть, сынок, иначе мы не продержимся. Заешь ягодами…
Они сидели возле костра, нанизав на прутики лисички и подосиновики, и ели их горячими и обугленными по краям. Анна смотрела на сына с жалостью и болью: его лицо стало совсем чумазым, в глазах грусть и усталость. Разве думала она вчера, что он подвергнется таким испытаниям? Грибной поход обернулся бедой…
Не хотелось уходить с открытого места, но их уже мучила жажда – у нее самой все пересохло в горле, и Ваня время от времени жалобно просил воды. Скоро они пошли дальше, стараясь придерживаться западного направления. Шли и шли, то пробираясь через лиственничные чащи и кедровник, то попадая в дремучие ельники, то вдруг оказываясь среди кустов ольховника. Под ногами пружинил мох, порой он был насыщен влагой и Аня с надеждой трогала землю руками, но никакого источника воды, даже болота, они так и не увидели. Зато нашли полянку с голубикой и это было как нельзя кстати. Они торопливо ели крупные сочные ягоды, похожие цветом на темнеющее вечернее небо. Потом немного пособирали в термос и ушли с поляны, углубившись в дремучую лиственничную тайгу.
Только где-то ближе к вечеру лес внезапно расступился, и они увидели перед собой обширное кочкарное болото. Оно располагалось ниже того места, где они стояли, метра на полтора, и Анна сделала вывод, что они стоят на террасе и вышли в долину речки. Болото простиралось по ширине где-то на полкилометра, потом шла полоса кустов и каких-то низких деревьев, похожих на тальник, а за ними опять подступал лес. Может быть, за тальником течет речка, но отсюда ничего не было видно. На север и юг болото просматривалось километра на два, а дальше было непонятно: то ли оно заросло, то ли сужалось.
Крупные кочки, поросшие длинной неопрятной травой и осокой, разделялись углублениями. Анна опустила руку между кочками: почва была влажная и казалось, что вот-вот где-нибудь заблестит вода.
Они пошли на юг по кромке террасы, продираясь через чащу и где-то через метров двести Анна увидела блеск воды между кочками. Это было как чудо – хоть чего-то достичь за этот тяжелый день! Она спрыгнула с невысокого бережка прямо в болото и обнаружила, что водичка к тому же проточная: слабое течение прозрачной холодной воды вроде бы на север или северо-восток, а это значит, что есть уклон местности, а где есть уклон, там есть надежда на реку.
А вот и источник воды – из-под берега, из моха и травы, вытекал еле заметный ручеек, который в обычных условиях они бы и не заметили, но сейчас это была важная находка - источник жизни!
- Ваня, смотри, родник, спускайся быстрее!
Анна с сыном приникли к воде и долго не могли напиться. Потом был наполнен термос.
Остаток дня они провели на краю болота. К вечеру небо нахмурилось, тяжелые тучи повисли над ними и Анна решила найти какое-нибудь убежище на случай дождя. Этот участок леса, примыкающий к болоту, был старым, не особо густым, поросшим мощными листвянками и кедровником, и было много бурелома. Некоторое время они бродили по берегу болота: Анна искала подходящее укрытие.
Наконец, она увидела развороченный комель огромной лежащей листвянки, с торчащими корнями, а под ним – большое углубление в лесной почве, засыпанное старой хвоей.
- Ванечка, смотри, какая берлога, мы сейчас домик там сделаем, хочешь? – она наклонилась к нему, обняла за плечи, - ты, наверное устал, хочешь полежать? И давай-ка, надень свой джемпер!
Ваня еле заметно кивнул. От его вчерашней оживленности не осталось и следа, и на лице проступала усталость. Он не был крепышом, и слабым нельзя было назвать, но этот тяжелый день изнурил их обоих.
. Анна наломала лиственничных веток для подстилки, потом елового лапника для навеса. Ей хотелось соорудить надежное укрытие для ночевки и на случай дождя – сегодня они отсюда уже не уйдут. На корни дерева она положила несколько больших еловых веток, связав их полосками ткани из разорванной косынки, а сверху накидала лиственничных веток. Получился довольно толстый навес, с виду надежный. Пол укрыла мягкими лиственничными ветками.
Потом они сели на пружинящие ветки, Анна прижала к себе сына и они долго сидели молча, оглядывая притихший вечерний лес, вслушиваясь в редкие голоса птиц. На ночь был разложен костер и Анна опять уговаривала Ваню поесть печеных грибов, но он отказался, съел пригоршню голубики и свернулся калачиком за ее спиной.
Анна решила больше никуда не уходить: этот кочкарник с его обширным открытым пространством – их шанс. Они завтра разложат на его краю большой костер и будут его поддерживать. С вертолета обязательно обратят внимание на дым и их найдут, они, как она думала, не так уж далеко ушли. С этими обнадеживающими мыслями она легла рядом с сыном, натянув на голову капюшон своей легкой курточки.

3. День ожидания.
Третий день начался с моросящего противного дождя. Анна проснулась от озноба и боли в ногах: во сне она свернулась в такой тугой калачик, что мыщцы онемели и затекли. Она вытянула ноги и поделала гимнастику, пытаясь размяться и согреться. Как здорово, что у них есть надежная нора, дождь еще не проник в нее, а то было бы совсем плохо!
«И как теперь разжечь костер на болоте? – спрашивала она себя, - что делать в такой дождь?» Ваня заворочался рядом, он тоже спал, поджав под себя ноги. Анна решила погреть их ему, сняла с него обувь и стала осторожно растирать ноги. Ваня закряхтел, проснулся, высунул мордашку из капюшона:
- Мама, я так замерз!
Анна улыбнулась ему и потормошила:
- Вставай! Говорят, если дождик с утра, значит в обед пройдет! Давай попробуем разжечь костер!
- Где, на берегу?
- На берегу тоже попытаемся! А пока здесь, согреемся сами…
Хорошо, что она с вечера спрятала охапку сухих веток в берлоге, и хотя костерок разгорался долго и неуверенно, ей все же удалось его разжечь. И некоторое время они грелись, щурясь от дыма, а Ваня подставлял огню то ноги, то спину:
- Смотри, мама, огонь меня больше любит, чем тебя, так за мной и тянется, - говорил он, крутясь перед костром.
- Ну, так, ты у меня симпатичный парень, особенно утром и неумытый!
Анна смеясь, тормошила Ваню, чтоб как-то расшевелить, но он не был настроен на игру.
Дождь действительно скоро перестал, но тайга стояла мокрая, притихшая, а воздух насытился влагой. Двигаться не хотелось, но в животе было пусто, и голод грыз их внутренности.
- Сына, давай сейчас походим, поищем грибы и ягоды, ага?
- Не хочу ягод, хочу хлеба и жареной картошки, - угрюмо проговорил Ваня, по своей привычке ковыряя землю прутиком, - и докторскую колбасу…
Аня улыбнулась и положила руку ему на плечи:
- Думаешь, мне этого не хочется? Ох, и наедимся же мы, когда вернемся в поселок! А сейчас давай не будем об этом думать, я тебя очень прошу!
Но Ваня уже расстроился и некоторое время тихо плакал, вытирая кулаками слезы. Анна обняла его и еле сдерживалась, чтоб тоже не заплакать, так ей было жалко своего ребенка, да и себя тоже. За что им такое испытание?..
Потом они все же поднялись и побрели по лесу, стараясь держаться полянок. Мокрый мох холодил ноги, с веток срывались капли и норовили попасть на голову, на шею, вызывая озноб. Но скоро им повезло: совсем недалеко они нашли несколько кустов лещины со спелыми орехами. Ваня оживился и обрадовался, и, несмотря на обильные капли, орошавшие его, срывал сросшиеся орешки и совал в рот, пытаясь разгрызть крепкую скорлупу. Анна торопливо собирала орехи в рюкзак. Действительно, это был подарок для них – орехами можно наесться! Обобрав кусты, они вернулись к своей норе, потом пошли за водой.
Над болотом висел туман и изредка он двигался и полз длинными косыми полосами куда-то на юг. Анна не стала пытаться разложить костер, зачем? В такой туман вертолет не полетит.
День они провели за чисткой и поеданием орехов.
- Мама, я почти наелся, – Ваня стукнул камнем очередной орех и сунул его в рот.
- Только смотри, зуб не сломай, осторожнее с ними! – Аня с улыбкой посмотрела на него, довольная его хорошим настроением.
Удалось развести костерок на старых теплых углях и Анна придумала, как греть воду на костре: вытащила стеклянную сердцевину термоса и вскипятила воду в металлическом футляре. Эта была очень ценная идея – теперь можно отварить грибы или приготовить ягодный чай, который потом можно сохранить горячим! К тому же, можно умываться теплой водой, а то они скоро станут чумазыми, как дикари. Правда, футляр немного протекает, но это не беда, вода успевает вскипеть.
Они опять ночевали в норе под листвянкой, Анна прижала к себе сына и он быстро уснул, крепко сжимая в ладони орех. Пока горел костерок, им было тепло: нагретый воздух заполнял нору, но костер постепенно затух и холод подступил снова, пробираясь под одежду.
Анна долго лежала без сна. Этот вечер был определенно удачливым, они почти сыты, но ни на шаг не приблизились к спасению. Они по-прежнему посреди холодной и мокрой тайги, и этот день тоже канул в лету, не подарив им ни малейшей надежды. Анна впервые за эти дни почувствовала полное отчаяние, а внутри зрел гнев и она не знала, именно на кого или на что. Она дернула свисающий корень, потом изо всех сил ударила по земле кулаком:
«Ненавижу тебя, тайга, ненавижу! за что ты нас так наказываешь?.. что мы такого сделали тебе?..» - ей хотелось заплакать в голос, но она сдерживалась, чтобы не разбудить сына. Дождь припустил с удвоенной силой, удары его по листве и хвое слились в сплошной шелестящий шум. Минут через пятнадцать он постепенно стих и перешел в моросящий холодный душ.
В конце концов, сон сморил и ее.

4. День растерянности.
Четвертый день начался с солнечного луча, что пробрался через листву и ударил им в глаза. Они опять проснулись продрогшие, дождь сделал свое дело: растворил последнее летнее тепло и насытил воздух холодной влагой. Анна чувствовала слабость, этот беспокойный сон не принес ей никакого восстановления сил. Ваня тоже не хотел вставать, до последнего цеплялся за остатки сна, а Аня тормошила его, заставляя встать.
- Ванечка, давай просыпайся, смотри, солнышко на улице, сейчас мы согреемся, слышишь?
Он посмотрел на нее мутными сонными глазами:
- Давай никуда не пойдем, мама, ляг ко мне, согрей мне спину…поспим еще… Все равно никто нас не ищет…
- Ну, что ты говоришь, сына?! А ну вставай, сейчас выйдем к болоту, на солнышко! Разомнемся, поколем орехи, выпьем горячего чайку, пошли!
Мальчик, кряхтя, поднялся и поплелся за мамой.
Они умылись теплой водой из термоса и сели на подсохшую хвою бережка. Утреннее солнце действительно согрело их настолько, насколько может греть в сентябре. Ведь сегодня было первое сентября! Анна решила не говорить об этом сыну, но он сам вспомнил:
- Мама, сегодня же 1-сентября, ты не забыла?
- Ты считал? Нет, Ваня, не забыла. Но решила тебе не говорить, не расстраивать…
Ваня опустил голову, шмыгнул носом:
- Да мне и тут хорошо, с тобой, в школу я еще успею… только еды бы побольше и куртку теплую… честное слово! – он посмотрел на нее.
У Анны навернулись слезы: он явно говорил неправду, чтобы поддержать ее, а она и так была благодарна сыну за то, что он практически не ныл, не жаловался и пока выносил тяготы их отчаянного положения, как настоящий мужчина. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку:
- Обещаю тебе, сына, я сделаю все, чтобы мы выжили…
Этот день должен был стать еще одним днем ожидания: на берегу они разложили большой костер, и оживившийся от тепла Ваня все таскал и таскал охапки валежника. Когда костер разгорался слишком сильно, они кидали в него ворох ягеля и светло-серый дым взмывал в небо густыми клубами. Возле костра было тепло, и они сидели молча, щурясь на солнышко и попивая горячий ягодный чай.
- Мама, а как ты думаешь, Денис меня вспоминает? – Денис был его приятелем по классу, - я ему обещал привезти красивые шишки. Мы на Новый год делали такие клевые игрушки из шишек!
Аня ему улыбнулась:
- Да он, наверное, с нетерпением тебя ждет! А шишки мы с тобой пособираем еловые или сосновые, когда найдем их, идет? - Ваня кивнул, - а на Новый год сделаем очень хорошие игрушки из шишек, покрасим их серебряной краской или обернем фольгой, ага?
Ваня опять кивнул и улыбнулся ей.
Но часа через полтора набежали тучи и пошел сильный дождь. Анна с сыном были вынуждены уйти в свою нору и отсиживались как раз там, когда вдруг послышался стрекот вертолета и он промелькнул между верхушками деревьев над их головам! Они сразу выбежали из своего укрытия, добежали до берега и успели только увидеть маленький силуэт на фоне туч: он был уже далеко. И костер почти погас: дождь залил его.
Анне захотелось громко заплакать от досады, но она сдержалась и только в отчаянии стукнула кулаком по стволу:
- Ну, что ты будешь делать, а? Именно сейчас, когда нас не было здесь, он и прилетел!
Ваня смотрел на нее с испугом:
- Мама, что, он больше не прилетит? Давай выйдем на середину болота, нас тут не видно!
- Нет, сына, нас и отсюда видно. Он прилетит еще, увидишь… - но сама совсем не была в этом уверена. Она принялась лихорадочно оживлять костер: дождя уже не было. Потом, без сил от огорчения, присела на бревно, Ваня прижался к ней и так они сидели, молча, поглядывая на небо.
После этого они еще пару раз слышали далекий стрекот вертолета, где-то на севере, потом на востоке. День прошел в напряженном ожидании, полный надежд: их искали, их должны найти! Это ищут их, она не сомневалась! Голод грыз их желудки, но они боялись двинуться с места.
Анна сварила грибы, уговаривала Ваню поесть, но он признался, что у него от них понос. Анна испугалась: только этого не хватало в довершение ко всему! Какое счастье, у нее есть несколько таблеток! Она дала Ване сразу две, потом заварила листья брусники и они тянули из термоса терпкую заварку. Только в конце этого тяжелого дня, когда вот-вот должны были лечь сумерки, и стало ясно, что уже нечего ждать, Анна увела Ваню в лес, и они пошли еще раз пособирать орехи с кустов, найденных вчера.
Вертолета в этот день они так и не дождались.
Вечером, когда практически уже совсем стемнело, они забрались в свою нору под деревом. Ваня был задумчив, даже орехи не порадовали его, немного погрыз их и лег, подставив костру спину.
- Мама, - подал он потом голос, - а если нас не найдут, мы умрем?
Анна поежилась от его вопроса: она ждала нечто подобное, ведь он уже не ребенок, многое сознает. Как развеять его страх?
- Нет, Ваня, этого не должно случиться! – как можно более твердым голосом сказала она, - давай об этом не думать! Такие мысли лишают нас сил, а мы должны держаться!
- Как ты думаешь, папа нас ищет? Я думаю, ищет!
- Конечно, сыночка, он нас ищет! И очень сильно ищет: ведь он нас очень любит! – она взяла его за руку, - и я тебя люблю!
Мальчик, успокоившись, уснул, а к ней сон не шел еще долго. Страх смерти подступил к ней во всей своей мощи: она поняла, что их могут не найти, а если и найдут, то будет уже поздно. Они слабеют с каждым днем и не только голод их может доконать – ночи становятся все холоднее, и они могут просто не проснуться утром! Днем она держалась, не позволяла себе показывать отчаяние перед сыном, иначе он совсем падет духом. Они держатся только на надежде!
Все эти дни она постоянно, исподволь, каждую минуту искала спасение и спрашивала себя, правильно ли она поступает, что сидит на месте, а не мечется по тайге? Еще два дня назад Анна была уверена, что выбрала правильное решение, оставшись здесь, но сейчас, после вертолета, не заметившего их, уже не была ни в чем уверена. Может, они бы уже давно наткнулись на лесорубов, дорогу или обитаемое зимовье, если бы передвигались? Да, так могло быть, но могло и не быть. Как бы они пережили вчерашний дождливый холодный день, смогли б найти такой надежный кров, какой у них сейчас? Они все равно остались бы где-то посреди леса, мокрые, на какой-нибудь крохотной полянке и ночной холод мог их убить…
Что делать? Что сделать еще, чтобы они выжили в этой ужасной ситуации? Может, помолиться?..
Она рывком поднялась, сделала два шага до ствола мощной лиственницы и опустилась на колени. Обняла дерево и приникла к нему щекой, потом торопливо поцеловала теплую шершавую кору и стала шептать первое, что пришло в голову:
«Тайга, дорогая, милая тайга, помоги нам! Ради моего сына, помоги нам! Он должен вырасти, слышишь? Отпусти нас, пожалуйста, отпусти!..». Она еще что-то говорила, время от времени горячо целуя кору, остро пахнущую смолой, не замечая слез, что катились по щекам…
Дерево едва заметно качалось и ухом, прижатым к стволу, Аня слышала легкий скрип где-то внутри ствола, как будто старая лиственница тоже что-то шептала ей…
Она очнулась от порыва ночного ветерка, который прошелестел между ветвями и уронил на нее горсть влажной хвои с дерева. Прерывисто вздохнув, поднялась, нырнула обратно в нору под деревом и крепко прижала к себе сына, чтоб согреть его своим теплом.

5. День отчаяния
Плотный утренний туман пятого дня их скитания лег уже не только на болото, но и расползся между деревьев и, казалось, утопил в себе их прибежище настолько, что окружающий лес едва просматривался. Анна проснулась от холода – ни кофта, ни летняя курточка совсем не хотели греть и так, дрожа от озноба, она пыталась быстро разжечь костер, их единственное спасение теперь, поддерживающий в них жизнь. К счастью, сухая растопка, сложенная под головой, еще не отмокла, и когда костер разгорелся, она поставила в него футляр с водой, куда бросила пригоршню грибов. Она решила не будить Ваню: пусть спит столько, сколько сможет, торопиться некуда, пока лежит такой туман. Если развеется туман, они разложат костер на бережке. Анна уже пришла к окончательному решению этой ночью: они будут здесь и никуда больше не пойдут.
Уже сентябрь и летнее тепло, похоже, больше не вернется. Они не могут метаться по мокрой холодной тайге: в блуждании по лесу больше риска и неприятностей, и не видно особых преимуществ, только случайная удача. Здесь тоже мало хорошего, но они хоть могут как-то поддерживать свою жизнь…
Туман поредел только к середине дня и Анна решила прогуляться вдоль болота, несмотря на сырость. Она наклонилась к сыну:
- Ванечка, давай пробежимся в ту сторону! Мы там еще не были!
Ваня долго не соглашался никуда идти: сегодня он стал совсем вялым и равнодушным, а ведь еще до вчерашнего дня он был другим, более жизнерадостным, даже ее пытался поддерживать, утешать. Но вчерашнее разочарование с вертолетом, видимо, подкосило его морально. Анна чувствовала боль, когда смотрела на его уже чуть-чуть осунувшееся лицо и то, как он сидит перед костром, в черной от грязи одежде, сжавшись в комок, с потухшим взглядом, а когда смотрит на нее, то во взгляде его видны страдание и, как ей казалось, упрек. Она решила, во что бы то ни стало, расшевелить его, разбудить в нем интерес к жизни.
Ей тоже было не очень хорошо: от постоянного холода разболелись колени и шея, тянуло мышцы на ногах. Утром ходила как краб, боком и расходилась только после ходьбы и согревания перед костром.
Они вышли на край болота и пошли на юг: может, набредут на орехи или соберут хорошие грибы. Через метров триста они действительно нашли несколько крепких крупных подосиновиков, светивших красноватыми шляпками среди серого мха и бурой подвядшей травы. Ваня молча вырвал их из земли и сложил в свой рюкзачок. Скоро они окончательно промочили ноги и Ваня начал потихоньку подвывать от холода.
- Все, сына, мы возвращаемся! Побежали, погреемся возле костра! – и они повернули обратно.
А через несколько шагов Аня заметила под ногами кое-что, что заставило ее сердце забиться сильнее: это была тропка, не очень заметная среди опавшей хвои и кустов, но обозначавшаяся характерной утоптанностью! Сколько хватало глаз, тропа явно обозначалась не только на земле, но и среди деревьев: ветви были оборваны на высоте человеческого роста и Анна сделала вывод, что это не звериная тропа.
Она прошлась немного по ней, обшаривая ее взглядом на несколько метров вперед и боясь поверить в свою удачу. Тропа вела их вдоль болота на юг и на север, и скоро Анна увидела сбоку какую-то черную кучку, оказавшуюся углями старого костра и парой папиросных окурков. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди: впервые они наткнулись на следы присутствия людей!
- Ванечка, смотри, вот костер, здесь были люди, - говорила она и тормошила сына, стараясь расшевелить его, - сейчас мы можем найти жилье, ты понимаешь? – хотя сама особо не верила в свои слова.
Ваня безучастно посмотрел на обгорелые ветки и угольки и поднял на мать бледное озябшее лицо:
- Мама, я замерз!
Что ему эти угольки: они несъедобны! Анна погладила его по волосам и прижала его к себе, но больше нечем было утешить и обнадежить сына. Ей хотелось побежать по тропке прямо сейчас, но они промокли, им надо согреться. Анна решила, что сегодня они никуда не пойдут, но завтра с утра вернутся!
Пока они шли обратно, Ваня жаловался, что ноги его совсем замерзли: «мне больно, мама!». Аня посадила сына под дерево, разула и ахнула: пальцы его стерты в кровь, это мокрая обувь натерла ноги. Она сунула его босые ноги к себе под одежду, прижала к животу и они долго сидели так. Она вспомнила про Робинзона Крузо и рассказала ему, как он жил один на острове, приручал животных и ему совсем не было страшно. Ваня немного отвлекся от боли и холода:
- А почему я не читал эту книжку, ее, что, у нас нет?
- Ну, это большая, серьезная книга, а ты только научился читать! Ты бы ее не одолел.
- Когда мы вернемся, я ее прочитаю! – подвел итог Ваня.
Остаток дня они провели перед большим костром на краю «их» болота. Аня без конца грела воду в закоптившимся футляре и мыла горячей водой ноги и Ване, и себе. Потом обработала ноги сыну йодом, забинтовала пальчики, натянула сухие носки.
Наконец-то они согрелись, высушили Ванину обувь, пожарили на углях грибы и пили брусничный чай. Потом Анна решила еще больше утеплить их берлогу, и они нарвали целый ворох лиственничных веток и прямо-таки забили нору ветками. Потом забились туда сами и, действительно, было чуть теплее лежать среди сильно пахнущих, чуть смолистых ветвей с нежной мягкой хвоей. «Мы уже как звери в этой норе, - думала Аня, - наверное, так медведи зимуют в своих берлогах», и улыбнулась своим мыслям. Она чувствовала себя намного лучше, чем в прошлые дни, в душе был какой-то подъем: так на нее подействовала находка тропы. И уснула в эту ночь быстро, без душевных терзаний и сомнений.

6. День поиска. Зимовье.
Утро шестого дня было облачным и необычно тихим. Воздух немного потеплел и не было даже намека на туман. Аня быстро развела костер, согрела кипяток. Ваня тоже на удивление быстро поднялся, оживление матери передалось и ему. Она проверила его ноги, заставила проглотить таблетку от поноса. Потом они вышли к болоту и направились по его краю в сторону найденной тропы.
Сначала они пошли по тропке на север, в сторону поселка, но метров через триста дорожка исчезла, затерявшись среди густых зарослей молодого лиственничного леса. Анна не посмела углубиться туда, и они повернули обратно. Теперь их путь на юг, и они будут уходить все дальше от поселка, но преимущество этого пути в том, что тропа, во всяком случае, пока, идет по краю болота и если они услышат вертолет, выбегут на открытое пространство.
…Они шли по тропе несколько часов, Ваня очень устал и они часто присаживались на мох. В конце концов, Анна просто повела его за руку, отводя торчащие ветки, чтобы они не хлестали Ваню, что-то громко рассказывая, пытаясь вспомнить смешные истории…
Ветра не было совсем и лиственницы сонно притихли. Порой тропка исчезала и Аня была вынуждена искать ее, обегать кустарники, вперив взгляд в мягкую лесную почву.
Когда они в очередной раз поднялись с земли и двинулись вперед, внезапно слева раздался сильный треск ветвей и какое-то большое темное животное ринулось в чащу, ломая кусты. Они не успели даже разглядеть его, но очень испугались. Это было страшно – встретиться вот так, один на один с сильным животным, которое в тайге – у себя дома, а они – непрошеные гости!
Они побежали по тропке изо всех сил, и Анна молила Бога про себя, чтоб это был олень или лось, а не медведь, и чтоб он их не преследовал. Хотя что-то говорило ей, что это скорее был именно медведь! Ей показалось, что он невнятно рявкнул…
Когда они выдохлись и остановились, ловя воздух губами, Ваня смотрел на нее расширенными от ужаса глазами.
Анна не могла выдавить ни слова, так испугалась, но потом все же нашла силы успокоить сына:
- Это был только лось, я испугалась сдуру, честное слово! – и ласково провела рукой по его лицу.
Этот случай как будто подстегнул их, и они из последних сил пошли вперед быстрее.

Когда впереди, в подступающих сумерках, между деревьев показалось что-то темное и большое, Анна не сразу смогла понять, что это: огромный бурелом или насыпь, но сделав несколько шагов, поняла – это дом! Сердце ее забилось, она почти потащила за собой сына, стремясь быстрее рассмотреть жилье. Тропа привела их к жилью – это естественно, и вместе с тем, это еще ничего не значит: оно может быть заброшено. Пока они поспешно пробирались вперед, Аня про себя молила Бога: «господи, пожалуйста, ну пожалуйста, пусть оно не будет заброшенным, пусть там будут люди, еда…»
И на их счастье, все говорило о том, что оно не было заброшено! Это зимовье было обычной избушкой, сложенной из подручного таежного материала – толстых лиственничных стволов, кое-как стесанных, но аккуратно сложенных в прочный сруб. Крыша кое-где обветшала, и над ней торчала железная труба, но дыма не было видно. Сбоку виднелось какое-то низкое прямоугольное сооружение, сколоченное из толстых веток, похожее на колодезный сруб. Возле низкого крыльца – конура для собаки.
Перед зимовьем земля была утоптана, засыпана древесной корой, что остается после колки дров. Обитая войлоком дощатая дверь была закрыта, но не на замок – замочные скобы перевязаны проволокой. Все это Анна замечала мельком, все ее мысли теперь были только о еде.
Анна быстро выкрутила проволоку и открыла дверь.
Внутри уже было довольно темно, хотя два небольших окна смотрели в противоположные стороны. Справа и слева вдоль стен - два просторных лежака, покрытые одеялами, между ними – стол, сколоченный из той же листвянки, а на полу между топчанами – оленья шкура. Слева от двери – железная печь, обложенная камнями, а около нее, под окошком, еще один небольшой самодельный стол, покрытый клеенкой. Жилище производило впечатление небольшого, довольно ухоженного, обитаемого, но давно нетопленого дома. Возле печи были уложены несколько поленьев.
Анна сразу начала искать еду. Скоро на полках она нашла соль, спички, пакеты с чаем, сахаром и мешочек с сухарями. Сухари сразу были вручены Ване, который схватил их, и глаза его заблестели от радости.
- Мама, как вкусно, - бормотал он с набитым ртом, - на, возьми себе!..
Анна тоже сунула в рот сухарь и продолжала поиски. Вскоре под лежаками была обнаружена коробка с несколькими мясными консервами, бутылкой масла и картошкой, а на стене висели два мешка: с мукой и отдельно с сухим молоком, крупами и вермишелью. Запасы не были большими, но давали надежду на недели, а может и на месяц жизни. Анна схватила банку тушенки и бросилась к сыну, тормошила его, не помня себя от радости:
- Ванечка, миленький, смотри, у нас есть даже мясо! Мы живем! Мы не умрем от голода! Во всяком случае, не скоро…Теперь надо найти, где тут вода…
Она оглянулась в поисках ведра, и – вот оно, за печкой.
Анна выскочила из дома и заметила еще одну тропку за домом, спускающуюся куда-то вниз, в заросли тальника, а когда спустилась, то открыла рот от удивления: внизу текла самая настоящая речка, шириной метров пять, довольно полноводная, прозрачная, та самая, которую она искала!

Печка быстро раскалилась от сухих поленьев, что щедрой рукой подкладывала в нее Аня, и по избушке пошло приятное сухое тепло…
Изможденный Ваня, с сухариком в руках, уже клевал носом на топчане, но мама тормошила его, чтоб успеть накормить. Скоро вскипела вода в кастрюльке и Анна бросила туда несколько картофелин. Потом вскрыла тушенку. На полках была простая посуда: пара тарелок, чашки, ложки.
Аня положила сыну небольшую порцию еды:
- Ваня, тебе много пока нельзя, будет плохо, так что потерпи, потом еще тебя покормлю…
- Нет, мама, положи мне побольше, ну, пожалуйста, пожалуйста, – бормотал мальчик, оглядывая жадными глазами стол, - я могу всю кастрюлю съесть…
- Этого-то я и боюсь, - отвечала мама, непреклонно унося еду на печку…
Они быстро съели горячую картошку с мясом, запили чаем с молоком, и сразу на них навалился сон. Анна еле успела отнести сына на лежак и прикорнула сама. Лежак оказался неожиданно мягким, матрац был набит сухой травой и нежный запах каких-то цветов обволакивал их обоих… Засыпая, она чувствовала себя счастливой и ей снилось что-то приятное, хорошее, кажется, они с Ванюшей опять ели, но не картошку, а красивые большие плоды…

Утром после завтрака они вышли на улицу. Вокруг была все та же тайга, но они смотрели вокруг уже другими глазами – глазами людей, над которыми не висит смертельная угроза.
Листвянки уже подергивались осенней желтизной, между ними зеленели кусты кедрового стланика. Вокруг зимовья росли небольшие березы и осинки, мелко дрожавшие своей листвой на легком ветру. Перед домом была небольшая полянка, где-то вытоптанная, где-то поросшая травой и мхом. Внизу тихо журчала речка, поросшая на мелководье длинной водной травой. Болото, по краю которого они вышли сюда, здесь кончалось и дальше, вверх по течению, русло реки сужалось, зажатое густой тайгой.
На обед Анна сварила гречневую кашу, заправив ее поджаренным сухим луком и Ванюша в полном восторге уминал ее, забыв, что вообще-то гречку он не ест…
Вечером того дня Аня согрела воду и устроила баню для сына: поставив его в тазик, поливала теплой водой, мыла голову и терла его худенькое тело намыленной тряпкой, и в который раз мысленно благодарила судьбу за их спасение. Потом, отправив его спать, с наслаждением мылась сама.

Так они прожили пару дней в каком-то смутном ожидании, что вот-вот что-то изменится, их найдут или кто-то придет сюда – ведь зимовье явно обитаемо и имеет хозяина. Но постепенно до Ани стало доходить, что их могут не найти и здесь. Они несколько раз слышали, как где-то пролетает вертолет, но всегда далеко. Их пока искали, но пройдет еще немного дней и их попросту перестанут искать, посчитав за погибших. Особенно по ночам ей было жутко от этих мыслей. Она прислушивалась к грозному шуму деревьев за окном, а потом к дыханию спящего сына и у нее кружилась голова от страха за него: она должна спасти его во что бы то ни стало! Он такой способный, умный, и вообще, он ей достался не так уж легко, когда она уже почти не надеялась ни на семью, ни на такое счастье, как сын.
Она встретила Сергея, когда ей было уже двадцать семь, и он был холост, и они сразу понравились друг другу, хотя вначале он ей показался молчаливым и замкнутым. Но они сумели найти общий язык и в этом им помогли общие увлечения – лыжи и книги. Встречаясь то на базе лыжников, то в просторном тихом зале библиотеки, они уже не упускали друг друга из виду. А потом были встречи в городе, кино и уютные столики в городских кафешках. Через полгода подали заявление в загс. То счастливое время она не забудет никогда. Что теперь с Сережей? Она была уверена, что и он сейчас не спит: ему намного хуже, чем им, ведь он не знает, что они живы! Только бы он выдержал этот кошмар.
Ворочаясь с боку на бок, она пыталась составить план, как дальше жить. Она не сомневалась, что хозяин избушки придет – ведь недаром он сделал запасы! Только, когда? Значит, надо выдержать это время и попытаться сделать тоже какие-то запасы: собрать ягоды, грибы, если повезет, поймать дичь. Значит, завтра и начнем.
Но наутро погода переменилась: дул холодный ветер, то и дело сыпал дождь. Мох и опавшая листва пропитались влагой, кусты брызгались водой. Нечего было и думать куда-то идти. Да и куда пойдешь в их легкой летней одежде и обуви?! Уже начало сентября, еще месяц осени, а может, меньше – и все, ляжет снег.
…Через несколько дней, когда они намаялись от холода, Аня решила сделать ревизию имевшейся в зимовье одежды и, в особенности, обуви, и что-то использовать для себя. Имелись две пары сапог большого размера, одни кирзовые, другие резиновые, овчинный полушубок и ватник, почти новые, старая куртка, грязный шерстяной джемпер и двое мужских штанов непонятного цвета. Все это требовало стирки и переделки.
На подоконнике, в коробке из-под обуви, среди всякой мелочи, она нашла большую «цыганскую» иглу и катушку с нитками. Здорово!
Один день ушел на стирку. Как хорошо, что рачительный хозяин припас даже мыло! Анна не могла понять, откуда здесь столько хозяйственных вещей: ведро, тазик, кастрюли, даже лопата имеется, неужели человек все это принес на себе? Наверное, все это копилось годами, решила она.
Несколько дней она перешивала одежду, безжалостно перекраивая штаны, ватник и джемпер своими маникюрными ножницами, что было очень трудно. Из перешитых штанов вышли две пары брюк, ей и Ване, а из ватника с подрезанными рукавами получилось неплохое пальто для него. Дырявый джемпер пошел на носки, рукавички и шапочки. Анна дула на свои исколотые вконец пальцы, но результаты впечатляли: у них есть теплая одежда!
Наверное, хозяин будет недоволен тем, как она распорядилась его вещами, но они должны как-то передвигаться по холодному лесу! В конце концов, когда они выберутся отсюда, расплатятся с ним.
У Вани обувь уже совсем пришла в негодность, но она отдаст ему свои осенние сапожки, хотя они тоже немного прохудились: какая городская обувь выдержит острые веточки и шишки на лесной почве! Сама будет носить мужские сапоги, как следует обмотав ноги тряпками. Далеко не уйдешь в такой обуви, но им далеко и не надо. Теперь они смогут ходить по тайге за дровами, собирать ягоду.
В кармане ватника она обнаружила карандаш и свернутую в трубочку общую тетрадь, в которой хозяин вел учет шкурок песцов, соболей и лисиц, добытых за охотничьи сезоны, а так же записывал, что нужно купить из провизии. Так они узнали, чем занимается охотник. Эта тетрадка очень обрадовала Ваню, он хотел рисовать. Аня колебалась, прежде чем отдать ему чужую тетрадь – ведь все эти записи явно не предназначены для посторонних глаз! Но потом она подумала, что неплохо бы заниматься с ним хотя бы арифметикой и письмом, а то он совсем отстанет в учебе. Решили, что они вырвут из тетради чистые листы и используют их, а саму тетрадь уберут. Из листочков Аня сшила другую тетрадку, но огорчало то, что карандаш был уже небольшой. Ваня обещал, что будет его беречь.
Теперь он был занят интересным делом, пока в избе было светло: рисовал или писал небольшие диктанты.

Они прожили в этом зимовье почти весь сентябрь. Несмотря на то, что каждую минуту Анна подсознательно ждала, что их найдут, они жили напряженной жизнью отшельников, борющихся за существование. Вдоль ручья шла заметная звериная тропа, по которой было удобно ходить, а главное, не было риска заблудиться.
Когда не было дождя, они ходили по ней до полянки, где особенно густо росла брусника. Собирать ее было легко, и они приносили полную кастрюлю ягоды. Но была проблема, в чем ее хранить. Имевшаяся наволочка немного решила задачу – заполнив ее, Анна подняла узел на крышу.
На болоте, в пойме речки, росло много голубики и морошки, и Анна варила нечто вроде джема, но без сахара, так как экономила его.
В один из погожих дней, убираясь в избе, Аня нашла за лежаком самодельные удочки. Длинные прямые удилища, сделанные из молодых листвянок, были прочными, но довольно тяжелыми. Леска была настоящей, как и небольшие крючки с грузилами и поплавками.
Несколько последующих дней они пытались ловить рыбу, как около дома, так и внизу по течению речки. Ваня с увлечением копал червей возле зимовья и добавлял к ним любых насекомых, что находил под ногами. Сначала им не особо везло: вытаскивали то придонную траву, то совсем мелкую рыбешку. Но ее тоже собирали в ведерко – пойдет ну уху. Лишь на третий день им повезло, за полдня удалось поймать трех хариусов размером больше ладони, но рыбалка утомила Анну так, что она решила удовлетвориться этой удачей. Этот вечер был очень хорошим для них: тихий и теплый, даже какие-то птички пели свои осенние песенки, а на столе лежали жареные хариусы. Ваня хрустел рыбой, смотрел веселыми глазами:
- Мама, а давай мы насушим рыбы?
- Зачем, сынок, ты что, собрался здесь зимовать?..
- А если нас не найдут?
Анна почти выкрикнула ему:
- Ты, что, не говори так! Нас обязательно найдут, мы не можем тут жить вечно, слышишь?!
Ваня пристыжено замолчал.

7. Григорий и медведица.
Был уже вечер и Анна возилась с печкой, когда совсем недалеко прозвучал выстрел, потом еще один. Анна вскинулась, Ваня вскрикнул и они оба выскочили на крыльцо. Прижав сына к себе, Анна застыла в ожидании. Через пару минут они увидели на тропке человека, который медленными неверными шагами шел к ним, прижав руки к голове. На нем была темная куртка с капюшоном, болотные сапоги. Когда он подошел ближе, они увидели, как с его рук и головы обильно капает кровь! На локте его болталось ружье.
Анна торопливо пошла навстречу, выкрикивая:
- Кто вы, что с вами?
Человек молчал, только глухо стонал и все шел к ним, и было похоже, что он почти ничего не видит и не слышит. Голова его была залита кровью, волосы слиплись в комок. Наконец он дошел до дверей, ощупью зашел, уронил ружье на пол и бессильно повалился на лежак.
Анна с Ваней тоже зашли и беспомощно застыли возле раненого.
Потом Анна пришла в себя, метнулась к ведру с водой, схватила полотенце, намочила его, приблизилась к мужчине и обратилась к нему:
- Послушайте, давайте я вам протру лицо, остановим кровь! Давайте сделаем хоть что-то!
Ее голос вывел мужчину из шока, он слегка повернул голову, попытался взглянуть на нее, но глаза были залиты кровью. Он с трудом перевернулся на спину и сказал хриплым голосом:
- Попробуй, девонька, лицо мне протри, да осторожнее!
Анна торопливо кивнула, наклонилась к нему и, рассмотрев рану получше, чуть не вскрикнула от ужаса: кожа на голове вместе с волосами была содрана полосами и бесформенной кровавой массой застыла на темени… Анна никогда еще такого не видела: кости черепа, обагренные кровью, проглядывали сквозь волосы. Она осторожно протирала лицо и руки мужчины и постепенно смогла рассмотреть его: обветренное бледное лицо с бородкой и усами, крупным носом, на вид лет пятьдесят с лишним. Один глаз заплыл багровой гематомой, другой был чуть лучше. Охотник разлепил губы:
- Дай воды!
Анна поднесла ему кружку, помогла сесть.
- Кто вы? – спросила она.
- Охотник я, Гриша, хозяин этого зимовья… - немного помолчал, потом хрипло продолжал сквозь зубы, преодолевая боль, - достала все-таки меня, профура косолапая… знал ведь, нельзя в тайгу без собаки… - он опять прижал руку к голове. Потом взглянул на нее, на Ванюшу:
- А вы что тут делаете? Грибники что ли?..
- Да, грибники, я – Аня, это сын мой Ваня, - проговорила Анна сдержанно: она видела, что раны его кровоточат и твердо решила пока ничего ему не говорить, а сначала хоть как-то помочь, - есть у вас аптечка?
- Посмотри на подоконнике…
На подоконнике она нашла пузырек с перекисью, начатые упаковки бинта и ваты, да коробочку с аспирином, углем, цитрамоном. Больше не было ничего. У нее самой был йод, но для таких ран он не годится…
Намочив вату перекисью, она осторожно начала протирать кожу вокруг страшных ран на голове охотника. Ему нужен был врач и нормальная медицинская помощь, что она тут сможет сделать?! И какую повязку ему положить, с такими ранами? Григорий терпеливо сидел, потом заговорил:
- Послушай, девонька, ты должна поправить там все, поняла? – мужчина посмотрел на нее здоровым, незаплывшим глазом, - уложи кожу на место, сможешь?
Анна похолодела – она никогда не делала ничего подобного, это ведь как операция, ей было страшно, да и ему будет очень больно!
- Нет, дядя Гриша, я не смогу,– вырвалось у нее, - ведь это будет больно, как вы выдержите?!
- Да уж как-нибудь, - Григорий скривил губы, пытаясь улыбнуться, - что делать, черепушку-то надо прикрыть… сдернула кожу, лярва рыжая…
Анна тщательно вымыла руки, протерла пальцы йодом и наклонилась над охотником. Она осторожно сдвигала полоски кожи с волосами с темени назад к затылку, и они опять начали кровоточить. Сердце ее сильно билось, руки подрагивали, так ей было жалко Григория, а он сидел, сжав зубы, собрав волю в кулак, только шипел и крякал.
- Да не жалей ты, - крикнул он в конце концов, - быстрее давай!
Анна расправила последние кусочки кожи, еще раз протерла волосы перекисью и перевязала всю голову бинтом. Охотник бессильно опустился на лежак.
Скоро стемнело совсем и они зажгли лампу. Ваня сидел за столом, что-то рисуя на листочке и время от времени посматривая на лежащего Григория, Анна готовила ужин. Потом она налила супу в тарелку, подсела к Григорию, тронула его за плечо:
- Дядя Гриша, садитесь, поешьте немного…
Григорий со стоном сел, посмотрел на нее, мотнул головой:
- Нет, не хочу пока… Чаю только сваргань… сладкого…
Пока они ели, Григорий тянул из кружки чай, посверкивая глазом из-под белой повязки, потом проговорил:
- Похоже, ты та самая бабенка с дитем, что пропала в тайге месяц назад?..
Анна поперхнулась супом:
- Так вы про нас знаете? Да, мы те самые, нас еще ищут?
- Говорят, всем поселком искали, и вертолет был… Алексей с твоим мужем, да еще много народу. А как щас, не знаю, времени уже много прошло. Я не искал, вчера только узнал про все это, был на строительстве дороги. Приехал вчера в Богучаны, а сегодня вот сюда подался, на зимнюю охоту… - он горестно вздохнул и тут же закашлялся.
Анна забыла про еду.
- Расскажите, дядя Гриша, что случилось, где на вас напал медведь?
- Да где, вот тут прямо, за поворотом! – он сердито махнул рукой в сторону двери, - эта зараза еще в прошлом годе на меня кидалась! Да со мной Цыган был, а он сурьезный кобель, меня в обиду не даст! – он замолчал, опустил голову и осторожно вытер глаз рукавом, - сдох он весной, и я как бы осиротел… - немного помолчав, Григорий продолжил:
- Я эту медведицу еще тогда мог подстрелить, да пожалел, с ней малый был, еще сосунок… Цыган тогда вцепился ей в пятки, потом в ляжки, куснет и отпрыгнет, куснет и отпрыгнет, а медведица за ним, так и крутились на поляне. А сосунок забрался на дерево и блажил во всю мочь, - Григорий впервые улыбнулся, показав крепкие прокуренные зубы.
- А что дальше было? – с жадным любопытством спросил Ваня.
- Что было.. сбежала косолапая, не выдержала моего Цыгана. Она со мной за территорию воюет, у нее тут где-то берлога. Да вишь, сегодня я внезапно вышел на нее, она и поперла, шалава толстож…ая!..
При этих словах Ваня прыснул, весело посмотрел на мать, а она в ответ нахмурилась ему.
- И что теперь делать, Григорий? Она ведь тут где-то бродит?
- Да вряд ли… Я вломил ей в грудь хорошей картечью, думаю, что уже сдохла… А медвежонок с ней был, уже большенький, подросток.
Он опять лег, обессилено прикрыл глаза и больше они не разговаривали. Анна уложила сына, прилегла рядом, а мысли скакали от запоздалого страха: надо же, почти месяц они ходили тут везде, не зная, что это медвежья вотчина! Какому риску они подвергались… А теперь, если бы не медведица, все было бы намного проще и легче, Григорий им бы помог выбраться отсюда. Что теперь делать, неизвестно…

Утром она проснулась от кашля охотника. В избе за ночь заметно похолодало, а на улице опять шел ледяной дождь и лес шумел под порывами ветра. Она встала, разожгла печь, сварила кашу, вскипятила чай. Потрогала за плечо Григория: «Вставайте, попейте чаю, поешьте».
Мужчина медленно сел и сидел некоторое время, шевеля пальцами ног и дыхание его было надсадным.
- Как вы себя чувствуете, дядя Гриша? – обратилась к нему Анна.
- Дело дрянь, помяла она меня основательно. Что там скальп, это ерунда, заживет, а вот грудь болит, это да.
Он медленно обулся, взял полотенце, и, держась за грудь, вышел на улицу. Анна вздохнула, на душе было тяжело: «человеку срочно надо в больницу, что здесь с ним делать?»
Вернувшись, Григорий сел за стол, медленно и молча поел. Потом лег на лежак, закурил и обратился к Ане:
- Слушай, Аня, что скажу тебе… не знаю, что будет дальше… Мне, конечно, надо уходить в поселок и уйду, как только смогу. Но дело мое плохо, кровью я харкаю, может ребро сломанное легкое пропороло… Слушай внимательно… сейчас пойдем посмотрим медведицу, и если она не сдохла, ты должна ее добить и освежевать на мясо, поняла?
Анна подумала, что ослышалась, настолько дико было то, что говорил охотник:
- Что, освежевать медведицу?! – она выронила из рук ложку, которой мешала в кастрюле.
Григорий невесело усмехнулся:
- Ты хочешь своего мальца спасти и сама не подохнуть с голоду? На меня не смотри, вишь, какой я… а Степа, балда, еще неизвестно, придет или нет, у него семь пятниц на неделе. Ты видела, сколько у нас продуктов? На бруснике не проживете… Я ведь на вас не рассчитывал и вообще я должен был еще подвезти продуктов на олене, с каюром договорился… Да теперь весь план жизни полетел! – он безнадежно махнул рукой, - а если я не смогу вам помочь? Если я не дойду или тут вон копыта отброшу, а?
Он затушил беломорину, лежал некоторое время молча. Аня тоже молчала, переваривая услышанное и не веря до конца в серьезность замысла Григория насчет медведицы. Но он был настроен серьезно. Попросил достать из ящика большой охотничий нож и долго точил его, пробуя лезвие пальцем.
- Дядя Гриша, может, просто уйдем все вместе сегодня, а? – не выдержала Аня и посмотрела на него с мольбой. Григорий покосился на нее и невесело усмехнулся:
- Я об этом думал тоже… да не годится это, риск большой с вами. Малец не выдержит, к бабке не ходить, погляди, во что он обут? Почитай, разутый. Да и ты в чем пойдешь? Идти-то долго, да без дороги, а тайга сейчас мокрая, холодная, промокнет твой малец и тут же замерзнет… Я его не понесу и ты не сможешь. А главное, если я не смогу идти, что вы будете делать? Опять же и заплутаете… нет, девка, не возьму я вас, тут останетесь.
Он помолчал и заговорил опять:
- У меня коптильня есть, небось видела, в прошлых годах коптил и кабанятину, и лосятину, а то тут не выжить. Охота, она, милые, не всегда получается – запас иметь край как надо! Вот ты и закоптишь мясо, его много будет, ежели что, сможешь и зиму продержаться, – он с кряхтеньем поднялся и начал обуваться.
Анна похолодела при его словах насчет зимовки, так стало тоскливо и жутко. Григорий тем временем надел полушубок и повернулся к ней:
- Давай, девонька, собирайся, ружжо возьми.
Анна покосилась на сына, увидела его глаза, устремленные на нее и подумала: «а если все так получится, как Григорий говорит? если мы тут останемся?..» Она готова ради сына пойти на все, убить любого зверя, если надо, сделать любую работу! Отбросив сомнения, встала с лавки, взяла ружье и сорвала с гвоздя куртку.
Ваня тоже соскочил и с мольбой схватил ее руку:
- Мама, я тоже хочу посмотреть, ну, пожалуйста, пожалуйста…
Она прижала его к себе, прошептала на ухо: «ты пока остаешься здесь, будешь поддерживать огонь в печке, я потом тебя позову», и, чмокнув в щеку, вышла за дверь.
Дождь перестал, но стало еще холоднее. Они медленно шли по размокшей, еле заметной тропинке среди осин и листвянок, Григорий впереди, она сзади, с сильно бьющимся сердцем и прижатым к боку ружьем.
«Господи, неужели и это еще мне предстоит?! не думала, что когда-нибудь опять возьму в руки ружье…». Но вместе с тем ей очень хотелось посмотреть на «косолапую профуру», она никогда не видела медведя вот так близко.
Через метров сто, среди стволов, на земле показалось что-то овальное, большое и темное, и стало видно, что это и есть медвежья туша. Но тут же они поняли, что медведица еще жива: она взглянула на них мутноватым, уже почти незрячим взором. Они подошли и увидели, что из пасти медведицы капает кровь и под грудью мох и земля пропитались кровью. Мех ее был не полностью бурым: на загривке и дальше вдоль спины шла светлая, рыжеватая полоса и Аня поняла, почему Григорий называл ее «рыжей лярвой».
Но тут из-за тела медведицы, с другой стороны, высунулась еще одна медвежья морда меньшего размера, с довольно большими торчащими ушками, круглыми темными глазками, в которых читалось такое потешное изумление, что в менее драматичной ситуации Анна бы рассмеялась, но тут было не до смеха. Медвежонок привстал на задние лапы, еще мгновение смотрел на них, приоткрыв рот, а потом с коротким рявканьем бросился прочь в заросли кедрового стланика. Медведица с трудом повернула голову в его сторону и долго смотрела вслед, потом шумно вздохнула (или выдохнула?) и, положив голову на лапы, замерла. Ане показалось, что из глаза ее покатилась слеза.
Она вопросительно посмотрела на Григория: «что делать?», он повел рукой: «не торопись». Они подождали еще немного, медведица не шевелилась.
Вытянув дуло ружья, Аня дотронулась до ее шкуры, потом провела по голове. Медведица не шелохнулась, похоже, была мертва. Анна вспомнила о медвежонке и у нее заныло в груди: «бедный звереныш, что теперь с ним будет…»
Григорий подошел к медведице, медленно наклонился, провел рукой по загривку:
- Эх, косолапая, наделала ты делов… – крякнув, он осторожно почесал свой забинтованный затылок, затем обернулся к Анне, - Ну, Аня, держи вот веревку, ты привяжи ее за переднюю лапу, я – за заднюю, будем переворачивать на спину, - и Григорий кинул ей веревку.
Потом они тянули эти веревки, заведя их за стволы ближайших лиственниц для удобства. Было видно, как трудна эта работа для Григория, он морщился от боли, держась за грудь. Медвежья туша долго не поддавалась и чувствовалась тяжесть ее откормленного большого тела. Наконец, медведица легла на спину, и Анна увидела ее живот, покрытый бурой шерстью, не такой густой, как на спине и боках, небольшие соски, чуть торчащие из меха. В таком виде медведица выглядела хотя и мощной, но совсем беззащитной и чем-то напоминала большую собаку, легшую на спину, чтоб ее погладили.
Григорий исчез за деревьями и вернулся, волоча большой рюкзак.
- Возьми, Аня, отнеси, вчера уронил…
Анна с трудом забросила на спину рюкзак и пошла за посудой для мяса. Ваня поджидал ее и все-таки увязался.
- Только посмотришь и уйдешь, понял? – строго внушала ему Анна, а взволнованный Ваня только торопливо кивал.
Он гладил медвежий мех и в глазах его стояли слезы. Потом мама погнала его домой.
Григорий достал нож:
- Начинай, девонька, от горла, вонзай нож, не боись, проколи шкуру и веди нож вниз, к животу, лезвием кверху. Да аккуратнее, оно очень острое!
Сильно волнуясь, Анна подступила к медведице, наклонилась и, глубоко вздохнув, вонзила нож в медвежье горло…

Весь этот день они разделывали тушу. Вернее, разделывала Аня, а Григорий говорил, как и где отрезать. И тазик, и ведро скоро заполнились темным, сильно пахнущим и парившем в прохладном воздухе мясом. Отнеся все это к коптильне, Анна подвесила куски на крючья. Ваня получил задание наломать осиновых веток, Григорий разжег огонь.
…Вечером в кастрюле кипел бульон из медвежьего мяса, а Григорий вытопил себе «нутряной жир».
- Ну, будем лечиться, - с удовлетворением говорил он, - может, и полегчает…
Когда они сели за ужин, Григорий открыл рюкзак и достал оттуда буханку белого хлеба, сгущенку, чай и еще много пакетов с крупой, вермишелью, сахаром, даже упаковку печенья, которую тут же вручил Ване. Ваня с восторгом схватил угощенье и целый вечер не было человека счастливее его, а на щеках появился румянец то ли от сытной еды, то ли от печки, что топилась целый день.
Следующий день тоже прошел в трудах. Утром Анна подняла под крышу уже закоптившиеся куски, укладывая их на брезент, а их место в коптильне заполнила новыми порциями. Было ясно, что все мясо не удастся закоптить, его было слишком много, и Аня посыпала солью свежие куски и развешивала на веревку между стропилами. Мух уже давно нет, и скоро наступит мороз, им удастся сохранить мясо.
Она уже разделывала зверя самостоятельно, отрезая самые мясистые части и таская увесистые ведро и тазик. Разрубала суставы топориком, еле поднимая тяжелые кости. Эта мясницкая работа была ей противна с самого начала и она делала ее, собрав волю в кулак. И если бы не Григорий, она бы многое просто закопала. Но он строго следил, чтоб ничего не пропало.
- Это тебе не магазин, девонька, - говорил он, назидательно подняв палец и одновременно подкладывая осиновые дрова в коптильню, - не сходишь, не купишь, в тайге каждый кусок на вес золота, от него жизнь зависит. Да и медведку жалко, зря, что ли, она нам свою жизнь отдала…
«А он странный, этот Григорий, - думала Аня, - соболей и песцов таскал на продажу, не жалел, а вот медведицу жалеет… Может, просто привык к ней, как к соседке».
Когда от медведицы остался только скелет, Анна вырыла под ним не очень глубокую яму и прикопала остатки. Тяжелую шкуру они с Ваней кое-как дотащили до зимовья и, по совету Григория, густо обмазали изнанку солью.
- Высушишь ее на улице дня три, стряхнешь соль да постелешь на полу в избушке. Хотя по уму, ее надо размочить с солью да уксусом, потом соскрести жир ножом, да разминать, пока мягкой не станет, - рассказывал он, - да вам все равно это не по силам!
Медвежонка они за это время так и не увидели, но время от времени слышали его обиженный рев то с одной стороны, то с другой. Он шатался рядом и звал мать, но не осмеливался приблизиться к людям. Ваня очень жалел его.
- Мама, а давай назовем медвежонка Сиротинушкой?
- Ну… зачем так уж жалостливо, Ваня? Он скоро привыкнет и забудет маму. Может тогда Рёвой, хочешь?
- Давай! Пусть тогда будет Рёвушкой!
На том и порешили.
Вечером Ваня скромненько подсел к Григорию: он явно хотел поговорить с ним, но немного стеснялся.
- Дядя Гриша, а что будет с медвежонком теперь?
Григорий приподнялся, погладил его по голове:
- Не боись, Ваня, он сам проживет, ему полтора года, даже больше.
- Но это же так мало! Я в полтора года только ходить научился!
Григорий с Анной рассмеялись, но Ваня был серьезен.
- Его полтора года, малец, как твои пятнадцать, - наставительно говорил Григорий, - была б медвежья школа, он бы ее в два года кончил!
- А потом что?
- А потом – от мамки вон и – шасть в тайгу, корми себя сам!
Ваня приуныл и прошептал: «ужас…». Потом оживился:
- Дядя Гриша, а почему вашу собаку Цыганом звали?
Григорий опять прилег, помолчал, потом начал рассказывать:
- Я его кутенком взял, черненький такой был, с белым халстуком, круглый, как калач. Бывало, подойдет к столу, когда мы едим, протянет лапу и так и сидит, чертенок, просит. Дочка моя, Катька, тогда школу заканчивала, говорит, давай назовем его Цыган: черный и попрошайничать любит… Так и пошло…
- А потом тоже все время просил?
- Не-а, потом он, ой какой гордый стал, сурьезный, к столу никогда не подойдет, лежит, отвернувшись… Да и дома редко бывал, в конуре жил… Я ему такую теплую конуру смастерил, мама не горюй, да сторож из него был, прям скажем, никакой, нраву добродушного… Лайки все такие.
- Так он лайка был?
- Да в обчем, не совсем… Когда-то, очень давно, в тридцатые-сороковые, в здешних местах был лагерь для политических, а у конвойных были овчарки…Потом, как Сталин помер, лагерь-то свернули, а многих собак побросали. Вот они в Богучаны-то и подались, ну, те, что уцелели, не сдохли. Разбавили они наших лаек да дворняг. Цыган был здоровый да умный, как овчарка, а статурой больше на лайку схож – с широкой грудью, хвост кольцом. А как охоту любил, тайгу, как сюда выберемся, летом его кормить не надо было – сам себя снабжал: бурундуков умудрялся ловить, белок таскал…А уж как мне помогал…
Григорий тяжело вздохнул, закашлялся, но Ваня и не думал отступать, хотя мама уже делала ему знаки, чтобы он оставил дядю Гришу в покое.
- Дядя Гриша, а почему он умер?
Григорий закурил, потом нехотя отозвался:
- Старый он уже был, тринадцать годков… да весной в поселке мор был у собак – чумка, Цыгана тоже не обошла, хотя раньше его ничто не брало…эх, старость никому еще пользу не принесла…- он закашлялся.
Анна не выдержала:
- Ваня, хватит, дяде Грише трудно разговаривать! Иди, садись за стол, поешь ягод!
Григорий провел ладонью по Ваниной макушке, его здоровый глаз растроганно заблестел:
- У меня у самого внучка такого возраста, в третий класс пошла, да дочка опять на сносях, под Новый год должна родить… говорят, внук будет на этот раз, - он шмыгнул носом, отвернулся, - страсть как увидеть хочется… да не знаю, удастся ли…
Аня застыла от его слов, произнесенных со сдержанной болью и какой-то безнадежностью. Ей почему-то казалось, что охотник – одинокий мужчина, но раз есть дочка и внучка, значит он человек семейный. Она повернулась к нему:
- Конечно, увидите, даже не сомневайтесь. А где ваша жена? Жива-здорова?
Григорий осторожно прилег на свой тюфяк, поправил свернутую куртку под головой и только потом ответил:
- Весной было пять годков, как Лида моя ушла на тот свет… - он вздохнул, отвернулся к стене и еще что-то сказал, но Анна расслышала только слово «диабет». Она тихо сказала: «извините…» и на этом разговор закончился. Они еще немного посидели с Ваней, пошептались на разные темы и тоже легли.
За окном сегодня особенно грозно шумел ветер в верхушках деревьев, кажется, собиралась метель. Ее ледяное дыхание проникало в избу, выдувая тепло из щелей, которых в таком жилище полным полно.

8. Уход надежды.
Утром Аня проснулась от возни в зимовье: приоткрыв глаза, увидела, что за окном только начинает брезжить и в полутьме Григорий собирает рюкзак. Она привстала:
- Дядя Гриша, вы что, уже уходите?
Охотник ответил надтреснутым слабым голосом:
- Да, девка, пойду я, пока на ногах стою. Боюсь, потом хуже станет и вовсе уж не уйду…
- Подождите, я вам сделаю горячего чаю, да термос налью!
Она зажгла лампу, быстро оживила печку, поставила чайник.
- Давайте я вам повязку сменю на голове, еще раз обработаю рану, бинт еще остался!
Григорий покачал головой:
- Нет, Аня, и так хорошо, голова почти не болит. Пусть теперь в больничке посмотрят, что и как…
Он быстро поел, попил чаю, засунул в рюкзак термос, поблагодарил. Надел полушубок, повернулся к ней:
- Ну, Аня, пойду я, извиняйте, если что не так. Ружжо не беру, тебе оно нужнее. К речке олени и кабарошки ходят, если что, стреляй без сумниву. Но когда уходить будешь, забери ружжо. Куртку оставлю, одевай, в дождь оно хорошо.
Анна слушала, кивала, а на душе была темная печаль: ужасно не хотелось опять оставаться одной. А с Григорием было так спокойно и надежно…
Он медленно, сгорбившись, уходил по тропинке меж осинок, в правой руке – посох, за спиной – почти пустой рюкзак. Анна долго стояла на пороге, провожая его взглядом и на душе было тяжело.

Когда Григорий вышел на брошенную лесосеку, ранние осенние сумерки уже легли на землю и было почти темно. По старой тракторной дороге мела поземка длинными косыми полосами, а вдоль дороги уже тянулись небольшие снежные наносы, зачатки будущих сугробов, и от них срывались тонкие снежные крылья, крутясь в воздухе и вновь оседая под деревьями. Лес сдержанно гудел, слегка раскачиваясь верхушками крон.
«Немного уже осталось, - думал Григорий, глядя вдаль, - километр до дороги, да по дороге семь, но как их пройти-то, господи боже мой …». Он еле шел, боль в груди становилась невыносимой. Он дрожал под пронизывающим встречным ветром, который проникал под полушубок, морозил лицо. Пройдя метров двести, Григорий остановился и покачнулся, тяжело, со свистом дыша. За день он прошел километров десять, по густейшей тайге, с непрерывной болью, то и дело останавливаясь. И почувствовал теперь, что больше не может идти, ему нужен отдых, иначе свалится прямо здесь. Потом он пойдет дальше.
Медленно сошел на обочину и углубился в лес. Тут уже было легче, ветра почти не было, снег сыпал мелкой крупой. Выбрав небольшую полянку, потихоньку насобирал лиственничного сушняка, развел большой костер. Потом наломал еловых веток и, скинув рюкзак, достал термос. Напившись горячего чая, лег возле костра спиной к огню. Блаженное тепло охватило его, и боль как будто ушла, растворилась и затаилась в глубине тела.
«Только не спать, старый ты дурень, - говорил он себе, - и так уже наломал дров…», но тут же закрыл глаза.
За свою охотничью жизнь он пережил многое, и ночевка в зимнем лесу не была диковинкой. Бывало, ночевал в жестокий мороз возле костра, и не боялся заснуть. Правда, всегда серьезно готовился к ночевке, разводил длинный костер с бревнами, плотно ел и с ним всегда был Цыган, и они грели друг друга. Как правило, он таскал с собой кусок брезента, из которого сооружал косой навес перед костром или просто набрасывал сверху на спальник.
Но сейчас все было по-другому: внутри него поселилась слабость и как будто что-то очень важное ушло из него. Он гнал мысли о смерти: ему умирать никак нельзя, он должен дойти – двое беспомощных людей ждут его помощи…
Как только рассветет, он сразу пойдет дальше…
Пару раз он приходил в себя, делал попытки сесть, но жестокая боль тут же впивалась в грудь и он со стоном ложился опять.
Григорий лежал с закрытыми глазами, то засыпал, то просыпался, и уже не очень отдавал себе отчет, где находится и что делает тут, на снегу, возле угасающего костра. Сознание туманилось, и перед его мысленным взором вдруг возникла детская босоногая фигурка в красных шортах, его маленькая Катька, а вокруг был жаркий летний день на берегу Ангары. Солнце жарило вовсю, а Катька все бросала и бросала камешки в медленные речные волны, шлепая по мелководью, и тут вдруг откуда-то выбежал Цыган и тоже зашлепал по воде, дурашливо вскидывая лапы…
По щеке Григория скатилась теплая капля, то ли слеза, то ли стаявший снег и он успел прошептать: «Катя…Цыган…», прежде чем окончательно провалился в забытье.
…Ближе к утру по дороге прошли два лесовоза, но охотник их не слышал.

Пасмурное утро было уже по-настоящему зимним, ночная метель покрыла землю тонким белым ковром. Ветер стих и тайга торжественно молчала.
На месте ночевки человека костер давно потух, а самого его наполовину занесло снегом, лишь контуры тела выделялись неясным силуэтом. Отчетливо видна была только рука охотника, вытянувшаяся из рукава полушубка. Крепкая мужская кисть с темной огрубевшей кожей и плоскими от работы ногтями, спокойно лежала теперь на снегу, переделав свои земные дела…
Пестрая кедровка слетела с ветки лиственницы, подошла вразвалку к лежащему человеку, клюнула рукав полушубка и, резко вскрикнув, как будто испугавшись своей наглости, взмыла вверх и скрылась среди деревьев.

9. Таежная жизнь продолжается.
Когда Анна вышла утром после метели на крыльцо, то увидела, что тайга вокруг изменилась до неузнаваемости: деревья облетели напрочь, желтые листья и хвоя перемешались со снегом и лес вокруг стал почти прозрачным. Этот молчаливый черно-белый лес словно снял красивое осеннее покрывало и предстал в своей аскетической наготе. Птиц не слышно и серое небо обложено тяжелыми тучами, готовыми просыпаться снегом. У Анны сдавило горло: то ли холодный воздух перехватил дыхание, то ли пейзаж навеял зимнюю тоску и безнадежность. Сколько им еще тут быть?..
Следующие три дня прошли в ожидании. И хотя они оба были постоянно чем-то заняты в избе, все равно прислушивались к малейшим шорохам и звукам, доносившимся снаружи. Но так никого и не дождались.
К концу четвертого дня после ухода Григория Анна поняла, что случилось непоправимое. Она рассчитала, что за ними придут через два-три дня, скорее всего, к вечеру. Не может быть, чтобы Леша так медлил! Если до сих пор никого нет, значит, Григорий не дошел. Его сгорбившаяся фигура с посохом в руке, медленная неуверенная походка, когда он уходил, стояли у нее перед глазами, и каждый раз она чувствовала отчаяние от собственного бессилия.
Пятый день ожидания был для нее очень тяжелым: несколько раз она выходила из дома, приваливалась к стене зимовья лбом и беззвучно плакала, стараясь, чтоб Ваня не заметил. Что теперь делать, что?..
Только к вечеру, когда она увидела, что дров и воды в избе почти не осталось, а в печке стынут угли, она взяла себя в руки. Они с Ваней оделись и пошли за водой, потом в лес за валежником.
- Мама, скоро за нами придут? – Ваня обернулся к ней, держа в руках охапку хвороста, посмотрел своими серыми глазами, в которых были надежда и любопытство.
- Сына, я пока ничего не могу тебе сказать, я не знаю! Не мучай меня, пожалуйста… и выйди из лужи, сапоги промокнут!
- Да они уже давно мокрые, мама! – беззаботно отвечал мальчик.

Опять пришли одинокие дни и вечера, когда в целях экономии быстро тающего керосина в лампе, они вынуждены были рано ложиться спать. Уже в семь вечера в доме была непроглядная темень, освещаемая только сполохами огня в печурке. Чтоб было светлее, она пробила еще одну большую дырку в дверце печки и теперь сквозь нее на бревнах плясали веселые отблески огня, привораживающие взгляд и они с Ваней беседовали на лежаке, глядя на эти зарницы.
- Мама, а что будет с Рёвушкой, когда мы уйдем?
- Наверное, ляжет спать на всю зиму…
- А где?
- В берлоге.
- А где у него берлога?
- Не знаю, но думаю, недалеко, помнишь, дядя Гриша говорил?…
Ваня вздыхал, его очень беспокоило, что будет с Рёвушкой, когда не будет их.
«Господи боже мой, - думала его мама, - лишь бы уйти отсюда в конце концов, а что будет с Рёвушкой, мне уже все равно».
На следующий день они как раз увидели Рёвушку: он ходил возле берега и что-то вынюхивал, трогая лапой мох, где они когда-то выпотрошили несколько рыбок. Он был упитанный, какой-то весь круглый, похоже, не голодал. Вдоль спины у него шла светло-коричневая полоса, как у матери. Увидев их, медвежонок, по своей привычке, негромко рявкнул, неторопливо затрусил и засел в кустах, жалобно ворча. Он их уже не боялся.
Высохшую, затвердевшую шкуру медведицы Аня прибила к стене возле лежака, где они спали, и сразу стало теплее лежать: струйки сквозняка из щелей их больше не морозили, и было так здорово погружать пальцы в густой мех.
Ваня, в конце концов, привык к таежной жизни, для него самое главное было то, что мама рядом, и даже больше, чем в городе. Она была с ним все время и это искупало все. Он был еще в том счастливом возрасте, когда главный человек в твоей жизни – это мама, и ее присутствие освещает твою жизнь и наполняет ее смыслом.
Пока было светло, он сидел за столом и писал упражнения по грамматике под диктовку Анны, занятой то приготовлением еды, то починкой одежды. Он украдкой слюнявил кончик единственного карандаша, чтобы тот лучше писал, но это мало помогало. После диктанта она ему задавала упражнения по арифметике, то и дело наклоняясь к нему и показывая, как умножать или складывать столбиком. Уже наступил октябрь и световой день неумолимо сокращался, а вместе с ним те дела, которые можно еще делать.
Дни потянулись, как раньше, до прихода Григория, но угроза голода уже не висела над ними. Один раз в два-три дня Аня лезла на крышу за мясом, обрезала, сколько надо, ножом от висящего медвежьего окорока или лопатки. Потом дома, на столе, тщательно обрезала черную копченую корку и мелко резала дальше, сначала на тонкие ломти, а потом на совсем маленькие кубики. Получался почти фарш грубого помола, куда она добавляла муки, сушеного лука, чуток сухого молока. Из этой массы лепила котлеты и жарила на сковороде. Отдельно варила бульон из костей, куда крошила немного картошки для вкуса. Запасы картофеля были совсем невелики и Аня экономила его изо всех сил.
Получалось вкусно, но приходилось есть такой суп и котлеты изо дня в день. Крупы уже кончились, но есть еще мука и вермишель.
Почти каждый день Анна делала лепешки и пекла блины. Лепешки съедались как хлеб, а блины она начиняла брусникой и голубичным джемом. Ваня их ел с удовольствием.
Световой день Анны был заполнен до предела: приготовление еды, заготовка дров, просушка промокших сапог и занятия с Ваней. Она не помнила уже, что там дети проходят во втором классе по арифметике, но решила, что Ваня должен вызубрить таблицу умножения и действия с двузначными числами. В конце концов, Ваня научился легко складывать и умножать, делил и вычитал. Анна устало садилась за стол, смотрела на макушку сына, склонившегося над тетрадкой и шевелившегося губами от усердия, и испытывала разные чувства.
«Надо признаться себе, что мы здесь надолго, - думала она с тоской, - теперь мы отданы на произвол судьбы… буду молиться, чтоб пришел этот Степан, о котором говорил Григорий… и надо быть готовыми к зимовке…»
Прошло полмесяца после ухода Григория. Поздняя осень то сыпала снегами, то холодными дождями. Особенно жуткими бывали ветреные ночи, когда вокруг со скрипом шумели деревья и ветер гудел в трубе. Дым из печки время от времени выползал в избу и клубился под закопченным потолком… Анна поплотнее закутывала себя и сына одеялом, чувствуя на лице легкие движения прохладного воздуха, идущие от двери.
Но бывали и солнечные холодные дни, и тогда Анна с сыном шли в лес за валежником или просто гуляли по тропе, по замерзшей хрустящей траве. Как-то обнаружили полянку замерзшей брусники и собрали ее всю. Место, где Анна разделывала медведицу, она старалась обходить. Рёвушку они не видели и не слышали уже давно, медвежонок куда-то исчез.
Дни проходили за днями, и чем бы Анна ни занималась, она неотступно думала о том, что делать, как выбраться из этого таежного капкана. И она вспомнила фильм, в котором герои, попавшие на необитаемый остров, писали на песке «хелп», что означает «помогите». Что, если как-то подать знак, который будет виден с воздуха? Ведь тут пролетают вертолеты! Но какой знак? Пляжа здесь нет, полянка перед домом небольшая, но можно выложить слово «спасите» тонкими стволами деревьев!
На следующий день они с Ваней занялись этим: она срубила несколько тонких стволов листвянки длиной около трех метров и вдвоем они сложили на мерзлой траве полянки перед зимовьем «СПАС», больше букв не поместилось. Получилось не очень понятно: что это за «СПАС», люди могут не понять! Аня решила укоротить длину палок и выложить полное слово. Они провозились целый день, но легли спать в приподнятом настроении, ведь появилась надежда.
Целую неделю они аккуратно обходили выложенное слово, часто прислушивались, не слышно ли вертолета, но пока все было тщетно, а в один из дней началась метель и, выглянув на улицу, они увидели, что их спасительное слово уже занесло снегом. Чистить надпись не имело смысла, пока мело. Вот так и эта идея оказалась не очень хорошей.
А еще через пару дней Анне приснился сон. Как будто они с Сережей плывут по ярко-зеленому морю на яхте под сверкающими белыми парусами. Веселый муж держится за косой парус, как показывают в фильмах про яхтсменов, его сносит тугим ветром вместе с парусом, но он его не выпускает, смеется и что-то кричит ей. Аня напряженно прислушивается сквозь ветер, пытаясь понять, и слышит: «принеси простыню, Аня, надо поставить еще один парус!..». Она проснулась и долго лежала в темноте, вспоминая дорогое лицо и думала: «какой парус, какая простыня…никогда не была на яхте, приснится же такое..», но потом внезапно села, осененная новой мыслью. А что, если вывесить простыню, как белый флаг, на крышу?!.. его будет видно с вертолета! Как ей это не пришло на ум раньше?..
Весь следующий день она шила белый флаг. Правда, простыней в этом доме не было, но был вкладыш в спальнике Григория. Она сшила из него полосу ткани, размером почти с простыню. Ваня приставал к ней, расспрашивая, но она не хотела пока ему ничего говорить. Может, и не получится ничего? Хоть бы завтра была тихая погода, чтобы повесить.
На следующий день флаг был вывешен. Крепкую тонкую лиственницу с белым полотнищем Анна с большим трудом прикрепила к стропилам там, где на крыше была дыра, и флаг сразу же забился на ветру.
– Мама, надо было написать на нем «спасите наши души»! – кричал Ваня, размахивая рукавами своего смешного пальто-телогрейки, - мы с тобой теперь как на необитаемом острове!
Анна улыбнулась ему и подавила вздох: у них появился еще один шанс на спасение, но непонятно, сработает ли он…

10. Сергей.
Когда жена и сын не вернулись из тайги, жизнь Сергея разделилась на две части: «до» и «после» этого несчастья. Он так до конца и не смог поверить в случившееся: его душа и разум не могли принять того, что он больше никогда их не увидит. Он говорил себе: «Не может быть, чтобы они не нашлись, мы их найдем, тайга – это всего лишь лес! Они наверняка сидят где-то неподалеку и просто ждут! Услышат выстрелы, крики и выйдут, они не могут уйти куда-то далеко…».
В первый день поисков они с Алексеем и парнем-спасателем, оторвавшись от остальной группы, до самой ночи утюжили тайгу, начиная с того места, где остались Анна с сыном, но ушли на запад. Когда они ходили по тайге, Сергей очень торопился, уходил вперед, ему казалось, что он вот-вот их увидит или наткнется: вот за этими кустами, вот за этой чащей…Пару раз ему мерещились их фигуры за толстыми деревьями, но подойдя, он с горечью убеждался в ошибке. Алексей его придерживал, требуя не отрываться. Сергей обещал, но опять длинные ноги несли его вперед…
Они десять дней подряд ездили в лес, пока шли массовые поиски, методично обследуя тайгу участок за участком. Был подключен поисковый вертолет, к сожалению, только один.
Хотя Сергею казалось до этого, что в его жизни очень много важных вещей, кроме семьи, таких, как работа, диссертация, мама, сестра, в конце концов, покупка новой квартиры и интересный отпуск, но оказалось, что вся его жизнь сосредоточена именно на них: жене и сыне! Оказывается, он все делал для них, чтобы порадовать их и радоваться самому, глядя ни их счастливые лица. Теперь, когда их внезапно не стало, он не знал, как жить дальше. Все стало неинтересным и ненужным: и диссертация (а зачем она?), и родные (разве они заменят ему Аню и сына!), и новая просторная квартира (даже та, где они жили сейчас, слишком большая для него, одного!)…
«Как это могло произойти?!..» - он задавал себе этот вопрос изо дня в день, из ночи в ночь, и не мог найти ответа. Он знал, что Анна не глупа и не легкомысленна, что она представляет все опасности огромного леса и, значит, должно было случиться что-то совсем непредвиденное, чтобы она ушла с условленного места. Он практически перестал спать…
На четвертый день поисков двое мужчин вышли к зимовью Григория с востока, через густые дебри лиственничного леса. Было видно, что здесь давно никого не было: дверные скобы закручены проволокой, на крыльце ворох опавшей листвы и хвои. Поисковики ушли на запад, перейдя по броду Медвежий ручей. Вечером, через много километров, со старой лесосеки, их забрал вертолет, тот самый, что пролетел над нашими заблудившимися героями, их не заметив.
Еще два заброшенных зимовья, с большим трудом, были найдены и осмотрены, и помечены на карте, как пустые.
Когда у Сергея закончился отпуск, он позвонил в институт, взял за свой счет еще и был в Богучанах почти до октября месяца. Алексей тоже взял отпуск в счет очередного, сказав жене, что будет с Сергеем столько, сколько тот выдержит, и когда через десять дней официальные поиски были прекращены, они продолжили искать Аню с сыном уже вдвоем. С компасом, с картой, сигнальными ракетами и запасом еды, они порой оставались в тайге на сутки-двое, чтобы не терять время на дорогу до поселка. Многострадальная «Лада» стала неузнаваемой от корки грязи, что налипла на ее боках на проселочных дорогах: мыть машину уже не оставалось ни сил, ни времени.
Вечерами они приезжали молчаливые и черные от усталости, распространяя густой запах леса, и Тоня ничего не спрашивала: все было написано на их лицах. Первые дни она надеялась на благополучный исход поисков, и встречала ребят с нетерпением, с надеждой. Но шли дни и ее, надежды, оставалось все меньше. Тоня ставила на стол ужин и уходила к детям, чтобы не видеть осунувшееся и горестное лицо Сережи, но все равно не выдерживала и приглушенно плакала в коридоре, прижимая к лицу платок.
В один из последних дней сентября они в очередной раз поехали по дороге, уходившей с западной околицы Богучан и, проехав около десяти километров, оставили машину на опушке. Сегодня они планировали пройти к руслу Карабулы, затем постараться дойти до места впадения ее притока ручья Медвежьего и походить там. Но осенняя погода явно готовила им сюрприз: в небе клубились темно-серые снеговые тучи, постепенно затягивая весь горизонт.
К середине дня они пересекли обширное болото, примыкающее к руслу реки и сели передохнуть на прибрежный мох. Холодный ветер дул порывами, не оставляя сомнений в том, что последнее осеннее тепло уже исчезло, уступив место зимнему холоду, готовому вот-вот завоевать этот суровый мир. Леша быстро разложил костер, чтобы приготовить чай по таежной привычке, а Сергей сидел, глядя в серые воды обмелевшей к осени Карабулы. Скоро посыпался мелкий сухой снег.
Сергей чувствовал, что в нем зреет решение, готовое уже вот-вот прорваться сквозь его отчаяние и усталость. Он понял, что надо прекращать поиски. Именно этот снег, этот холодный ветер, весь этот стылый и равнодушный к его горю мир как бы подсказывали: «все, хватит, их уже нет в живых». Наверное, он должен был принять это решение недели две назад, когда пошли первые ледяные дожди и по ночам температура падала до нуля. Никто, и особенно женщина и ребенок, в легкой летней одежде, без еды и крова, не могут выжить в таких условиях. Но он не мог заставить себя принять такое решение: прекратить поиски означало примириться, принять как данность смерть самых дорогих тебе людей. А сейчас он уже готов сказать себе и Леше эти неумолимые, но необходимые слова. Пора признать совершившееся, хотя внутри, в душе он не верил в их смерть. Никто не видел их мертвыми!
Он повернулся к костру, который горел нехотя, перебарывая ветер, подбросил в него ветку, потом взглянул в лицо Леше и сказал:
- Все, Леш, возвращаемся! Нет смысла больше мотаться по тайге… и тебе давно пора возвращаться на работу! – и отвернулся, не желая ничего более говорить.
Леша взглянул на него с сомнением, испытующе:
- Ты уверен?
Сергей кивнул.
Они посидели еще немного, потому что в котелке закипела вода и вообще, они почти не завтракали сегодня и были голодны. Леша заварил крепкий чай, и они по-мужски жадно набросились на добротные бутерброды с мясом и салом, что приготовила им Тоня, хрустели луком. После еды молча посидели под редким снегом, прихлебывая из кружек чай, потом поднялись и пошли обратно той же дорогой, что пришли сюда, через подсохшее болото, к машине…
Это было в тот же день, когда Григорий с утра двинулся к поселку. Но если Григорий шел на северо-восток, то Сергей с Алексеем были значительно западнее, километров на десять-двенадцать, в пойме Карабулы, и не дошли до устья Медвежьего ручья километров пять. Да и дойди они туда, что бы им это дало? До зимовья Григория оттуда оставалось еще километров шесть, да они и не планировали идти к нему, если б только не проходили мимо: ведь вопрос с зимовьем был решен еще во время поисков. И они не знали, что на днях вернувшийся с работы Григорий ушел на зимнюю охоту.

В богучанском аэропорту Алексей и Сергей коротко попрощались возле выхода на летное поле. На мгновение прижавшись друг к другу лбами, они оба почувствовали, как сдавило горло от сдерживаемых слов, идущих из сердца, и то, что собирались сказать друг другу на прощание, так и осталось невысказанным. Только когда Сергей уже выходил через стеклянные двери, Леша, опомнившись, крикнул вслед: «Серега, звони хоть изредка, слышишь?», тот в ответ поднял руку.
В Красноярске был тяжелый семейный вечер у матери, куда пришли сестра и все родственники, что жили здесь. Сергей был вынужден рассказать им обо всем, и все переживать заново. Слушать плач матери было особенно тяжело, и он быстро уехал домой.
Проходили дни и недели, на работе Сергей как будто сторонился коллектива, хотя коллеги старались вовлечь его в разговоры и разные коллективные мероприятия. Как-то в пятницу все собрались на базу отдыха, недалеко от Красноярских столбов, излюбленное их с Анной место, и очень уговаривали его, но он категорически отказался. Сергей даже представить себе не мог, как он там окажется один… Может, когда-нибудь потом…
Он до сих пор не знал, как ему жить дальше, как найти смысл для существования. Старался не поддаваться горю, глушил воспоминания, гнал мысли, но от этого было только хуже. Приходил домой только спать, засиживался на работе до ночи. Невыносимо было находиться дома, где каждый уголок, каждая вещь напоминали ему о том времени, когда здесь обитали самые дорогие ему люди, когда он был так счастлив и даже не осознавал этого до конца.
И, в конце концов, по просьбе матери, переселился к ней, хотя там тоже было совсем не весело: бабушка, потерявшая любимого внука, тоже горевала неимоверно. И проходя мимо ее комнаты, он не один раз слышал ее приглушенные рыдания и в такие минуты жалел о том, что он здесь…

11. Вертолет.
Утро на вертолетной площадке Богучанского аэродрома началось как обычно: два вертолета в составе летного отряда сегодня должны были вылететь по заданию на строительство дороги и один с санитарным рейсом на лесосеку .
Второй пилот Коля возился в промерзшей кабине вертолета, когда командир экипажа Валиев поднялся на борт со словами:
- Ну, Колян, летим сегодня на 16-ый участок, там опять травма. Кто-то руку поломал.
Коля обернулся к нему:
- Торопятся ребята, план гонят… а Сашок где? и фельдшер?
Сашок был штурманом в их небольшом коллективе.
- Сашок валяется с гриппом, а фельдшера забрали. Так полетим, путь недалекий…
После прогрева мотора они не торопясь взлетели над обширным пространством аэродрома и взяли курс на юг. Ангара парила рядом подвижной белой мглой над не полностью замерзшей водой. Полупрозрачный пар лежал на всей реке и медленно двигался вниз по течению. Так будет теперь долго, пока река не встанет полностью.
Минут через двадцать лёта над черно-белой зимней тайгой Коля внезапно тронул Валиева за руку и прокричал:
- Вахидыч, посмотри налево!
Валиев снял наушники и вопросительно посмотрел на него:
- Что там?
- Говорю, зимовье видишь на краю болота?
- Ну?
- Это зимовье одного охотника, Гриши Спирина, я его знаю, видишь, что-то белое мотается над крышей?
Валиев был, как всегда, невозмутим и немногословен:
- И что?
- Да ничего, но что там белое может быть? Похоже на флаг!
Командир усмехнулся:
- Думаешь, твой Гриша сдаваться решил? - и опять надел наушники.
Зимовье проплыло и скрылось, и некоторое время они летели молча над руслом Карабулы.
Еще минут через десять они сели на лесосеке. Площадка для посадки была неудобная, с сухостоем, и пока рабочий с перевязанной рукой устраивался на борту, Валиев делал внушение бригадиру:
- Я тебе, му…звону, еще летом говорил, подготовь площадку нормальную! Неужто лень свалить несколько стволов? Имея столько техники?
Бригадир сконфуженно улыбался: с вертолетчиками не принято спорить, но оправдывался:
- Вахидыч, мы на днях уже сваливаем отсюда, кто ж знал, что этот дуралей руку поломает, а?
- Значит, так у тебя работа поставлена, что за четыре месяца вторая травма! – и не оборачиваясь, пошел к вертолету.
Когда они взлетели, Валиев обернулся к рабочему, подозвал его знаком. Когда парень засунул голову в кабину, спросил:
- Как ты себя чувствуешь?
Тот вымученно улыбнулся:
- Да вроде ничего, больно конечно, но терпеть можно…
Валиев кивнул и парень пошел на свое место. Через несколько минут командир внезапно заложил крутой вираж и повернул машину на восток. Коля вопросительно посмотрел на него и Валиев пробормотал:
- Посмотрим, что там за флаг твой Гриша повесил…
Коля не услышал его слов, но все понял.

Прошло четыре дня с тех пор, как Аня вывесила флаг. Все это время вьюжило и было не очень холодно. Но вчера, наконец, небо прояснилось и приударил мороз.
Этим утром, когда солнце только подымалось над горизонтом, она разжигала печку. В доме было очень холодно, дверь возле порога покрылась густым инеем, углы тоже обильно побелели. Наконец печка загудела, затрещала смолистыми дровами и сразу возле нее стало тепло. Но пока тепло доберется до лежанки, до углов, пройдет время.
Анна оделась, вышла на улицу за водой, вдохнула студеный воздух, посмотрела на ясное утреннее небо. И тут услышала далекий стрекот где-то с северо-восточной стороны: неужели вертолет?! Она прислушалась и сердце ее сильно забилось: да, это вертолет!
Но что делать, может, спуститься на болото? Оттуда ее будет видно, если вертолет пролетит близко! Она бросила ведро и ринулась вниз, через сугробы и крутой бережок, к замерзшему болоту. Когда она, потеряв один сапог, спрыгнула на кочки, вертолет летел на фоне светлеющего безоблачного неба маленьким силуэтом и Анна сразу поняла, что он слишком далеко: ее не заметят! Еще несколько секунд - и машина скрылась за лесом, оставив в душе горькое разочарование.
Она вернулась домой, забыв, что вышла за водой и долго сидела, опустив голову. Проснулся Ваня, но еще немного полежал, громко зевая и не желая покидать теплую лежанку.
- Мама, чайник уже кипит! Ты, что, не слышишь?
Аня встала, молча сняла чайник, заварила чай и поставила на печь кастрюлю. Ваня заметил ее настроение:
- Мама, ты что такая скучная, заболела?
Аня обернулась к нему, улыбнулась:
- Ну, что ты, все нормально! Вставай, вермишель сейчас будет!
- А молоко есть? – Ваня смотрел на нее с надеждой, хотя прекрасно знал, что и сгущенка, и сухое молоко кончились.
- А как ты думаешь? Корову мы не завели!
Мальчик засмеялся:
- Корову! Хочу корову! – и бодро начал одеваться. И так, перекидываясь шутками, они умылись и сели за стол завтракать.
И вдруг, сквозь треск поленьев в печи и Ванину болтовню, Анна опять услышала этот звук: далекий, еле слышный стрекот, такой зудящий и желанный! Она крикнула: «Ваня, помолчи!», прислушалась, а потом сорвалась с места, опрокинув кружку с чаем, сдернула с гвоздя куртку, шапку и, на ходу одеваясь, крикнула сыну:
- Ваня, одевайся и на улицу, слышишь?
Мальчик тоже бросился к своему пальтишке, суетливо совал ноги в обувь, мамино возбуждение передалось и ему.
Анна была уже перед домом, и в этот момент вертолет пронесся прямо над ней! Она взмахнула руками, закричала, что было сил, и если бы полянка позволяла, она бы побежала вслед. Летели секунды, но тарахтенье мотора не удалялось, и Аня поняла, что вертолет не улетает, он разворачивается и сейчас опять будет над ними! Она закричала:
- Ваня, Ваня, сюда!
Ваня выбежал с расширенными глазенками и тоже замахал руками, глядя наверх, хотя там было еще пусто. Анна лихорадочно соображала, что сделать, чтобы пилоты поняли, кто они и ее озарило: она сорвала с себя куртку и шапку, и волосы ее рассыпались по плечам. Пусть видят, что она – женщина, а с ней ребенок, может, догадаются! Вертолет вынырнул из-за деревьев уже значительно ниже и с оглушительным шумом, и завис над ними. С деревьев полетел обильный иней и кусочки плотного снега, но она все равно четко видела лица пилотов, напряженные и внимательные, и уже махала им спокойнее, даже с улыбкой, прижав к себе сына и не чувствуя холода. Один из них тоже взмахнул рукой, приветствуя, и через несколько секунд вертолет исчез за деревьями.
Аня вернулась в дом на ослабевших вдруг ногах, опустилась без сил на стул и… заплакала. Напряжение, горечь, радость и надежда слились в один ком в груди и выливались из нее слезами. Они сделали все, что могли, теперь все зависит от пилотов. Хотя внутри она уже не сомневалась, что все будет хорошо, что они все поняли. Прошло всего два месяца, как они пропали, не может быть, чтобы вертолетчики забыли эту историю!
Ваня стоял рядом, обняв ее за шею и тоже шмыгал носом от сочувствия, но плакать не собирался. Они ведь ждали вертолет, и вот он прилетел, их нашли – чего плакать!..

А в это время в кабине вертолета Коля не мог усидеть молча, он поерзал и с улыбкой повернулся к командиру:
- Ну, что, Вахидыч, скажешь? Похожи на тех самых, пропавших, а? Мальчик лет восьми и женщина лет тридцати пяти!
Валиев неопределенно повел плечами и коротко прокомментировал:
- Прилетим, уточним.
- Что ты собрался уточнять? – Коля вскипал от нетерпения, ему очень хотелось, чтоб это были именно те женщина и мальчик, что пропали в тайге, - и как ты уточнишь, позволь спросить?
Валиев прокричал:
- А если твой Гриша взял с собой жену с сыном?
Коля хлопнул себя по коленке:
- Да нет у него жены с сыном! Есть взрослая дочь, а жена померла!
Валиев покачал головой:
- А еще раз жениться ему нельзя, да? Прилетим, выясним…

Через полчаса Валиев и его второй пилот сидели в кабинете начальника спасательной службы Богучанского района Потапова и рассказывали все подробности. Седой сумрачный мужчина средних лет для начала почесал лоб, помолчал, потом произнес:
- Да, дела… хорошо, если это они... Но если не они, давать напрасную надежду семье не имеем права… Кстати, тогда облётом занимался экипаж Петрухина, так ведь? – пилоты кивнули, - помнится, торопились в отпуск? – пилоты опять кивнули, - мда… ребята недоработали, однако. Ну, ладно, что теперь, давайте сделаем так: свяжемся с Алексеем Казанкиным, другом Ярцева, потерявшего семью, и слетаете с ним еще раз к зимовью. Ты, Марат Вахидович, кажется, знаком с Казанкиным? - Валиев кивнул, - ну, так, свяжись с ним. А ты, Николай Иваныч, найди знакомых Спирина или узнай у родственников, один он ушел или нет. Потом звоните мне, лады? Если все сойдется, будем решать, как их эвакуировать. Я понял, что площадки там нет?
- Ниже по течению Медвежьего ручья есть галечная коса, небольшая, но хватит, чтоб посадить борт!
- Сколько кэмэ будет до зимовья?
- Километра три-четыре, не больше.
- Ну, лады. Пошли, меня тоже ждут.
Кабинет опустел.

Алексей о чем-то спорил с бригадиром стройки, когда к нему неторопливым шагом подошел Валиев. Хмурое лицо Алексея просветлело, он протянул руку:
- Марат, привет! Чего в гости не заходишь?
Вид у Валиева был загадочный, он смотрел, весело сощурив свои и так узкие глаза, и произнес:
- Да ведь не зовешь…Пошли-ка, Леша, к тебе в контору, разговор есть!
Они учились вместе и дружили, да и по работе часто сталкивались, когда Алексей работал на строительстве моста через Ангару.
Они зашли в одноэтажное здание конторы посреди обширной строительной площадки, прошли по скрипучему коридору в одну из небольших комнат.
Алексей прошел к столику в углу, включил электрочайник.
- Пропустим по рюмочке чайку, - пошутил он, - пирожками вон Тонькиными угощу! Так что там у тебя?
Валиев не торопясь уселся в кресло, достал сигареты:
- У тебя курят?
- Да кури, кури! Говори уж, весь такой загадочный, как будто подарок какой приготовил!
Валиев усмехнулся:
- Ты угадал, Леша! Скажи-ка мне, у Анны Ярцевой, что летом пропала, волосы какие были, светлые или темные, и какой длины, вот такие? – и провел рукой ниже плеч.
Алексей изменился в лице, веселость его как будто смыло хмурой волной и светлые брови сошлись на переносице:
- Тебе это зачем, Марат? – глаза его расширились, - вы что, нашли их… останки? - произнес он шепотом, побледнел и резко сел на стул.
Валиев замахал руками:
- Да нет, Леха, нет, наоборот, есть вероятность, что они живы!
И стал коротко рассказывать суть дела.
Алексей вскочил, забегал по комнате, потом опять сел, а когда рассказ дошел до волос, вскричал:
- Да темные у нее волосы, темные, ниже плеч! Тонька говорила – каштановые, да я в таких нюансах не разбираюсь! Она это, Марат, она! Надо лететь, слышишь? – и потряс его за плечи.
- Леша, дорогой, успокойся, ну что ты, как баба, истеришь, а?
Алексей молча достал пачку папирос, закурил и хмуро посмотрел на друга.
- Ты себе не представляешь, как мы жили эти два месяца… Тонька плакала почти каждый день, винила себя, похудела вдвое... Дети притихли, боятся при нас чихнуть, не то, что засмеяться…У меня все из рук валится. Только вот начали приходить в себя...
Валиев сочувственно покивал, поцокал языком, потом произнес:
- Представляю, Леша… думаешь, в первый раз люди пропадают в тайге или я не перевозил, как ты говоришь, останки? Все было за эти долгие годы, что я работаю пилотом…Надо согласовать с Потаповым, но думаю, полетим завтра с утра. Коля уже узнал у дочери Спирина, что тот ушел один. Только вот что не сходится: если он уже около месяца как там, почему не вывел людей? Странно это… Ну да ладно, завтра выясним: пролетим над зимовьем, посмотришь сам на нее и мальца, и тут же высадим тебя на косе ниже по ручью. Только найди себе друга для помощи, лыжи возьмите и санки хорошие для мальчика. Вернетесь туда же на косу, мы вас заберем.
Алексей наконец поверил в то, что произошло невероятное, счастливое событие: глаза его заблестели, лицо осветилось улыбкой и он схватил руку Валиева, который уже поднялся:
- Ну, Марат, ну, друг, вот обрадовал так обрадовал! Ты даже не представляешь, что вы с Колей для нас всех сделали! Я бы прямо сейчас позвонил Сереге, но пока не убедимся полностью, все же звонить не буду!
- Ну, ладно, пошел я. Большой привет Тоне, пусть больше не плачет!
- Да какое там плакать, попляшет на радостях, как узнает! Когда соберемся все вместе, ждем в гости, слышишь? И Колю тоже!
Валиев с улыбкой повернулся:
- Обязательно! Завтра в восемь жду тебя в порту!
Леша закрыл за ним дверь и бросился к телефону. И пока набирал рабочий номер жены, с лица его не сходила улыбка.
- Але! Света, привет, это Алексей! Позови-ка Тоню!
Потом торопливо, вкратце рассказывал жене все то, что услышал от Марата. Сначала было молчание, потом Тоня шепотом спросила у него, не шутит ли он, а потом Алексей услышал радостный визг такой силы, что отвел трубку от уха. Крикнув, что ждет ее дома, он положил трубку на место и быстро вышел из конторы.

Когда на следующий день вертолет подлетел к зимовью, Анна была уже на ногах, а Ваня доканчивал завтракать. Она была настороже: догадывалась, что именно сегодня должна решиться их судьба. Если их узнали, то уже не будут медлить!
Как только услышала шум мотора, опять, как вчера, схватила куртку и вылетела из избы пулей. Ваня выбежал за ней. Вертолет завис и опять пилоты смотрели на них, но между ними белело лицо третьего человека, и Ваня узнал его первым:
- Мама, мама, это же дядя Леша! - кричал он, указывая пальцем и прыгая от радости.
Да, это был Леша, его широкое улыбающееся лицо и взъерошенные светлые волосы нельзя было не узнать! Он делал им какие-то знаки, показывал на себя, потом тыкал пальцем вниз, явно что-то говорил или кричал, и Аня с Ваней тоже кричали, смеялись, в общем, вели себя, как сумасшедшие. Через минуту вертолет улетел, а Аня с сыном, радостные, ввалились в дом, и, смеясь, повалились на лежанку. Аня тискала и щекотала сына, он хохотал. Такими счастливыми они не были уже давно, с тех пор, как тайга взяла их в плен.
Потом она рассказывала сыну про свой сон:
- Это папа нас спас, подсказал, что нужно сделать…
Шум мотора был слышен еще некоторое время ниже по течению ручья: там явно шла какая-то работа. Но Анна уже не хотела ни о чем думать: их нашли, и она чувствовала, что их освобождение - дело нескольких часов или одного дня. Они теперь только ждут…

12. Сергей.
Когда в конце октября, в субботу, раздался телефонный звонок, матери не было дома и Сергей сам взял трубку. Это была Тоня, он сказал ей «привет», и долго слушал ее, не прерывая, а сердце как будто перестало биться и мысли остановились, и он не понял половину того, что она ему говорила. А потом сердце ухнуло, бешено зачастило, а мысли понеслись:
«как?.. неужели?.. а ведь я знал, я чувствовал…», и он выкрикнул: «так что, они живы?!..», она ответила: «да, Сережа, да!», и он медленно положил трубку.
Потом сел на диван и внезапно разрыдался так, как никогда в жизни не плакал. Только теперь он понял всю глубину своего горя, давившего на него эти два месяца! Ведь он не жил все это время! А когда слезы иссякли, он почувствовал такой прилив энергии, нестерпимого счастья и одновременно страха, что все это окажется ошибкой, что уже не мог сидеть на месте ни одной минуты. Он должен быть там как можно скорее! Метнулся в свою комнату и принялся лихорадочно собирать вещи в походную сумку, проверять кошелек и карманы, достаточно ли денег на билеты. И поймал себя на том, что напевает любимую мелодию…
Когда Вера Петровна пришла домой, он был уже в прихожей и она, взглянув на его улыбающееся лицо и счастливые глаза, даже испугалась: «господи, что это с ним, уж не свихнулся ли с горя?». Хотела что-то сказать ему, но он не дал, обнял ее и прижал к себе:
- Мама, Анюта и Ваня живы, слышишь, живы! Я сейчас домой, соберу теплые вещи для них, и в аэропорт, лечу в Богучаны!
Мать ахнула, отстранила его, прижала ладони к щекам:
- Как?.. откуда знаешь?.. через столько времени?!..– лицо ее выражало недоверие, но в глазах светилась надежда на чудо.
Сергей улыбнулся, погладил мать по плечу:
- Звонила Тоня! – и наскоро, пока одевался и обувался, пересказал то, что услышал от Антонины. Мать наконец поверила его словам и, вытирая ладонями радостные слезы, ахая и охая, побежала к телефону, чтобы позвонить Тоне и удостовериться самой, а потом позвонить дочери, брату, племянникам, остальным родственникам, а так же друзьям. Радость требует, чтоб ею поделились и долгий вечер возле телефона счастливой бабушке был обеспечен. А Сергей сбежал по лестнице пятиэтажки, как на крыльях…

Эпилог.
Не описать того, что испытывала Анна, пока они с сыном ждали спасателей: наконец-то кончилось испытание, длившееся два месяца, кончилось одиночество и примитивное существование! Они вернутся в свой мир, к своим близким и любимым людям, к привычной и интересной жизни!
Алексей со своим спутником Степаном пришли в тот же день, ближе к вечеру. Анна с сыном были в избе, ждали его, но выскочили на улицу, услышав лай собаки. Вот они, те, кого наши герои ждали эти долгие дни и месяцы! Вышли из чащи и идут по тропинке, той самой, по которой пришли они сами: двое мужчин в полушубках, валенках и на снегоступах, за ними – большие санки, а впереди бежит рыжая лайка!
...Утром следующего дня они быстро позавтракали и стали собираться в дорогу. Пока прилаживали снегоступы и усаживали Ваню на санки, он затеял разговор со Степаном:
- Дядя Степан, а вы будете еще здесь жить?
- Может, буду когда… а что, Ванюша?
- Тут медвежонок живет, Рёвушка, у него спина такая рыжая, так вы его не трогайте, ладно?
Степан весело крякнул и ответил:
- Ладно, Ваня, не тронем, если вести себя будет хорошо...
Выбрав минутку, Анна отошла от них и, повинуясь какому-то порыву, спустилась по тропке на речку. Ей хотелось пару минут побыть наедине и как-то подвести короткий итог проходящему периоду своей жизни.
Речка замерзла по берегам, но посередине еще был бодрый журчащий поток. Аня испытала нечто вроде грусти, глядя в кристальную воду. Ведь здесь остается кусочек их жизни, пусть невеселый, пронизанный постоянным беспокойством, порой отчаянием, но они все-таки выжили здесь, в гостеприимном доме среди тайги… Она прислонилась лбом к стволу лиственницы, погладила коричневую кору, прошептала: «спасибо», а лиственница в ответ уронила на нее несколько желтых хвоинок…
Валиев забрал их с песчаной косы. Ваня был в восторге от полета: с округлившимися глазами прилип к иллюминатору и пока они летели к поселку, то и дело тряс руку матери, указывая на что-то внизу. И даже кричал: «лось, лось, мама, посмотри!», но Аня так ничего и не увидела, да особо и не всматривалась. Она была в предвкушении встречи с мужем и уже знала, что Сергей в порту.
И вот они приземлились и вышли из вертолета. Анна вдохнула холодный воздух, подняла воротник куртки и увидела, как толпа встречающих вышла из здания аэропорта. Впереди быстрым шагом шла молодая женщина в распахнутой шубке, под которой угадывался круглый живот. У Анны на мгновение заныло сердце в предчувствии тяжелого разговора: наверняка, это была Катя, дочь Григория! Но она тут же забыла об этом, увидев высокую фигуру Сергея, как он своими длинными ногами обгоняет женщину и бежит им навстречу! А в следующее мгновение пронзительный детский крик: «папа-а-а!» разнесся в воздухе и Ваня побежал к отцу, путаясь в валенках.
И только тут Анна окончательно поняла, что таежное приключение для них кончилось и она никогда больше не расстанется со своей семьей.
Силе тайги она противопоставила силу материнской любви и умение держать удар...

Для отзывов: e-talypova@mail.ru

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

chr2