Тарасов А.В. Воспоминание о Памире. Часть 2. Кокуйбель, Кудара, Бартанг

Кто на Бартанге не бывал,
тот Памира не видал.
(народная пословица)

Глава 1. Кокуйбель

Переночевав в спальнике, брошенном на голую панцирную сетку скрипучей железной кровати в маленькой комнатке барака с оконцем без стекла и расхлябанной дверью, я оказался в Бартангском отряде Баджуйской партии ПГРЭ. Это было 1 июня 1984 года. Отряд был небольшой, состоящий из молодых ребят и девушек. Начал с ними знакомиться. Геологиня Эля Талыпова – стройная, худощавая молодая женщина с утончёнными восточными чертами лица показалась мне серьёзной, сохраняющей дистанцию в отношениях. Техник-геолог Алик, таджик по национальности, пожимая мою руку, сказал: «Алик». Я переспросил: «Алик – это Алексей?» «Нет, Абдусадор, но можно Алик, так проще» - ответил с улыбкой парень. Потом его стали звать Лёхой, Алик-Абдусадор не обижался. Он был весёлым, компанейским парнем. Геолог Вадим Логачёв был уже не первый сезон на Памире, рассказывал о своей работе с известными в ПГРЭ геологами Полыновыми. С Вадимом, весёлым и толковым парнем с Украины, у которого родители тоже были геологами, я постепенно сдружился. Техники-геологи Витёк Бибин и Женька Кисляков тоже были уже не первый сезон на Памире, хоть и молодые ребята. Ещё была техник-геолог Алка, подруга Эли. Она была весёлой, за словом в карман не лезла, при желании могла и послать… Всем нам тогда было по двадцать с небольшим, Эле – около тридцати. Самым старшим был начальник отряда Анатолий Рахимов, ему было тридцать пять.
-1984_техники и геологи  Бартангского отряда - Алик, Алка, Вадиим Логачёв, А.лександр Тарасов.jpg
ИТР Бартангского отряда Баджуйской партии: техники-геологи Алик и Алка, геологи Логачёв Вадим и Тарасов Александр.

С базы ПГРЭ в Мургабе в тот же день мы поехали на ГАЗ-66 на площадь работ, на восточную её часть. Первая ночёвка была в маленьком кишлачке Акташ из трёх домов у дороги: один – хозяйский, второй – гостиница - заежка для всех проезжающих, третий – маленький магазинчик. Недалеко от домов расположился большой загон для овец. Ночёвка запомнилась ночным кошмаром – в кошмах на лежанках было безчисленное множество клопов, которые с удовольствием набросились на «новеньких», да ещё «белых» гостей…
В широкой, плоской долине Кокуйбеля поставили палатки первого лагеря. Эта высокогорная местность по своей морфологии очень похожа на Восточный Памир – такие же, как и в районе Заречного, широкие постледниковые долины без сколько-нибудь врезанных русел речушек и ручьёв, но горы уже повыше, некоторые – за 6000 м. Из нашего лагеря отлично были видны заснеженные склоны отрогов хребта Музкол и вдали – один из шеститысячников, пик Советских Офицеров (высота 6233 м).
-1984_Кокуйбель, первая стоянка отряда, на заднем плане - отроги хр. Музкол1.jpg
Кокуйбель. Первая стоянка Бартангского отряда (выс. около 3600 м). На заднем плане – отроги хр. Музкол, вдали - пик Советских Офицеров (выс. 6233 м)

Там мы жили несколько дней в ожидании ишаков – основного нашего транспорта на весь долгий сезон. Холодными вечерами - ведь было ещё начало лета на высоте свыше трёх с половиной тысяч метров над уровнем очень-очень далёкого моря - согревались у костра, хворост для которого мы, парни, носили большими вязанками, собирая его на берегу речки.
Звёздное небо на Восточном Памире очень выразительное, яркое, звёзды крупные и их много; оно завораживает, хочется на него смотреть и смотреть… Однажды у меня вышел спор с одним из наших итеэровцев, геофизиком Женей Канаевым. Это был замечательный парень лет тридцати, крепкого сложения, в тёплом толсто-вязанном свитере. Он попал в наш отряд целенаправленно – ему, как альпинисту, уже покорившему два семитысячника, пик Ленина (выс. 7134 м) и пик Евгении Корженевской (выс. 7105 м), необходима была горно-скальная тренировка, подготовка для «набора формы» перед восхождением на высочайшую вершину Памира и всего СССР, пик Коммунизма (выс. 7495м). Женя мечтал в то лето за покорение третьего семитысячника получить почётное среди альпинистов звание «барс снегов».
И вот я, считавший себя по молодецкой самоуверенности знатоком звёздного неба, поспорил с Женей на тему - куда летит Лебедь в Летнем треугольнике? Летний треугольник – это замечательная группа из трёх созвездий – Лебедя, Орла и Лиры. Эта его замечательность обусловлена тем, что его три главные звезды - Альтаир в созвездии Орла, Денеб в созвездии Лебедя и голубенькая Вега в созвездии Лиры, образующие на ночном небе почти правильный равнобедренный треугольник - очень яркие, заметные звёзды, они в весенне-летне-осенний период всегда располагаются высоко на небе, в южной его части. Этот звёздный треугольник хорошо виден во всём Центрально-азиатско-Сибирско-Монгольском регионе Азии – лично проверено многократно. Но главное полезное качество Летнего треугольника заключается в том, что своим остриём – звездой Альтаир в созвездии Орла – оно всегда в летний период указывает на юг, а в полночь в середине лета – точно на юг. Этим его свойством всегда, ещё исстари, пользовались путешественники, моряки, геологи, туристы.
Так вот, я считал, что Лебедь «летит», то есть, ориентирован своей длинной осью, и, если так можно выразиться, головой, внутрь Треугольника, а Женя утверждал, что наружу. Наше пари разбил старший в отряде, Толик Рахимов. Ставка была немалая – большая банка индийского растворимого кофе. Этот наш спор в Памирских горах разрешиться не мог, так как других знатоков звёздного неба, могущих поддержать или опровергнуть чью-то точку зрения, в отряде не нашлось. И мы с Женей решили отложить его разрешение до возвращения в Душанбе. Позже я понял, что этот спор проиграл – Лебедь «летит» наружу Треугольника, но с Женей больше не встречался, он рано покинул наш отряд - примерно через месяц. И больше я его не видел. Так я и остался ему должным банку кофе….
Основным нашим развлечением в те дни, когда отряд стоял в верховье Кокуйбеля, была рыбалка. Оказывается, в небольшом моренно-запрудном озерце на одном из левых притоков Кокуйбеля, недалеко от нашей стоянки, водился осман – такая донная рыба с большими усами и ртом, обращённым вниз, как у сомов. Мы его ловили на обычную закидушку – толстую леску с большим грузилом и крючком или несколькими крючками на тонких поводках. Османа в озере было много. Самым удачливым рыбаком оказался Витёк Бибин, носивший матросскую тельняшку. Пойманную рыбу потрошили, слегка присаливали и нанизывали на тонкую верёвку, натянутую между двух шестов.
-1984_Кокуйбель, главный рыбак Витёк Бибин, на заднем плане - хр. Музкол1.jpg
Кокуйбель. Главный рыбак отряда Виктор Бибин и его улов. Возле палатки – начальник отряда Анатолий Рахимов, на заднем плане – отроги хр. Музкол

В сухом, ветреном воздухе памирского высокогорья она быстро высыхала, и потом её складывали в бороздовые мешки. По вечерам в палатке мы резались в карты и грызли вяленого османа, запивая горячим чаем, и только мечтая о холодном пиве. Пикантной особенностью этой рыбы было то, что она была немного ядовитой – не вся, а только чёрная плёнка, отделяющая брюшную полость от спинки. Её надо было удалять. Икра оказалась тоже ядовитой – Толик Рахимов засолил пол-литровую баночку, но при первой же дегустации отравился. Животом мучился два дня, хорошо, что мало съел...
Через несколько дней вынужденного безделья завхоз Абдульчик привёз арендованных в западно-памирских кишлаках ишаков, а также несколько молодых рабочих памирцев, и наш отряд двинулся вниз по левому берегу Кокуйбеля. Задача была пройти в среднее течение реки и начать там работу.
Но этому не суждено было сбыться, так как на Кокуйбеле уже начался весенний паводок, река вздулась, разлилась по широкой долине, переправляться через неё с берега на берег стало проблематично. В одном широком месте, перед перегородившим почти всю долину языком боковой морены, пришлось перебродить по воде метров двести или больше, с правого берега на левый. Запомнилось, что Элю нёс на закорках Женя Канаев – и Эле приятно, и Женьке тренировка.
-1984_Кокуйбель как Коктебель, впереди Алик, сзади Женя Канаев несёт Элю Талыпову, идут студент Олег., Рахимов и Алка1.jpg
Кокуйбель, как Коктебель. Отряд преодолевает водную преграду – впереди Алик, Женя Канаев несёт Элю Талыпову, за ними - студент Олег, Анатолий Рахимов держит за руку Алку.

Гружёные отрядным имуществом ишаки местами плыли, увлекаемые сильным течением, не доставая копытами до дна.
Здесь необходимо сказать о том, что на официальной «Физической карте Таджикской ССР» масштаба 1:1 400 000 по всему правому берегу Кокуйбеля нарисована автомобильная дорога от верховья до самого кишлака Кудара! Я хорошо это помню, так как эта карта висела на стене над моей кроватью в общаге в посёлке Разведчик-2 в Семиганче. Но, то ли картографы ошиблись, перепутав долину Кокуйбеля и Танымаса, то ли эта дорога была ещё только запроектирована, а её нарисовали, как уже существующую, на самом деле в долине Кокуйбеля не то что дороги – тропы хорошей не было!
В тех первых переходах по долине Кокуйбеля палаток на ночь не ставили – экономили светлое время суток для переходов. Ночевали прямо на берегу реки, раскатав кошмы на сглаженных водой камнях и бросив спальники сверху
-1984_Кокуйбель, ночёвка на берегу реки1.jpg
Кокуйбель в среднем течении. Ночёвка на берегу реки. На переднем плане – мужская «спальня», на дальнем – женская.

Кошма была необходима в качестве подстилки не только для мягкости, но и для защиты от скорпионов, которые, как утверждали опытные люди, не могут преодолеть колючего ворса конской кошмы. Скорпиков там хватало, и главным правилом на любом биваке или стоянке было внимательно осмотреть то место, где ставишь палатку, садишься или ложишься на камни – скорпики часто находились под этими камнями, или под соседними. Однажды утром все проснулись от отчаянного женского крика – это Эля под своим спальником, который она уже начала сворачивать, обнаружила свернувшегося калачиком скорпика. Он, может быть, и не хотел её кусать, просто решил погреться возле женского тела…
Наше быстрое продвижение по долине Кокуйбеля вскоре неожиданно и драматично закончилось. Тропа, по которой мы шли с навьюченными ишаками, в одном месте на левом берегу проходила по широкой «живой» осыпи, потихоньку сползавшей в бурную реку. Вечером Рахимов и Женя Канаев сходили на разведку тропы; вернувшись, сказали, что место опасное, тропа по осыпи проходит рядом с берегом, осыпь «живая», подмывается бурным потоком, тропа на ней теряется, но они провешили её туриками из камней, утром можно попробовать пройти её с ишаками.
Но ночной паводок половодной горной реки усугубил ситуацию, сильно подмыв осыпь. Женя шёл первым с сильно гружёным ишаком - в его вьюках была почти вся наша кухонная посуда и значительная часть продуктов питания. Копыта ишака провалились меж камней «живой» осыпи, он завалился набок и свалился в реку. Бурное течение быстро поволокло его вниз, а тяжёлые вьюки не дали бедолаге всплыть. Женька смело бросился в реку за ишаком, но сам чудом не утоп, с трудом выбравшись на берег ниже по течению. Всё произошло очень быстро, никто из растянувшегося по узкой тропе отряда не успел подбежать. Да и бегать по «живой» осыпи, сползающей в бурную реку, большого желания не было. В результате из десяти привезённых Абдульчиком ишаков осталось девять, утонула почти вся наша посуда и большая часть продуктов. Пришлось мастерить кружки из консервных банок, ложки – из веток тальника, поварской черпак – тоже из большой банки с ручкой из деревяшки. Недели две ели по двое-трое из одной миски…
После короткого раздумья-совещания отрядной тройки – Рахимов, Эля и Женя, было решено отказаться от работы в среднем течении Кокуйбеля и повернуть назад. Время было упущено, весенний паводок закрыл проход по узкой, труднопроходимой долине Кокуйбеля. Как потом выяснилось, когда мы уже работали в районе кишлака Кудара, тропа по берегу Кокуйбеля в нескольких местах была завалена свежими обвалами, которые не обойти, ни, тем более, расчистить мы не могли – каменные «чемоданы», хаотически загромождавшие дикий берег, достигали размеров с грузовик…
Вернулись на свою прежнюю стоянку в верховье Кокуйбеля быстро, так как тропа была уже знакома, и приходилось торопиться…
Оттуда на ГАЗ-66 поехали через перевал Аильутек в долину Танымаса. Горная дорога узкая, в одну колею, слева – скальные прижимы, справа – обрывы и пропасти, смотреть страшно. В начале спуска с перевала видели табличку с указующе-повелевающей надписью для водителей: «Спуск с перевала Аильутек разрешён с утра и до 13-ти часов дня, подъём – с 13-ти часов и до вечера!» Мы ехали с утра, и встречных машин нам не попалось. И, слава Богу! Так как разминуться на этой петляющей, узкой горной дороге было просто негде. На крутых поворотах шестьдесят шестой иногда поворачивал со второго раза, правые колёса по очереди зависали над пропастью. Весь отряд ехал в кузове, лёжа на кошмах под тентом, а Эля – в кабине. Потом и она перебралась к нам в кузов - «не могу ехать в кабине – страшно!» А я в таких моментах просто закрывал глаза…
Спустившись с перевала в долину Танымаса, отряд пару дней обитал в красивой берёзовой рощице, разместившейся в небольшой долинке ручья, левого притока Танымаса. Увидеть берёзовую рощу на почти безжизненном берегу широкой долины Танымаса, местами поросшем только зарослями облепихи, было для меня неожиданно и радостно. Откуда она там взялась и как сохранилась в высокогорной долине, вблизи вечных ледников и высоченных ледово-снежных вершин Центрального Памира, до сих пор остаётся для меня загадкой. Живописность рощи дополняли зелёные лужайки с негустой травкой и весёлый, говорливый ручей, петляющий между красавиц-берёз. Таких приятно-красивых стоянок у нас больше не было за весь долгий сезон.
-1984_Танымас, лагерь в берёзовой рощице.jpg
Р. Танымас, правый борт. Лагерь в берёзовой роще

Ещё та стоянка запомнилась тем, что наши ишаки в первую же ночь убежали из лагеря. То ли волки их напугали, то ли они просто решили вернуться домой, но наутро мы обнаружили пропажу нескольких ишаков и долго их искали…

Глава 2. Кудара

Когда наш отряд подошёл к кишлаку Кудара, мы, сами того не желая, нарушили покой кударинских предков – прошли всем караваном прямо через местное кладбище. Когда мы увидели на окраине кишлака какие-то палочки, воткнутые в землю рядом с присыпанными землёй ямками, и одновременно услышали гневные крики местных жителей, только тогда мы сообразили, что этот небольшой участок каменистой почвы, ничем не огороженный, даже камнями - это и есть местное кладбище.
Второе «святотатство» мы совершили уже через десять - двенадцать минут, когда, перейдя по мостику на левый берег Кокуйбеля и увидев замечательную травянистую полянку, решили поставить на ней свой лагерь. Мы развьючили наших вечно голодных ишаков, и те с завидным аппетитом стали поедать эту травку. Но не долго радовались люди красивой полянке и блаженствовали ишаки – вскоре прибежал староста кишлака и ещё издали начал кричать что-то на своём языке и махать руками. То ли Абдульчик, то ли кто-то из наших рабочих, знающий местный диалект памирского языка, перевёл нам крики старосты, мол, эта зелёная лужайка – единственный покос у кишлачных жителей, и он, староста, очень недоволен тем, что их траву кушают наши ишаки. Пришлось извиняться, оттаскивать ишаков и перетаскивать всё снаряжение метров на двести дальше по берегу, на безтравный пустырь.
Реки Танымас, Кудара и Бартанг – это, по сути дела, одна большая река, которая вместе со своими большими левыми притоками - Кокуйбелем и Мургабом – охватывает весь северо-восточный, восточный и центральный Памир. Танымасом называется северное верховье этой транспамирской реки, собирающей свои холодные воды с больших и малых ручьёв, стекающих с центральнопамирских ледников Грум-Гржимайло, Федченко, Высокий Танымас, с хребта Северный Танымас, и текущей сначала на восток, а затем поворачивающей на юг, в почти меридиональном направлении. Здесь долина реки широкая, плоская, мелкое русло часто меняет своё положение, у реки много боковых рукавов-проток, длинных песчаных кос. Борта долины Танымаса корытообразные, испытавшие ледниковую эрозию.
-1984_Танымас, на заднем плане - хр. Северный Танымас1.jpg
Долина р. Танымас. На заднем плане – хр. Северный Танымас с заснеженными вершинами (выс. до 5500 м)

После слияния с крупным левым притоком, рекой Кокуйбель, река поворачивает на юго-запад и уже называется Кудара (Гудара). Долина Кудары уже поуже, чем у Танымаса, её борта с высокими осыпями конусов выноса сдвинуты, на них видны высоко расположенные реликты древних террас с обрывистыми крупногалечными стенками. Вбирая потоки боковых притоков – Хавраздары, Бошурвдары, Хабарвивхаца и других, стекающих с восточных и южных склонов горного массива пика Революции (выс. 6974 м), Кудара ширится, полнеет, гремит камнями по дну. Цвет её воды в начале лета становится грязным, серовато-коричневым из-за большого количества несомого ею ила и песка; вода совсем не пригодная не только для питья, но и для умывания.
Перейти полноводную, быструю и довольно широкую Кудару можно только по подвесным мостикам, сооружённым вблизи или недалеко от редких по всей долине реки кишлаков. Эти подвесные мостики сделаны из двух стальных тросов, перекинутых от одной каменной опоры на одном берегу до другой на противоположном. На эти тросы поперёк, в разбежку положены короткие, не более полутора метров, жерди, на них - тонкие доски. Никаких перил нет, узкий, длинный мост провисает над рекой и раскачивается в такт шагам. Переходы по таким мостикам требуют предельного внимания и ловкости, а неизгладимыми впечатлениями запоминаются надолго….
Обычно наш отряд по таким подвесным мостикам переправлялся поэтапно – сначала мы переносили весь наш скарб на себе на другой берег, потом перетаскивали туда же ишаков. Переходить с неудобным грузом на плечах одновременно двум или трём носильщикам было не безопасно, так как раскачивающийся из стороны в сторону мостик уходил из-под ног, попасть в такт шагам другого ходока сложно, да и в таком случае мостик начинал раскачиваться ещё сильнее. Не попадание в такт шагам грозило спотыканием и, в лучшем случае, потерей своей ноши, в худшем - падением в бурную, глубокую реку. Поэтому переходили по очереди, дождавшись, пока впереди идущий пройдёт середину длинного мостика, и его раскачивания начнут замедляться. Переходили быстрым шагом, насколько позволяли ноша на плечах и раскачивающийся мостик; сначала все с грузом в одну сторону, потом все налегке – обратно. И так до тех пор, пока всё отрядное снаряжение, упакованное примерно в двадцать баулов, тюков и вьючных ящиков, будет на другом берегу.
Самая интересная часть переправы начиналась потом, когда мы перетаскивали по мостику ишаков.
-1984_Кудара, переправа по висячему мосту, в клетчатой рубахе - Тарасов А.1.jpg
Кудара. Переправа Наполеона с грузом через реку по висячему мосту (длина не менее 25м). В клетчатой рубахе – Тарасов А.

Коррида была ещё та! Перетаскивать одного ишака можно было только втроём – впереди идущий тащил упирающегося бедолагу за верёвку на шее, отчего задыхающийся ишак начинал хрипеть и мотать головой, чтобы вдохнуть воздух. Двое молодцов упирались сзади в его костлявый зад, толкая ишака по качающемуся мостику, периодически пиная триконем его в зад - для ускорения его движения. Несчастный от такого обращения и от страха упасть с ненадёжного мостика в несущуюся внизу, грохочущую камнями бурную реку впадал в ступор и всеми своими четырьмя копытами упирался в доски мостика, норовя собрать их в кучу. Задние «помощники» - толкатели поддёргивали бедолагу за основание хвоста вверх, передний поводырь рывком дёргал его вперёд, и вся эта связка людей с ишаком преодолевала метр-полтора пути по длинному качающемуся мостику. И так мы перетаскивали всех наших ишаков, а их осталось девять…

Глава 3. Бартанг

После слияния Кудары с крупным левым притоком, рекой Мургаб, несущей чистые голубые воды из-под Усойского завала Сарезского озера, она уже называется Бартангом (с таджикского - «узкое русло»). Долина Бартанга в верхнем течении, от Мургаба до Бардары, превращается в узкое ущелье, теснину, зажатую то с одной, то с другой, то с обеих сторон скальными прижимами высоких гор.
-1984_Центр. Бартанг, тропа по правому берегу1.jpg
Ущелье Бартанга в среднем течении. Тропа по правому берегу.

Мощная, полноводная река извилистым распилом прорезает эти горы, грохочет на дне глубоких ущелий, и лишь изредка вырывается из них в короткие расширения долины, обычно – в длинных поворотах-излучинах, либо в местах впадения в неё крупных боковых притоков.
Узкая, шириной не более метра тропа, выбитая и вышарканная неисчислимым множеством копыт и ног, прошедшим по ней за века, часто серпантинами взбирается или спускается по крутым склонам, либо тянется по узким полкам-уступам по-над обрывами, переходя в такие же узкие овринги на почти отвесных скальных стенах ущелий.
-1984_Центр. Бартанг, впереди Рахимов, за ним Женя Кисляков. потом повар Мурод, Алка, Алик, справа - рабочий, последний - Тарасов А.1.jpg
Центральный Бартанг. Отряд идёт по оврингу – впереди Ан. Рахимов, за ним Женя Кисляков, потом повар Мурод, Алка, Алик, в клетчатой рубахе – Тарасов А.

Овринги – это рукотворные тропы по полкам, сделанным из брёвен, вбитых каким-то образом одним концом в скалы, а другим - нависающим над пропастью. На эти брёвна-опоры уложены плоские камни и сверху насыпан щебень. В сухом климате Центрального Памира, где за всё лето дождь выпадает один раз, но местные говорят, что, мол, нынче лето дождливое, эти брёвна-опоры высыхают, не гниют и надёжно держат каменный настил. За сохранностью оврингов наблюдают жители ближайших кишлаков и, в случае надобности, подправляют, ремонтируют их. Для памирцев это очень важно, так как тропа по Бартангу связывает центрально-памирские кишлаки с Западным Памиром, а через него - и со всем миром.
В одном месте тропа по самому берегу Бартанга пробита в скале на уровне воды в виде узкого, шириной не более шага, уступа, огибающего эту скалу. Набегающие потоки бурной реки местами захлёстывают уступ, поэтому приходится идти в воде по щиколотку и выше, цепляясь руками за выступы в скале и рискуя поскользнуться …
-1984_Центр. Бартанг, караван идёт по узкому уступу в скале, повар Мурод стоит на краю уступа1.jpg
Центральный Бартанг. Тропа проходит по узкому уступу в скале на уровне воды. Мурод стоит на самом краю уступа и отталкивает от него ишаков.

Как справедлива пословица «Кто на Бартанге не бывал, тот Памира не видал!», так справедлива и другая «Кто по оврингам не ступал, тот на Бартанге не бывал!»

Глава 4. «Кто здесь не бывал, тот не рисковал, тот сам себя не испытал…»

Рабочие будни нашего отряда в течение всего полевого сезона 1984 года, а это четыре с половиной месяца, складывались из двух основных видов деятельности – собственно геологического: поисковые маршруты, шлиховка ручьёв и бортов долин водотоков, опробование по металлометрическим профилям; и второго, не менее важного, - перебазировка отряда с одной стоянки на другую.
Геологическое задание на тот сезон для Бартангского отряда было колоссальным – на огромной площади среднего и верхнего - вместе с Кударой и Кокуйбелем - течения реки Бартанг, от среднего течения Кокуйбеля до устья Бардары, провести общие поиски масштаба 1:50000 на золото, редкие и цветные металлы и камнесамоцветное сырьё. Поэтому поисковые маршруты «гонялись» нами через три-пять километров, чаще – по саям боковых притоков Бартанга и Кудары, реже – по водоразделам отрогов хребтов, так как карабкаться по ним было труднее, а информативность поискового маршрута ниже, чем маршрута вдоль подножия склона. Шлиховка велась с шагом 200-300 метров по мелким ручьям, сухим саям и по обоим бортам долин более крупных водотоков, притоков Бартанга.
Мне повезло – я большую часть сезона «гонял» маршруты, иногда одновременно со шлиховкой. Лишь в самом конце сезона, когда стало ясно, что техники-геологи не справляются с планом по шлиховке, Рахимов нас с Вадимом, геологов-маршрутчиков, поставил на шлиховку. Вадим назвал нашу пару «офицерской бригадой».
Маршруты - самый любимый мною вид геологической деятельности - каждый день что-то новое и в геологии и в местности, преодоление различных природных препятствий, встречи с дикими животными и птицами, редко – встречи с людьми - пастухами, туристами, альпинистами. Я по жизни фотограф, всегда ношу с собой фотоаппарат, люблю снимать природные пейзажи, красивые виды, необычные природные явления или объекты. Фотографий с того сезона у меня много (они помещены в фотогалерее). Ещё одним заядлым фотографом в отряде был Вадим, мы с ним вдвоём чаще других снимали всякие интересные случаи нашей полевой, кочевой жизни, особенно переправы с ишаками через многочисленные горные ручьи и речки. Об этих переправах расскажу ниже, а пока – о работе.
Никогда позже за свою долгую геологическую жизнь я не попадал в такие благоприятные условия для геолого-поисковой деятельности, как в тот полевой сезон на Центральном Памире. Обнажённость площади работ - более восьмидесяти процентов! Закрытыми были только долины крупных рек и, отчасти, их крупных притоков, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Ещё относительно закрытыми для поисков были подножия горных склонов, перекрытые большими, высотой до трёхсот метров, и широкими конусами выносов.
Методика валунно-обломочного метода поисков была проста: идёшь по одному борту сая, по берегу ручья или речки, и смотришь все обломки, встречающиеся на пути, а так же на ближайшие скалы. Если находишь что-то интересное, то поднимаешься по крутому склону горы или конусу выноса к скалам и пытаешься найти то место, откуда тот или иной интересный образчик мог свалиться. Но часто лазать по скалам было некогда потому, что маршрут длиной в восемь – десять километров надо было делать за один день, а на следующий день - уже другой маршрут в другом саю или по отрогу хребта.
Одновременно с поиском интересных образцов вдоль подножия одного борта сая отрисовываешь на АФС какие-то интересные с поисковой точки зрения элементы геологии, видимые на другом борту сая: разрывную тектонику, крупные зоны гидротермальной проработки, контакты интрузий, зоны интенсивной складчатости и так далее. Работа «не пыльная», главное – быть внимательным, не лениться подниматься по осыпям и крутым склонам к скалам, если у их подножия найдёшь что-то интересное. И быстрее – дальше и выше, так как маршрут дальний, да ещё подход-отход примерно такой же. И надо успеть вернуться в лагерь засветло, до ужина – такое было правило…
А темнеет в горах быстро - стоит солнышку коснуться вершин высоких гор, и через час-полтора в долинах уже совсем темно. А по темноте ходить по горным тропам, а уж тем более - без троп, не безопасно, можно куда-нибудь свалиться и переломать себе ноги-руки, а то и шею свернуть. Те трудности поисковых маршрутов, которые выпадали на долю каждого геолога-поисковика, работающего в горах Центрального Памира: подъём по горным тропам, а часто и без троп, на большую высоту, до километра по вертикали в день, переход вброд горных речек и ручьёв, карабканье по скалам и крутым горным склонам, либо по «живым» осыпям конусов выносов, а потом – спуск с них вниз, и всё это в полном геологическом снаряжении: рюкзак с образцами на спине, полевая сумка на боку, радиометр и бинокль - на груди, молоток с длинной рукояткой - в руке, не казались мне, тогда молодому, физически крепкому парню, такими уж трудностями. Наоборот, они меня привлекали, их преодоление доставляло мне удовольствие и даже радость, когда трудный маршрут был выполнен или, например, когда выберешься на крутой водораздел или вершинку-пикульку, а оттуда открывается великолепный, неповторимый вид вокруг, на все триста шестьдесят градусов – высокие горы с заснеженными вершинами, глубокие ущелья с бурными, водопадными ручьями и большими конусами выносов. Сразу вспоминаются слова из песен Визбора: «…ведь наши памирки стоят на Памире, а мы чуть повыше, чем эти вершины…» или Высоцкого:
- Тут вам не равнина, тут климат иной,
Идут лавины – одна за одной,
И за камнепадом гремит камнепад.
И можно шагнуть, обрыв обогнуть,
Но мы выбираем трудный путь,
Опасный, как военная тропа….
Кто здесь не бывал, тот не рисковал,
Тот сам себя не испытал,
И пусть он в низинах звёзды хватал с небес.
Внизу не встретишь, как ни тянись,
За всю свою счастливую жизнь
Десятой доли таких красот и чудес…
В качестве примера могу рассказать несколько случаев из тех поисковых маршрутов. Поначалу я ходил в паре с нашим геофизиком Женей Канаевым, у нас с ним были совместные геолого-поисковые с поисками радиоактивных руд маршруты. Я уже писал, что Женя-альпинист готовился в то лето к восхождению на пик Коммунизма, и ему чем труднее маршрут, тем лучше, он специально выбирал маршруты по водоразделам отрогов хребтов, чтобы повыше и подальше… И Рахимов поставил меня к нему в пару, чтобы ТБ не нарушать – одиночные маршруты в горах запрещены, и чтобы Жене не скучно было, да и мне полезно…
Женя лазил по горным кручам и скалам, как тот снежный барс, почётный титул которого он хотел получить в то лето за покорение третьего семитысячника, пика Коммунизма. Но надо отдать ему должное – он о работе не забывал, он по всему маршруту, каким бы сложным тот ни был, проходил с включённым радиометром на груди, с наушниками на ушах, чтобы не пропустить искомый сигнал, и с радиометрическим зондом в руке, причём так, чтобы датчик зонда всегда был на высоте 15-20 сантиметров от поверхности земли! Так требовалось по их спецпоисковой инструкции, и Женя выполнял её полностью. Да ещё в рюкзак каменюк накладывал – «это для общефизической тренировки, - как он говорил, - чтобы маршрут мёдом не казался».
Однажды мы с ним карабкались по острому гребню хребта на правом борту Танымаса - Кудары, напротив кишлака Кудара.
-1984_Кудара,  Женя Канаев в маршруте недалеко от киш. Кудара, высота около 5200м1.jpg
Кудара. Женя Канаев в маршруте недалеко от кишлака Кудара (выс. около 5200м). На заднем плане – хр. Музкол с вершинами до 5900м, за ним – Сарезское озеро.

Справа и слева – скальные обрывы, спуститься вниз без верёвки невозможно; на пути высокие скалы, «жандармы», как называл их Женя, стоят один за другим. Вдруг путь нам преградила глубокая расселина шириной метра три с вертикальными, гладкими стенками, будто какой-то великан рассёк поперёк скальный гребень гигантским ножом. Спуститься и обойти расселину понизу невозможно – верёвки у нас с собой не было. Вернуться назад - значило прервать маршрут. Выход один, как в том анекдоте про обезьяну – «что тут думать, прыгать надо!»
На другом краю расселины, чуть пониже нас, видим скальную полочку размером метр на полтора, немного покатую в сторону расселины и совершенно гладкую. Женя командует: «Складываем всё в рюкзаки, снимаем трикони, и их - тоже в рюкзаки; первым прыгаю я, потом – ты» Насчёт триконей он правильно сообразил, ведь они своими железными подковками могли скользнуть по наклонной поверхности скалы, на которой не было никаких трещинок или нервностей, и можно было улететь вниз. Женя, сильно оттолкнувшись от скалы – для разбега не было места - и взмахнув руками, прыгнул через расселину и ловко приземлился на маленькую полочку. Я ему перекинул наши рюкзаки, он их убрал с полки, чтобы освободить для меня место. Я тоже сильно оттолкнулся от скалы и, раз! - перепрыгнул через расселину! Женя, посторонившись, схватил рукой меня за плечо и придержал, чтобы я не отшатнулся назад. Сердце в груди бешено колотилось, и ноги слегка дрожали – адреналин высвободился полностью. С Женей я ходил ещё в несколько маршрутов по водоразделам, но таких препятствий больше не было. И слава Богу!

* * *

В другой раз, когда часть отряда отрабатывала выкидушкой верховье длинной Хавраздары, которая стекает с южного склона пика Холодная Стена (выс. 5947м),
-1984_верховье Хавраздары, пик Холодная Стена, выс. 5947 м1.jpg
Верховье Хавраздары. Южный крутой склон пика Холодная Стена (выс. 5947 м)

мне выдался маршрут по водоразделу бокового отрога этой горы на высотах четыре с половиной – пять тысяч над уровнем очень далёкого моря. Пошёл один, без напарника, так как на выкидушке лишних студентов или работяг не было.
И вот вскоре после начала маршрута я подхожу к крутому подъёму на гребень водораздела. Снизу я ничего подозрительного не заметил – просто крутой, градусов сорок – сорок пять, склон хребтика с мелкими выходами коренных и сыпухой между ними. А когда полез, то уже после нескольких десятков метров подъёма понял, что влип: крутой склон бронирован сланцами, то есть падение пластов было вниз по склону, на меня, и сыпуха лежала на них, едва держась. Остановился, едва удерживая равновесие и чувствуя, как ноги медленно съезжают вниз. Страх придал остроту мышлению: скатиться вниз и попробовать обойти это опасное место? Но где гарантия, что в другом месте этого хребтика склон не будет также бронирован сланцами? Да и время потеряю. А тут до гребня всего-то каких-то сто метров. Решил – иду вверх! Сложил все свои причиндалы – полевую сумку, радиометр, молоток, бинокль - в рюкзак, рюкзак закинул на спину, встал на четыре кости и рванул вверх без всякого маршрута – лишь бы выскочить с этого коварного склона на гребень.
А ситуация осложнилась ещё тем, что солнышко, поднявшееся над горами, уже растопило лёд, который сковывал плитки сланцев и сыпуху на них, и они ничем друг за друга не держались! Нога, не успев встать на сыпуху, начинала съезжать вниз, руки цеплялись за плитки коренных выходов сланцев, а они тут же начинали выползать на меня. Сердце бешено колотилось в груди – адреналина было по горло! Выскочив на гребень, я с полчаса сидел, приходя в себя… Вниз, на этот бронированный склон смотреть даже было страшно. Дальше маршрут пролегал по ровному водоразделу горного отрога, постепенно спускавшегося вниз без каких-либо препятствий. И подобных ситуаций в моих одиночных маршрутах в тот сезон было немало…

Глава 5. Железный Сабирхан

В другой раз, когда работали на правом борту Кудары недалеко от одноимённого кишлака, мне в напарники Рахимов дал студента из Алма-Аты по имени Сабирхан. Хороший был парень - спокойный, смелый, выносливый. В том районе, в нижней части горных склонов, на высоте сто – сто пятьдесят метров над долиной реки располагались реликты древних террас, сложенные крупногалечными отложениями Палео-Кудары, сформировавшиеся в неогене, до четвертичной тектонической активизации Памира. Эти галечники были крепко сцементированы мелким гравием и песком. Реликты древних террас отвесными обрывами преграждали путь как наверх, так и вниз по склонам гор. Чтобы подняться в гору, надо было далеко обходить их, километра полтора – два в одну сторону.
Утром, на подходе к маршруту, мы с Сабиром конечно обошли эти террасы. А вечером, окончив маршрут в километре от лагеря, который сверху был хорошо виден, мы оказались перед нелёгким выбором: либо тупо возвращаться назад по террасе километра полтора - два, чтобы обойти её и спуститься на тропу, идущую по берегу Кудары, и потом по этой тропе ещё два с половиной – три километра шлёпать назад к лагерю, либо рискнуть и спуститься к тропе вниз напрямую через террасу, по промоине.
Уже вечерело, в долине Кудары уже начались сумерки, и лишнего времени на обход террасы у нас не было. Если идти в обход, то потребовалось бы более часа, а за это время сумерки бы уже сгустились до темноты. А тропа-то – вот она, рукой подать! До неё каких-то сто - сто двадцать метров по высоте, и всего в километре – желанный лагерь.
Я подошёл к ближайшей промоине и стал внимательно её осматривать. Она была конусовидной формы, раструбом вверх и сужением вниз. Её стенки, наклонённые под углом в сорок-пятьдесят градусов, были ровные, без выступов и полочек. Стенки были крепкие, сложенные сцементированными, хорошо окатанными галечниками. Низ промоины не просматривался, я подумал, что там, наверное, ещё круче, но уже недалеко до дна долины.
Я решил спускаться, Сабир не возражал. Но то, что это моё решение было опрометчивым, я понял уже через пару минут, и ещё раз - позже, в конце спуска. «Сабир, спускаемся осторожно, рубим ступеньки молотками, - говорю я студенту, - я иду первым, ты – за мной. Пошли!» Ступеньки в сцементированных галечниках острыми клювами молотков вырубались с трудом, приходилось с силой ударять по ним молотком, едва удерживая равновесие на носках триконей на крутом спуске. Но постепенно мы начали спуск. Я спускался первым, Сабир – в двух – трёх метрах выше меня, по моим же ступенькам.
Я остановился, чтобы отдышаться, и невольно глянул вверх, на ноги Сабира, которые были на метр выше моей головы. И обомлел! Меня прошиб холодный пот, и сердце, казалось, упало в пятки! Подошвы триконей Сабира были совершенно лысыми, их подковки стёрлись! Ему, как студенту, приехавшему на практику всего на месяц, завхоз дал чьи-то старые, изношенные трикони, в которых можно было ходить только по ровной местности, но не по горам. В моей голове моментально нарисовалась нерадостная картина: ноги Сабира в лысых триконях скользят по гальке, он скатывается на меня, и мы вдвоём летим вниз, как два куля с картошкой… Я дрожащим от волнения голосом говорю: «Сабир, пожалуйста, аккуратнее! Углубляй мои ступеньки получше, чтобы нам не загреметь вниз!»
Кое-как, с предельной осторожностью мы спустились по промоине до того места, откуда дальнейший спуск вниз не просматривался. И тут нас ждал ещё один неприятный сюрприз – отвесный обрыв скального цоколя террасы высотой метров семь – восемь. Вот и приплыли! Выползать вверх по крутой воронке промоины и обходить древнюю террасу вокруг, до тропы, уже ни сил, ни времени не было – сумерки сгущались, вот-вот стемнеет. И прыгать с такой высоты на крупные валуны внизу не хотелось – запросто можно было переломать ноги. Я внимательно присмотрелся к скальному обрыву под ногами и увидел, что в нём есть узкие, шириной в пять – семь сантиметров, наклонные полочки по трещинам, за которые можно цепляться. Мы бросили рюкзаки вниз и сами осторожно спустились по скале, спрыгнув на последних двух – трёх метрах. Всё! Слава Богу, мы целы и невредимы! В лагерь пришли уже почти в темноте….

* * *

Ещё один случай, характеризующий замечательного парня из Алма-Аты Сабирхана, как мужественного студента-геолога, не привыкшего жаловаться на какие-то свои проблемы. У меня с ним был уже не первый и не второй маршрут по горам, и Сабир всегда поспевал за мной, не задерживал маршрут, и никогда даже полунамёком не упоминал, что у него проблемы с ногами. А я к тому времени уже наловчился уверенно лазать по скалам и ходить по крутым, каменистым, травянистым или осыпным склонам, как по асфальту, а так же скакать и скатываться длинными прыжками по «живым» осыпям конусов выносов.
И вот, закончив очередной маршрут высоко на хребтике, я решил спускаться вниз не по скалам этого хребтика, а по соседнему крутому саю – лазать по скалам за день мне уже надоело, да и по ним неудобно спускаться, а по саю, заваленному курумом, можно было быстро сбежать вниз. Я скачками понёсся вниз, перескакивая с камня на камень и спрыгивая с больших глыб - ноги сами машинально выбирали путь, голова не успевала даже сообразить. Чувствую, что Сабир отстаёт. Останавливаюсь, оглядываюсь и вижу, что он как-то осторожно прыгает по камням. «Сабир, пошевеливай ногами! Устал, что ли?» - нетерпеливо кричу ему. Он догнал меня и спокойно так говорит: «У меня ноги переломаны были весной, из больницы выписался за две недели до отъезда на практику». Я аж чуть на задницу не сел! Он с травмированным ногами, на которых вот только с месяц назад, как начал вновь ходить, лазает по скалам и скачет по камням, да ещё с рюкзаком за спиной, почти наравне со мной, здоровым и тренированным! Я ему тогда ничего не сказал, так как комок подступил к горлу, отвернулся и поскакал вниз уже медленнее: «Вот это парень, железный Сабир!». В следующих маршрутах я в свой рюкзак стал складывать больше образцов и проб, чем раньше, стараясь не сильно нагружать Сабира….

* * *

Ещё один студент был в тот сезон в отряде, это Олег из Владикавказа. Олег был крупным, спокойным, молчаливым парнем. Запомнился мне только двумя случаями, так как в паре со мной в маршруты он никогда не ходил: Олег очень любил кушать репчатый лук и очень не любил загорать. В первый же раз, когда он оказался за нашим достарханом – большим куском брезента, постеленного на землю, вокруг которого мы все рассаживались, чтобы покушать, он достал из мешка несколько крупных луковиц, почистил их и сложил на брезент рядом с собой. Я сидел рядом, видел всё это и подумал: «Вот какой заботливый парень, на всех лука начистил». И, протянув руку, взял одну луковицу, разрезал на части ножом и стал её грызть. «Это я для себя» - тихо скал Олег. «Ты всё это съешь сам?» - удивился я. «Да» - также тихо ответил парень. Он грыз крупные луковицы, как яблоки, даже не разрезая их на части! За месяц своего пребывания в отряде он съел большую часть мешка лука, которого, как я думал, всему отряду хватит на весь сезон.
И ещё Олег запомнился мне тем, что он всегда – и в маршрутах, и в лагере ходил, одетым в синюю энцефалитку и такие же синие штаны, и никогда, кроме одного раза, я не видел его обнажённым хотя бы по пояс. Все другие парни нашего отряда, как геологи, так и студенты и рабочие, частенько обнажали свои торсы, подставляя не жаркому горному солнцу свои спины, плечи, руки. Женька Кисляков, например, часто ходил в одних штанах с закатанными выше колен гачами и потому сильно загорел. Я тоже любил скинуть в лагере рубашку, если пришёл пораньше с маршрута, и солнышко ещё не скрылось за вершинами гор. А Олег на людях почти никогда не снимал робу.
И вот однажды я подхожу к лагерю и ещё издалека вижу, что возле достархана сидит незнакомый белый мужик, совсем белый, нисколько не загоревший. «У нас кто-то новенький появился?» - задаю я себе вопрос. Подхожу ближе, этот белый человек поворачивается на звук моих шагов, и я узнаю загорелое лицо и кисти рук Олега. «Олег, это ты? Я тебя сзади не признал – долго жить будешь» - восклицаю я. Олег молча улыбнулся. Оказывается, он постирал свою синюю робу, разложил её на камнях на просушку и потому ходил по лагерю в одних трусах…

Глава 6. «Здравствуйте, я ваш повар»

Ещё один интересный парень мне запомнился с того полевого сезона – это наш повар Мурод. Я хорошо помню, как он появился в нашем отряде. К тому моменту прошло уже недели две, как мы начали сезон, а повара в отряде всё не было – варили по очереди, парами, кто что может. Из блюд чаще всего были: на завтрак – суп из бич-пакетов, на ужин – макароны по-флотски с тушёнкой – быстро и сытно. Но уже поднадоело.
В те дни отряд стоял лагерем недалеко от кишлака Кудара, на левом берегу реки. И вот, ближе к вечеру вижу, как по тропе к нам идёт щеголевато одетый, высокий, смуглый парень-таджик в чёрном костюме, белой рубашке, чёрных лакированных туфлях и с чёрным «дипломатом» в руке. Все от такого вида обалдели – по горной тропе шёл городского вида парень с одним только «дипломатом», будто он где-то в центральном парке в Душанбе вечерком прогуливается, а не на весь сезон на работу к геологам прибыл. Подошёл к нам и говорит: «Здравствуйте, меня зовут Мурод, я ваш повар».
Дело шло к ужину, и поэтому мы сильно обрадовались появлению повара: «Давай, готовь ужин, Мурод!» Ответ достоин монолога Михаила Задорнова: «А где тут газовая плита и водопровод?!» Мы долго смеялись, глядя на этого столичного щёголя: «Он хоть соображает, куда он попал? Где ему тут водопровод найдём?!» Отвечаем незадачливому повару: «Кизяк и плавник лежат возле очага, вон там, а вода – в ближайшем роднике, в соседнем саю». Его удивлённую рожу надо было видеть: «Я – повар из столичного ресторана! Мне сказали, что здесь для готовки всё есть».
В первый раз мы помогли Муроду приготовить ужин – традиционные уже макароны по-флотски – ждать, когда он сварит плов на костре, было невмоготу, кушать хотелось. Когда Мурод отведал вместе с нами это нехитрое кушанье, он спросил: «Как называется это блюдо?» Отвечаем: «Макароны по-флотски». «Я не знаю такого блюда, - ответил повар из душанбинского ресторана, - я знаю плов, лагман, бешбармак, шашлык-машлык…» «Вот, что знаешь, то и готовь! Рис есть, морковка, лук и тушёнка – тоже. Давай, Мурод, чтобы завтра на ужин был плов!»
И, надо сказать, Мурод со своими обязанностями справлялся, быстро научился готовить в полевых условиях, без газовой плиты и водопровода, и весь сезон кормил наш отряд хорошо, нареканий не было. А когда нам привезли баранов – мы их называли «ходячей тушёной» - то повар частенько баловал нас настоящим таджикским пловом. Мы, конечно, помогали ему – собирали кизяк, хворост или плавник при возвращении из маршрутов, носили воду из ближайших источников. И вообще, как человек, Мурод оказался компанейским, добрым, справедливым, не хныкающим от трудностей, умеющим постоять за себя парнем.
Как-то раз, после ужина, за неторопливой вечерней беседой у костра, когда каждый норовил удивить собеседников какими-то интересными и геройскими случаями из своей полевой геологической жизни, Мурод рассказал нам о том, как его однажды кусал скорпион. «Работал на поле, кетменём рыхлил почву, и вдруг чувствую, как кто-то ползёт по ноге под штаниной. Не видно, что это скорпион. Я ударил по нему рукой, он укусил меня! Такая сильная боль! Я ударил ещё раз – он снова укусил меня, теперь уже выше по ноге. Очень больно! Я ударил его семь раз – и семь раз он кусал меня! Вай, вай, как было больно! В последний раз я его просто раздавил пальцами сквозь штаны, но он уже успел доползти до колена. У меня поднялся жар, я потерял сознание, ничего не помнил. Потом месяц лечился в больнице, нога сильно распухла, думал – её отрежут. Но, нет, вылечили. А ранки от тех укусов остались» - и, задрав штанину, Мурод показал нам маленькие чёрные пятнышки на правой ноге.
Когда в конце сезона мы прощались с Муродом – он уезжал вместе со всеми рабочими на неделю раньше, Мурод, приложив правую руку к сердцу, приглашал нас в свой столичный ресторан: «Будете в Душанбе, обязательно приходите в наш ресторан, угощу всех по высшей категории! Я вас всех уважаю!» Но больше увидеться с ним не пришлось…

Глава 7. Ишак – друг геолога

Как я уже писал, перебазировка отряда от одной стоянки к другой были вторым по затратам времени, сил и нервов видом деятельности нашего отряда. Стоянки мы меняли часто, через каждые три – четыре дня; за весь сезон их у нас было около тридцати, если вместе с выкидушками. Чаще всего перебазировка делалась на ишаках - для того их нам и дали в отряд. И это было вполне оправдано, так как передвигались мы преимущественно по горным тропам. Но иногда приходилось перебазироваться на ишаках и по дорогам, так как оперативной связи с базой по рации у нас не было, да и гнать за несколько сотен километров, через высокие и опасные перевалы грузовик для того, чтобы перебросить тонну груза и пятнадцать человек на десять – пятнадцать километров было не целесообразно. Это и ежу понятно…
Сразу скажу, что до того сезона ишаков я видел только в кино или по ТВ, и обращаться с ними не умел. У меня был небольшой опыт работы с вьючными лошадьми на производственной практике в Восточном Саяне. Но ишак – это не лошадь! На лошадь одевалась специальная сбруя с вьючным седлом, которая крепилась и снизу, и спереди, и сзади тела лошади. Обычная вьючная лошадь несёт груз весом до ста килограмм. Лошади – это умные, понятливые животные, их не надо гонять палкой, достаточно лишь вести за повод. Но у лошадей есть одно качество, неудобное для дальних путешествий – они едят, как лошади! Их надо кормить хотя бы раз в сутки и желательно овсом, «на травке» лошади быстро слабеют, устают. А в условиях дальней и продолжительной экспедиции, как наша, овёс для кормёжки лошадей пришлось бы возить машинами, что очень затратно.
Ишаки же, в отличие от лошадей, тупые(!), хитрые и слабые вьючные животные. Самые сильные из этой породы копытных могут переносить по горным тропам не более тридцати пяти – сорока килограмм груза. Но у них есть одно замечательное качество – их не надо кормить! Они сами чего-то, где-то, как-то… Конечно же, вечно голодные наши ишаки не преминут сжевать что-либо, по мнению человека, не съедобное, например, развешанные на кустах для просушки вкладыши от спальников или полотенца. А уж залезть своей наглой мордой в отрядный казан и съесть плов, оставленный поваром на завтрак, - это они всегда пожалуйста и приглашать не надо!
Ишаки на подножном корме – это, согласитесь, очень удобно в дальних экспедициях – хоть и несёт немного, зато совсем не надо кормить! Да и по горным тропам ходить ишаки из памирских кишлаков привычны, в отличие от лошадей или даже своих равнинных собратьев.
За особенности их характеров, внешнего вида и поведения мы всем нашим ишакам дали клички: Наполеон, Кореец, Хиппи, Коричневый, Серый и другие. Самого безропотного, безхитростного и тупого прозвали то ли Спокойным, то ли Тупым. Наполеон был самым рослым, сильным и выносливым молодым ишаком, который быстро распространил своё лидерство – не без нашей помощи – на других собратьев по несчастью, кроме Корейца. Наполеона нагружали всегда больше, чем других, он всегда в караване шёл первым и был не глупым. Он вскоре стал всеобщим любимцем; мне тоже нравилось с ним работать, на переходах я его иногда баловал кусочком сахара-рафинада или сухарём.
Идущий всегда впереди ишачьего каравана, Наполеон иногда попадал в неприятные и даже опасные для своего здоровья ситуации. Однажды на крутом спуске тропы он не удержался и кубарем покатился вниз, только пыль столбом! Вьюки слетели с него, он много раз перевернулся, ударяясь головой и ногами о камни. Думали, что совсем убился. Наполеон долго отлёживался, потом, прихрамывая и мотая головой, встал на дрожащие ноги – живой! Было и радостно и горестно смотреть на несчастного, боялись, что останется калекой – у него правый глаз сильно пострадал. Несколько дней его не нагружали, он ходил свободным, и ему это понравилось. Вскоре Наполеон оправился полностью, только правый глаз закрылся бельмом.
Полной противоположностью Наполеону был Кореец - самый старый и низкорослый ишак почти чёрной масти, с кривыми ногами и хитрой мордой.
-1984_Бартанг, Алик на Корейце - мой друг в поход собрался1.jpg
Алик на Корейце – мой друг в поход собрался! Прежде, чем ехать куда-либо на Корейце, надо внимательно изучить линию судьбы на ладони… и, может быть, не ехать…

Кореец был неглупым, упрямым и очень хитрым ишаком. Видимо, таким его сделала его долгая ишачья жизнь. Я думаю, что его жизненное кредо можно было охарактеризовать одной известной фразой – «подальше от начальства, то есть от людей, загружающих работой, - поближе к кухне». Кореец был инициатором всех многочисленных побегов, увлекая с собой ещё двух – трёх «подельников». Благодаря своей узкой морде и жизненному опыту он, пятясь задом, вылезал из любой петли на шее. Он всегда старался откосить от своей ишачьей обязанности – нести вьюк. Он даже с грузом норовил сбежать куда-нибудь в сторону, если его погонщик на минутку отвлёкся. Кореец доставлял нам больше других ишаков забот и хлопот. Но, в то же время, он был храбрым ишаком и мог схватиться в драке с более крупным и сильным Наполеоном, которого невзлюбил с самого начала.
Обычно Кореец нёс самый лёгкий и удобный груз – два спальника и чей-нибудь лёгкий рюкзак. От более тяжёлого или громоздкого груза он нас отучил, и сделал это очень хитро. Когда к нему подходили с вьючным седлом – это две тонкие дощечки длиной и шириной, как след от валенка сорок пятого размера, соединёнными друг с другом двумя маленькими, изогнутыми в дугу железными трубками, - Кореец незаметно раздувал грудную клетку и так и стоял, пока его навьючивали. Стоило было только отойти от него, он выдыхал воздух, подпруга ослабевала, и вьюк переворачивался вниз, сползая с круглой спины Корейца вместе с седлом. Мы не сразу раскусили эту его хитрость, приходилось снова навьючивать хитрого ишака, посильнее затягивая подпругу. Но всё повторялось сначала – ишак выпускал воздух из лёгких, и вьюк снова был у него под пузом.
Вскоре и некоторые другие ишаки стали использовать этот коварный приём. Для того, чтобы сильнее затянуть подпругу, нам приходилось делать это вдвоём, упираясь в бока ишака коленками и натягивая концы подпруги изо всех сил. Но, после того, как навьюченный ишак делал два – три шага и выдыхал воздух из лёгких, вьюк, с таким трудом притороченный на его спину, снова сползал набок или вовсе под пузо. Приходилось всё начинать сначала. Однажды наш повар Мурод даже взобрался на ишака сверху, встал на его спину ногами и тянул подпругу изо всей силы вверх, желая затянуть её понадёжнее.
-1984_Хавраздара - повар Мурод и студент Ахмад завьючивают ишака1.jpg
Хавраздара. Повар Мурод и студент Ахмад завьючивают ишака.

Бедный ишак от такой экзекуции только кряхтел, стоя на широко расставленных ногах.
Нам пришёл на выручку опытный ишакогон, наш завхоз Абдульчик - он научил нас, молодых и неопытных, контрприёму. «Не надо пыжиться – тужиться, - сказал Абдульчик, видя, как Мурод и Ахмад со всей силы пытаются затянуть подпругу на ишаке, - надо по-хитрому, коленкой». Он подошёл к ишаку, над которым издевались эти двое, взял подпругу, коленкой двинул ишака под рёбра и сразу резким движением затянул подпругу. «Вот и всё! – сказал, улыбаясь, Абдульчик, - а вы тянете, тянете; умнее надо быть, чем ишак!»
Управлять движением завьюченного ишака оказалось не сложно, надо было только понять особенности его поведения. Поначалу я пытался тянуть ишака за верёвку на шее подобно тому, как ведут лошадь за повод. Но трусливый ишак боится человека и тормозит или тянет в сторону. Поэтому надо встать сзади его, стегнуть хворостиной или пнуть по ляжке носком триконя, и он пойдёт вперёд. Если необходимо повернуть ишака вправо, то надо показать ему палку слева, если влево, то – справа. Вот и все правила управления.

Глава 8. «Переправа, переправа – берег левый, берег правый…»

Переходы вброд через горные ручьи и речки требовали другой тактики. Подойдя к водной преграде, мы останавливали ишаков, согнав их в кучу, чтобы не разбрелись, и кто-либо из парней, часто это были либо Вадим, либо я, начинали искать брод, переходя речку несколько раз туда – сюда. Найдя брод, мы брали ишаков за верёвки на шее и вводили в речку по очереди, один за другим. Если какой-то ишак упирался, то кто-то из парней подгонял его сзади пинками. Войдя по брюхо в бурную речку, ишак уже больше боялся этой речки и смирно шёл за поводырём. Если течение было сильное, а брод глубокий, то ишаков переводили по одному вдвоём – один держал за верёвку на шее, другой – за вьюк или за основание хвоста, чтобы ишака не снесло течением.
-1984_Кудара, переправа через Хавраздару у киш. Пасор, Женя Кисляков и Сабирхан1.jpg
Переправа через устье Хавраздары у кишлака Пасор. Женя Кисляков и Сабирхан переводят ишака с грузом.

Другие парни стояли на берегу, готовые броситься в речку и помочь, если снесёт поводырей вместе с ишаком. Такое иногда случалось…
Все эти переброды через речки и переходы по хлипким мостикам часто сопровождались разными короткими приключениями, чаще комичными, реже – трагичными. Мы с Вадимом – заядлые фотографы – пытались заснять все эти случаи на плёнку, но не всегда это удавалось, так как от этой самой работы нас никто не освобождал. В какой-то момент мы даже с Вадимом договорились, что на следующий сезон возьмём с собой в отряд кинокамеру, и по очереди будем снимать все эти коллизии с переправами – перебродами, невзирая даже на порой трагичную развязку событий, чтобы запечатлеть эти события для истории. И это было правильное решение – со временем многое забывается, стирается из человеческой памяти – так уж она устроена, а фотография, кино- и видеозапись – это факт! Посмотришь и вспомнишь….
Вот ещё один случай из серии «переправа». Где-то на правом борту Кудары переходили всем караваном через горбатый каменный мостик, соединяющий два берега бурной речушки. Мостик был сделан из кривых стволов деревьев с кривыми же толстыми сучьями, на которые сверху были уложены плоские камни. Между камней зияли дыры. Мы не стали развьючивать ишаков, так как мостик небольшой, крепкий и можно было переводить гружёных ишаков по одному, как обычно, придерживая спереди и сзади. Начали переводить ишаков. В случае, если ишак попадал копытом в дыру, то его вовремя подхватывали, не давая упасть. Таким способом мы быстро перевели всех ишаков с одного берега на другой через этот горбатый мостик. Остался один ишак, самый безропотный и спокойный из всех ишаков. За это его качество – спокойствие – на него грузили самое ценное, что у нас было – секретный вьючник с топокартами, аэрофотоснимками (АФС), отрядной кассой. В противовес секретному вьючнику вешали небольшой баул с продуктами.
И вот этот спокойный ишак с секретным вьючником остался на том берегу один, а все остальные его четвероногие собратья - уже на этом. И никого из парней на том берегу тоже не оказалось. И самый спокойный ишак, видимо, вдруг испугался, что его бросили одного на съедение волкам, и сам пошёл через горбатый мостик! Мы все замерли – было очевидно, что без посторонней помощи ишак вряд ли перейдёт щелястый горбатый мостик. Бежать ему навстречу, чтобы перехватить, было уже поздно – он уже вступил на мостик и, если бежать к нему, то наверняка он испугается, рванётся назад и свалится в речку.
Дальше это драматическое событие разворачивалось, как в замедленном кино. К сожалению, никто из заядлых фотографов даже не вспомнил о своём фотоаппарате – нам было не до съёмки. Вот ишак осторожно идёт по мостику, растопырив свои мослы и склонив голову вниз, видимо, выискивая дыру побольше… Вот его переднее левое копыто скользит по гладкому камню и попадает в дыру… Вот ишак медленно, как бы нехотя, заваливается набок, теряет равновесие и - бултых! Опрокидывается в стремительный, бурлящий поток! Как сейчас помню это трагичное мгновение.
Сильный поток начал крутить несчастного ишака с вьюками, как спичечный коробок. Над водой показывалась то его голова, то его ноги, то голова, то ноги… А метрах в пятидесяти или шестидесяти ниже по течению речушка впадала в мощный водоток Кудары, попади в который ишак бы уже наверняка утоп.
Мы бросились вдогонку за тонущим ишаком по обоим берегам речки, крича: «Прыгай! Хватай его! Тащи! Скорей! Лови вьючник!» К нашему счастью секретный вьючник сорвало потоками воды со спины ишака, и он поплыл, увлекаемый быстрым течением. Витёк Бибин бросился в речку, схватил вьючник и вытащил его на берег. Слава Богу, «секреты» спасены!
Мы все прекрасно понимали, чем рисковали в тот драматический момент. В те советские времена дисциплина обращения с секретными материалами была очень строгой, а ответственность за малейшее её нарушение - очень суровой. За потерю где-нибудь в маршруте одного листа топокарты геолога лишали премии, объявляли «строгача» с занесением в личное дело и могли лишить даже допуска к работе с секретными материалами. А это почти автоматически означало лишить его работы, так как вся наша работа, так или иначе, была связана с использованием различных секретных материалов, от простых топокарт и АФС до отчётов с двумя-тремя нулями. Нам тогда страшно было даже представить, что спецчасть экспедиции могла бы сделать с нами в случае утери всех «секретов» отряда. Думаю, что скорее всего отряд бы расформировали, начальника бы сослали на Колыму шурфовщиком пожизненно, а всех остальных, в лучшем случае, перевели бы в разнорабочие с запретом работать с «секретами» на всю оставшуюся жизнь.
Но, слава Богу, секретный вьючник был спасён. Но он был полон воды, а открыть его мы не могли, так как ключ от замочка был у Рахимова. А тот, как обычно во время всех перебазировок, маршрутил где-то по ближайшим горкам. И это было его счастьем, так как от вида тонущего ишака с секретным вьючником он мог бы поседеть в один миг. Замочек пришлось срывать, сбивая его молотком. Воду из вьючника вылили, а все топокарты и АФС разложили на камнях для просушки.
А ишака тоже спасли, вытащили его, нахлебавшегося воды и в состоянии ступора от общения со смертью, на тот же берег, с которого он и пошёл на роковой мостик. С полчаса ишак стоял, широко расставив ноги; из всех его дырок лилась вода… Когда он оклемался, его осторожно перевели через злополучный мостик, снова навьючили на него секретный вьючник, и караван пошёл дальше…

* * *

Надо сказать, что этот секретный вьючник попадал в подобную ситуацию и раньше. Тогда он был приторочен с левой стороны к спине ишака по кличке Коричневый – так мы его назвали, не особо мудрствуя, за тёмно-коричневую масть его шерсти. Так вот, тогда наш ишачий караван шёл по узкой тропе, петляющей по крутому, изрезанному промоинами борту сая. В одном месте тропа огибала выступ скалы. Коричневый упёрся углом вьючника в этот выступ, ему не хватило сантиметров пять – шесть расстояния и несколько десятков извилин в его мозгах, чтобы пройти, не задев скалу. Ишак дёрнулся раз, другой, но вьючный ящик каждый раз упирался углом в скалу. Тогда Коричневый дёрнулся ещё сильнее; от удара о скалу углом вьючника его тело отбросило немного вправо, копыта задних ног соскочили с тропы, и ишак кубарем через спину повалился вниз.
Склон горы в этом месте был очень крутой, но на счастье ишака высота до дна сая была небольшой, метров семь – восемь, а внизу густо росли кусты. Коричневый упал спиной вниз, задрав копыта вверх, и повис на кустах. Вьюки и кусты смягчили удар. Мы быстро спустились вниз, развьючили ишака, поставили его на ноги, потом вытащили его и груз обратно на тропу, снова навьючили ишака, дали пинка триконем под зад посильнее – за его тупость и наше потерянное время – и он снова пошёл в караване дальше. В тот раз ишак не пострадал, секретный вьючник - тоже, но больше его на Коричневого не вешали –вышел из доверия…

Глава 9. «Мы так давно, мы так давно не отдыхали, нам было просто не до отдыха с тобой…»

Справедливости ради надо сказать, что мы не только работали, но иногда и отдыхали – расслаблялись. Этих случаев в плотном графике рабочего ритма отряда было всего, по моему подсчёту, четыре или пять, не считая вынужденного простоя в самом начале полевого сезона. Четыре или пять случаев отдыха на почти четыре с половиной месяца напряжённой работы, можно сказать – пахоты. Очевидно, что мы почти не отдыхали. Трудовой ритм отряда был не подвластен дням недели или окончанию месяцев: три – четыре дня маршрутов и шлиховки, потом один день перебазировки лагеря, и снова три – четыре дня геологической работы от лагеря или с выкидушки, возвращение в лагерь, и на следующий день – снова перебазировка. И всё повторялось сначала.
Первый раз мы немного расслабились, когда наш отряд, не солоно хлебавши в долине Кокуйбеля и вернувшись назад, перебрался на машине через перевал Аильутек в долину Танымаса и по его левому берегу добрался, без всякой работы, до кишлака Кудара.
Наше появление в Кударе совпало с началом летнего завоза в центрально-памирские кишлаки. Первые машины завоза шли с бормотухой, которую в долинных кишлаках и городках никто уже не покупал. Вторая партия машин завоза была с водкой и другими крепкими напитками, третья – с мукой, сахаром, четвёртая – со всем необходимым для жизни оторванным от цивилизации центрально-памирцам. Истосковавшиеся по выпивке за долгую зиму и весну, когда перевалы закрыты, жители кишлаков выпивали сразу всю бормотуху, которую привозили первые машины завоза. В эти дни в кишлаках не было трезвых – пили все, от подростков до убелённых сединами старожилов, и мужики и женщины…
Вот в эти «пьяные» дни мы и пришли в Кудару и стали лагерем на левом берегу Кокуйбеля, немного выше от места его слияния с Танымасом. Начальник отряда Рахимов послал гонцов в кишлак, и они принесли бормотухи. Портвейн «Голубой Нурек» - подозрительная жидкость коричневого цвета с хлопьями осадка, но вполне «оборотистая», в голову хорошо ударяла. Так мы отметили начало сезона…

* * *

Следующая расслабуха – веселуха была примерно через месяц, когда большая часть отряда вернулась из долгой и тяжёлой выкидушки в верховье Хавраздары. Работали по «верхам», на износ, со скудной кормёжкой консервами, так как повар и кухня оставались в базовом лагере, в устье Хавраздары, возле кишлака Пасор. Помню, что мы вернулись из выкидушки ближе к вечеру, уставшие, привычно быстро поставили свои палатки рядом с уже стоявшими в широкой, каменистой пойме речушки.
Мурод заранее приготовил хороший ужин, Рахимов организовал выпивку, и веселье началось… Ели - пили, пели - плясали – кто во что горазд. Пляски мы устроили на пустынном берегу речки, рядом с палатками: кто-то бряцал на гитаре, я пытался отбивать ритм ложками по кастрюлям и вёдрам, другие ребята и девушки - геологи, студенты и работяги скакали-плясали и дурачились, кто как умел и кому как хотелось.
Этот безплатный концерт наблюдали сверху, с высокой террасы, на которой стоял кишлак, местные ребятишки. Наверное, им прикольно было со стороны всё это наблюдать. Веселье затянулось до ночи, когда уставшие от плясок мы собрались в женской палатке и стали петь песни. Помню, что Эля очень любила петь романс про летучую мышь:
- Ведь я - институтка, я дочь камергера,
Я – чёрная моль, я летучая мыш-шь!
Вино энд музчины – моя атмосфэра,
Приют эмигрантов, свободный Париж… - томно пела Эля, глядя куда-то поверх наших голов.
Я пытался петь любимую тогда песню о бродяге с Байкала:
- По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах.
Бродяга к Байкалу подходит,
Рыбацкую лодку берёт,
Унылую песню заводит,
О родине что-то поёт… - так же уныло тянул я один, без какой-либо поддержки.
Эта наша гулянка закончилась далеко за полночь. На следующее утро, часам к десяти, мы кое-как оклемались, и Рахимов распинал нас по маршрутам и работам, а сам остался в лагере, якобы камералить.
Я со студентом Сабиром пошёл маршрутом недалеко от лагеря, по правому берегу Кудары. Голова гудела и ничего не соображала, да ещё поднявшееся солнышко уже хорошо припекало… Короче говоря, короткий маршрут я кое-как прополз, что-то там писал… Со склона горы мне было видно, как из лагеря вышли Эля с Алкой и поплелись куда-то по склону горы за кишлак. Парни-техники Витёк, Женька и Алик с двумя рабочими копали шурф в долине Кудары, видимо, с целью промывки речных отложений на золото…
Самое интересное заключалось в том, что за всем этим с другого берега Кудары наблюдал в бинокль главный геолог ПГРЭ Г.С. Аверьянов! Оказывается – об этом нам вечером рассказал злой Рахимов, уже вернувшийся от начальства, - Аверьянов накануне поздно вечером приехал на УАЗике с целью посетить с проверкой наш отряд. Но в темноте водитель не нашёл моста через реку, и им пришлось ночевать в машине на дороге. Утром Аверьянов в бинокль узрел наш лагерь на другом берегу реки и потом долго наблюдал за тем кто, где и чем занимается…
Рахимову тогда влетело крепко за разложение трудовой дисциплины, Эле пришлось доказывать, что она была в маршруте… Анатолию и ей, как старшим в отряде, досталось тогда от главного геолога крепко. А нам, молодым, выдавал уже «на орехи» злой Рахимов. Да, ситуация получилась неприглядная…. Надо же было случиться такому совпадению!

* * *

Ещё один выходной выпал нам уже в начале сентября. В те дни наш отряд расположился лагерем в долине Бартанга, на просторной поляне среди зарослей облепихи. Помню, что вечером меня позвали в командирскую палатку. Когда я вошёл, там были уже все наши итээровцы – Эля, Вадим, Женька, Витёк, Алик. Разговор был об отдыхе. Эля требовала от начальника отряда два дня выходных, так как большая часть сезона уже позади, основная часть работы выполнена, и все устали. Она была права – отряд больше трёх месяцев работал без полноценного отдыха, те «разгрузочные» вечера, о которых я рассказал – не в счёт. Из-за усталости людей в отряде чувствовалась напряжённость, нервозность в отношениях. Даже всегда спокойный и улыбчивый повар Мурод и тот вспылил и что-то резко ответил на таджикском нашему шофёру, привёзшему продукты. Они даже сцепились за грудки. Это было в тот же вечер, у костра.
Рахимов сопротивлялся, говорил, что ещё много работы, что не успеваем, что отдохнём, когда выполним план… Эля настаивала на своём и предложила всем собравшимся проголосовать. Мы, конечно, поддержали Элю, чего Рахимов, видимо, не ожидал. Он пошёл на попятную: «Ну, хорошо, один день отдыхаем». Эля, видя нашу поддержку, настаивала на двух днях отдыха. Они какое-то время препирались, и Рахимов почти сдался: «Ну, хорошо, один день отдыха и один – камералка». На этом и согласились, компромисс был найден – камералка, конечно, не отдых, но хоть в маршрут идти не надо….
Я помню блаженство следующего утра и начала дня, когда можно было выспаться и поваляться в спальнике, не торопясь вставать потому, что никуда не надо было идти. К нашей радости, и погода была замечательная, и на дастархане стояли коробки с вкусностями – печенье, миндаль в сахарной глазури, изюм - в шоколадной. Но самая большая радость – это целый день безделья! Я неспешно бродил по окрестностям, объедался уже спелой облепихой, она была крупной, а ветки – без колючек...

Глава 10. В гостях у Усто-баши

И ещё раз мы отдыхали в самом конце сезона, в первой декаде октября, когда уже все работы были завершены и рабочие уехали. Мы поселились в доме на краю большого, красивого кишлака Савноб, одного из последних из всех кишлаков, пройденных нами за долгий сезон.
-1984_Бартанг, кишлак Совноб1.jpg
Бартанг. Кишлак Савноб

Мы ожидали машины, которые вывезут нас и наших ишаков на базу ПГРЭ в Мургабе. Было уже холодно, поэтому палаток ставить не стали – у нас не было печек, а пошли на постой к кишлачным. Староста кишлака, саид, поселил нас в большом доме, хозяин которого работал на метеостанции на Сарезском озере и должен был через два дня вернуться. Молчаливая хозяйка отвела нам одну большую комнату - гостевую, в которой мы все, восемь человек – итээровский костяк отряда, и разместились…
Рахимов сказал, что нам надо угостить местное начальство, ублажить его так, чтобы оно подписало акт списания об утонувшем ещё в начале сезона ишаке. От того несчастного не осталось ни шкуры, ни копыт, ни ушей и, как объяснял Рахимов, экспедиционное начальство могло подумать, что мы его продали или пропили, и списать с нашей зарплаты стоимость ишака, чтобы компенсировать ущерб его хозяину. А чтобы этого избежать – никому не хотелось платить за утонувшего ишака – надо, чтобы местное начальство подписало соответствующий акт. А по местным неписаным правилам «на сухую» такие акты не подписываются, надо сначала задобрить саидов, хорошо угостить их.
Его логика была понятна, но угощать-то нам саидов, а их по подсчёту Рахимова набиралось аж семь человек – председатель кишлаксовета и его зам, староста, нач. почты, нач. гаража, директор школы, ветеринар - было почти нечем. У нас из всех продуктов остался только один баран, несколько килограммов муки и столько же риса, да немного хлопкового масла. Мы и питались-то последние дни одним рисом, как китайцы… Чем тут угощать?
Думали-думали, и вдруг, по-моему, Эля предложила: «А давайте, наляпаем пельменей!» Эта идея понравилась, так как это блюдо местные не знали, и для их приготовления у нас всё было. Кроме мясорубки! Но мы нашли выход и из этой ситуации – как сделать фарш без мясорубки. И работа закипела: пока Эля с Алкой заводили - месили тесто, парни, поднаторевшие за долгий сезон в разделывании баранов, быстро свершили жертвенную казнь невинного агнца – головой на восток, «облисполком!», ножом по горлу, кровь – в землю, к предкам, шкуру – долой, голову и копыта – в одну сторону, тушу – в другую. Всё, «бисмилля-рахмон-рахим!» Мясо срезали с костей, отбили для мягкости кувалдой, обмотанной чистой тряпицей, потом долго кромсали на мелкие кусочки большими ножами, обошлись без мясорубки – «голь на выдумки хитра!»
-1984_Бартанг, киш. Совноб - Вадим и Алка лепят пельмени для праздничного обеда1.jpg
Кишлак Савноб. Вадим кромсает мясо, а Алка лепит пельмени.

Накромсали целый таз мяса и стали крутить, лепить пельмени. Лепили все, кроме Рахимова – он пошёл созывать гостей. Налепили пельменей тазик с горкой, посчитали – прослезились: гостям – по десять, нам всем – по пять штук. «Ладно, не до жиру, главное – саидов задобрить, чтобы акт подписали».
И вот собрались гости саиды. Нас всех Рахимов представил главному из них, председателю кишлаксовета, молодому, но уже толстому мужику с надменной мордой. Он всем нам слабенько пожимал руку своей пухлой рукой и говорил, прикладывая левую руку к своей груди: «Очень приятно, но ничем не могу помочь!» «Да не нужна мне твоя помощь!» - подумал я в ответ. И началось застолье – угощенье, пьянка – гулянка. Пельмени пошли «на ура», съели их быстро. Потом Рахимов, знаток Востока, начал длинные разговоры о местной природе, о хорошей погоде, о несчастных ишаках…
Мне это быстро надоело, и я вышел на улицу, на бодрящий осенний ветерок. Осень окрасила высокие, стройные пирамидальные тополя и раскидистые кустарники, вольно растущие на окраине кишлака, в жёлтые, оранжевые, красные цвета. А сверху, над тополями и горами, простиралось пронзительно чистое, синее небо. Я долго бродил по околице кишлака, потом вышел на высокий, обрывистый берег Бартанга, шумевшего внизу, в ущелье. Неожиданно для себя на скале, над самым обрывом, обнаружил развалины небольшой древней крепости - в длину примерно метров тридцать, в ширину – до пятнадцати. Полуразрушенные стены были сложены из дикого камня, скрепленного каким-то цементом. Крепость состояла из множества отдельных ячеек-комнат, соединённых друг с другом проходами. Холодный осенний ветерок давно уже выгнал хмель из моей головы, но возвращаться в дом, где ещё продолжалось застолье, не хотелось….
Гости разошлись только к вечеру. Ночь и утро следующего дня прошли спокойно. А днём, ближе к обеду, вдруг появился хозяин дома Усто-баши. Это был крупный памирец лет сорока – сорока пяти, с богатой шевелюрой чёрных волос и такой же чёрной окладистой бородой. Увидев в своём доме гостей, он что-то рыкнул жене, тихой, скромной женщине, и та вдруг засуетилась, начала готовить угощение на всех. И это было очень кстати, так как нам уже почти нечего было кушать. Вскоре опять все собрались за достарханом в «нашей» комнате - гостиной. Рахимов достал последнюю бутылку водки, Усто-баши тоже выставил одну. Хорошо посидели, сытно поели. Хозяин интересно рассказывал о своей работе, что, мол, работает гидрологом на метеостанции на Сарезе, которая находится недалеко от Усойского завала, и что он пришёл домой на отгулы на несколько дней.
Усто-баши поведал нам печальную историю образования Сарезского озера в результате крупного оползня после землетрясения в феврале 1911 года. Тогда ночью, после сильных подземных толчков часть горы на правом борту реки Мургаб, напротив небольшого кишлака Усой, свалилась гигантским оползнем-обвалом вниз, перегородила всю долину и полностью погребла под собой весь кишлак. Все жители погибли в своих домах. Спасся только один молодой парень, который был в ту ужасную ночь в соседнем большом кишлаке Сарез, куда его пригласили на свадьбу. Тот парень и сейчас живой, только уже почтенный старик. И ещё Усто похвастался, что его именем названа одна из горных вершин на правом борту Сарезского озера. Личность Усто-баши была очень колоритная, внушающая уважение.
Когда две бутылки были выпиты, Усто-баши, которому, я думаю, одному их было бы мало, спросил Рахимова: «Водка ещё есть?», на что тот честно признался, что «эта была последней, и денег у него больше нет». Тогда гостеприимный хозяин хлопнул в ладоши и крикнул: «Бача!» («Сынок!») Прибежал мальчишка лет десяти и покорно встал рядом, глядя на отца. Усто что-то ему сказал тихонько на своём языке и сунул в детскую ладошку, сложенную в несколько раз денежку. Бача вернулся через несколько минут и аккуратно положил на достархан две бутылки водки. Задушевная беседа продолжалась до вечера… Жена хозяина только успевала подносить угощение…
На следующее утро, мы ещё не успели вылезти из спальников, в комнату зашёл Усто-баши и заботливо спросил Рахимова: «Голова болит?» Тот закивал головой: «Болит» Усто хлопнул в ладоши и позвал: «Бача!» Снова появился тот же мальчишка и, убежав с денежкой в руке, вскоре вернулся и так же аккуратно положил на достархан две бутылки водки... Так продолжалось ещё два дня с утра и до вечера. Очень гостеприимный был хозяин Усто-баши!
Я не мог долго есть и пить, и вскоре уходил побродить в окрестностях кишлака. Вернувшись через два – три часа, видел уже изрядно подогретую водкой и задушевной беседой теплую компанию – Усто, Рахимов и кто-то из парней. На следующее утро всё начиналось сначала: «Голова болит?» - «Болит» - «Бача!» и на достархан ложились очередные две бутылки…
Мы прожили в доме Усто-баши пять дней. За это время, пока мы веселились и задушевно общались с хозяином, местные увели трёх наших ишаков. Заметили мы это поздно, когда искать уже было безполезно. На наши расспросы об ишаках местные хитро улыбались и говорили: «Волки, наверное, съели ваших ишаков». Но на свежевыпавшем ночью снегу хорошо было видно, что ишачьи следы уходили по тропе в горы, а рядом тянулись человеческие следы. Мы поняли, что надо спасать оставшихся ишаков и загнали их в загон рядом с домом Усто-баши.

Глава 11. Выезд с участка

На шестой день пришли две машины: ГАЗ-66 с тентом для нас и грузовой ЗИЛ для ишаков. Загрузив ишаков в кузов ЗИЛа, и отправив его, мы закидали отрядное снаряжение в кузов ГАЗ-66, сами забрались поверх него под тент, помахали руками гостеприимному хозяину и поехали.
Но не успели мы проехать и часа, как машина остановилась возле одного из домов на окраине ближайшего кишлака Рухч. Наш шофёр опрокинул кабину ГАЗ-66 и сказал: «Что-то с мотором. Вы пойдите, попейте чаю, пока я тут ковыряюсь – обед уж скоро» - «Какой чай?! Какой обед?! Мы только что отъехали, а впереди ещё ехать и ехать!» Но из ближайшего дома уже выскочил хозяин и стал нас зазывать в гости: «Чай попьёте - отдохнёте, туда – сюда…» - не каждый день возле его дома останавливается машина с такими уважаемыми людьми, как геологи ПГРЭ.
Я не сразу догадался, что это была хитрая уловка нашего шофёра, который не спешил уезжать от своего приятеля – хозяина дома. Чаепитие затянулось, подошло время обеда. Рахимов говорит: «Пообедаем и поедем». Но в доме собралось столько уважаемых людей – соседей и родных хозяина, что не уважить их долгим застольем было нельзя. Обед плавно перешёл в ужин, и мы уже никуда не спешили, уезжать от таких гостеприимных людей уже не хотелось… Веселились до полночи – ели, пили, плясали тут же, возле дастархана, вокруг печурки и на лежанках. Спали вповалку, кто, где нашёл место, в той же большой комнате, где и пировали…
Наутро быстро сели в ГАЗ-66 и поехали, теперь уже без остановок. Под брезентовым тентом хозяйничал студёный ветер, когда машина преодолевала уже заснеженные перевалы, в том числе самый высокий, Акбайтал («Белая лошадь», выс. 4665 м). Нахлобучив капюшоны ветровок, жались друг к дружке, чтобы хоть как-то согреться – тёплой одежды у нас не было. Когда стало невмоготу от пронизывающего ветра, начали горланить песни – до хрипоты, чтобы не заснуть и не замёрзнуть.
В Мургаб приехали ночью, настолько замёрзшие, что, когда все ввалились в тёплый домишко сторожа базы и стали отогреваться горячим чаем, Алик вдруг потерял сознание и грохнулся мешком на пол. Его быстро вытащили на холодное крыльцо, расстегнули куртку и рубашку, и он вскоре очухался.
Так закончился тот памятный для меня полевой сезон на Центральном Памире в Бартангском отряде Буеджульской партии ПГРЭ.

* * *

На следующий день, попрощавшись с ребятами, которые улетали ближайшим рейсом в Душанбе, я поехал на Заречный – надо было забрать свои зимние вещи, оставленные там ещё весной. Свой рюкзак, чтобы не таскать его туда-сюда, я решил оставить в домике сторожа базы, у которого накануне вечером пили чай. В рюкзаке были деньги, приличная по тем временам сумма – больше тысячи рублей, почти весь мой заработок за тот сезон! Зарплату нам в отряд привозили каждый месяц, вот и скопились деньги. Я сказал сторожу памирцу, что в рюкзаке есть деньги – на случай, если вдруг их кто-то захочет украсть, чтобы он был ответственным за сохранность. Как это было наивно с моей стороны…
Вернувшись через три часа с Заречного, я ещё не успел войти в ворота базы, а навстречу уже бежит жена сторожа и плачет: «Ой! Пропил деньги! Ой! Пропил деньги!» У меня сердце ёкнуло: «Вся моя зарплата пропала!» Я заскочил в домик и увидел на полу лежащего бездыханно сторожа - он был в стельку пьян. Бросился к рюкзаку, судорожно стал считать кипу денег. Два раза пересчитал – не хватает трёшки! Я успокоился – всего-то три рубля пропил сторож. Какая малость для меня, а ему хватило напиться в стельку, до безсознания. Не стал я ругаться, да это было и безполезно, закинул рюкзак на спину и ушёл с базы.
Вскоре самолёт унёс меня в Душанбе. Больше на Памире я не бывал…

Глава 12. Встречи - расставанья

Помню, как на стоянке у Кудары мы повстречались с горными туристами, пришедшими и расположившимися лагерем недалеко от нас, в один из последних дней нашего пребывания там. Их было человек шесть или семь, они были немного постарше нас, около тридцати, с обгоревшими под высокогорным ультрафиолетом лицами. Туристы завершили многодневный траверс по горным хребтам и перевалам в районе пика Революции и решили отдохнуть на берегу Кокуйбеля перед выездом в цивилизацию. Помню, что мы предложили парням сыграть с нами в футбол, но те отказались, сославшись на сильную усталость.
Кроме этой группы, я встречался с туристами ещё дважды: один раз, когда мы работали на выкидушке в верховьях одного из правых притоков Кудары, то ли Хабарвив-хаца, то ли Язгулёмдары, который стекает с южных склонов высокогорного массива пика Революции.
Тогда я был в маршруте один. Подошло время обеда, и я, приглядев ещё издали небольшую куртину деревьев, решил перекусить в их тенёчке, как говорится «чем Бог послал». Подойдя ближе, я увидел, что там уже расположились на обед двое парней – альпинистов. Поздоровался, завязался не хитрый разговор. Парни были из какого-то подмосковного города, вроде Звенигорода. Я вскипятил на небольшом костерке в чефирбачке родниковой воды для чая – родник был рядом, среди деревьев. Парни тоже вскипятили воду в узких котелках, но бросили туда бульонные кубики. Я достал из рюкзака банку кильки – мы называли её «братская могила», в которой в томатном соусе плавали головы, хребтики и хвостики той кильки, ещё достал пару сухарей и луковицу – вот и весь мой нехитрый обед. Альпинисты же кушали с бульоном галеты, потом, с чаем – изюм и шоколад. Меня они угостили плиткой шоколада…
Помню, что я тогда немного позавидовал их рациону питания - он был более калорийным, чем мой обед. А ведь мы, геологи-поисковики, проходили за день маршрутом и подходами-отходами не меньше, а то и больше километров по тем же горам, что и те туристы-альпинисты. Конечно, мы не покоряли высокие вершины, но зато работали в горах не две-три недели, как альпинисты, а месяцами. И ещё я тогда подумал, что у нас, геологов ПГРЭ, всё-таки есть одно, но важное, преимущество перед хорошо экипированными альпинистами – мы своё снаряжение и продукты перевозим по тропам на ишаках, а они – тащат на себе.
В тот же день, после обеда, я видел их переброску от одной стоянки к другой. Сижу на точке наблюдения недалеко от тропы, ведущей в верховье сая, описываю обнажение, и вдруг вижу, что по тропе снизу поднимается группа альпинистов с огромными рюкзаками на спинах. От тяжести своих рюкзаков парни согнулись, чуть не до земли, и я даже услышал их затруднённое дыхание. Они шли молча, пыхтя и не глядя по сторонам, а только на ноги впереди идущего. Я не стал их приветствовать, чтобы не сбивать с налаженного ритма ходьбы, и они прошли мимо, не заметив меня.
Интересно то, что минут через двадцать я тоже пошёл вверх по саю, рядом с тропой, и метров через сто пятьдесят или двести спугнул небольшое стадо горных козлов – кииков. Козлы, видимо, отдыхали на днёвке недалеко от тропы, на покатом скальном бугре – «бараньем лбе», как называют их геоморфологи. Я их поднял с лёжки. А альпинисты прошли мимо и козлов не потревожили – так были увлечены своей тяжёлой работой…
Потом мы от местных узнали, что эта группа горовосходителей на свою вершину не взошла, потому что в другой группе, поднимавшейся на ту же гору, случилось ЧП – один из альпинистов сорвался со скалы, травмировался, и его надо было срочно спускать вниз. И эти парни прервали своё восхождение и участвовали в спасаловке. Честь им и хвала! Вот так бывает – готовились, готовились, приехали за тыщи километров, надеялись взойти на вершину, а судьба распорядилась иначе…
Помню ещё один случай встречи с туристами. Когда наш отряд стоял лагерем недалеко от кишлака Нисур, расположившегося на левобережной террасе Бартанга, немного ниже того места, где заканчиваются многокилометровые теснины реки, к нашему, левому, берегу причалили три байдарки, в каждой по одному – два человека. Это было вечером, уже в сумерках. Видимо, пройдя пороги и теснины Бартанга, водники решили заночевать рядом с кишлаком. До места их причаливания было далековато, да и время было уже позднее, и мы в гости к ним не пошли. Через некоторое время с их стоянки донеслись громкие голоса и пение – водники расслаблялись после трудного сплава….
На следующее утро мы видели, как туристы загружали в байдарку своего товарища, видимо, перебравшего накануне. Когда их байдарки проплывали мимо нашего лагеря, мы крикнули водникам: «Привет, славяне! Вы откуда?». В ответ те подняли вёсла вверх и донеслось: «С Питера!»

Глава 13. День рождения – это праздник

Примерно в середине сезона у одного из наших рабочих таджиков случился день рождения. Парень принёс откуда-то большой арбуз, Мурод приготовил праздничный ужин, Рахимов сказал тост, все поздравили именинника, чокнувшись с ним кружками с чаем. Некоторое время мы посидели кружком вокруг дастархана. Потом кто-то предложил сыграть в футбол. Идея всем понравилась, мы поделились на две команды по пять человек, и игра началась. Поначалу все бегали быстро, как и подобает в этой игре, но вскоре почти встали – запыхались, не хватало дыхания. На той высоте почти в три километра воздух разреженный и кислорода в нём мало. Я тоже вымотался быстро, хотя в маршрутах мог долго подниматься в гору, но – медленно, размеренным шагом, без остановок. А вот бегать больше двух – трёх минут не смог – задыхался. И у других парней было то же самое. Играли всего минут пятнадцать, часто останавливаясь и хватая ртом воздух. Не доиграв и половины тайма, мы прекратили это издевательство над своими организмами….
Ещё один день рождения помню – у Алика - Лёхи. Стояли мы тогда лагерем на левом берегу Бартанга, почти напротив большого кишлака Рошорв, за которым высился почти шеститысячник Ляпназар (выс. 5990 м). Утром Лёха неожиданно для всех нас объявил, что у его сегодня радостный день – день его рождения. Лёха - классный парень, и хотелось по дружбе сделать ему что-то приятное. Но дарить было совершенно нечего. И тут я вспомнил, что у меня в рюкзаке уже давно, более двух месяцев, лежит фляжка с грузинским коньяком, такая плоская, из нержавейки. Я хранил её всё это время на какой-нибудь важный случай. И вот такой случай настал. Я достал фляжку и выставил на походный столик, за которым мы завтракали. Эля достала свою заначку - плитку шоколада. Помню, что Рахимов сильно удивился тому, что я так долго хранил целую фляжку коньяка. Всем досталось понемногу и коньяка, и шоколада.
Поздравили Лёху и разбрелись по маршрутам…

Глава 14. Не хлебом единым…

Голь на выдумку хитра - эта пословица была у нас в ходу, можно сказать, была руководством к действию. С питанием в нашем отряде было неважно, особенно с маршрутным – про кильку «братская могила» я уже писал. Бывали случаи, когда не то что хлеба, а и сухарей–то не было. Было это в начале сезона, когда мы работали в окрестностях кишлака Кудара. Казалось бы, проще простого – пойти в кишлак и купить лепёшек, ведь в каждом доме их пекут. Но не тут-то было – у всех памирцев большие семьи, и хозяйки пекут только на семью, излишек нет, которые можно было бы продать. Один раз нам продали несколько лепёшек, но их хватило лишь поужинать. Повара тогда у нас в отряде ещё не было, варили по очереди, после работы вечером. Потом Мурод в таких случаях, когда кончались сухари, пёк лепёшки сам, но это – потом. А в тот раз, посидев без сухарей сутки, мы заскучали…
Кто-то из очередных дежурных по кухне приготовил на ужин молочную супокашу из вермишели. Утром остатки супокаши вывалили в глубокую сковороду, чтобы разогреть на завтрак. И тут у какого-то умного человека родилась идея: «А что, если из вермишели лепёшки постряпать на сковородке, на хлопковом масле? Вермишель, по сути дела – это то же тесто, только высушенное, её надо размочить, а дальше – как с обычным тестом». Идея понравилась, решили – надо попробовать. Тут же залили водой полведра вермишели и, оставив до вечера, разошлись по маршрутам.
Вечером очередные дежурные начали выпекать лепёшки из этого вермишеле-теста. Черпали половником из ведра размоченную массу вермишели и плюхали на горячую сковородку с раскалённым хлопковым маслом. Очень здорово получалось - блино-лепёшки были прожаренными, с подрумяненной корочкой, с торчащими в разные стороны вермишелинами. Оригинально, питательно, но… возни много. Ведь на каждого едока надо было постряпать по две блино-лепёшки, а нас тогда было человек двенадцать – тринадцать. Эти блино-лепёшки из вермишели жарили ещё один раз, а потом нам подвезли хлеб и сухари.

* * *

Гораздо позже, в середине сезона, когда мы вчетвером – Вадим, Женька, вроде бы Алик или кто-то из студентов, и я были на очередной выкидушке, у нас быстро закончились сухари, видимо, мало взяли или много съели. Но у нас была мука. На наше счастье возле летовки, в которой мы временно обитали, мы нашли настоящий тандыр. Это уже было хорошо – есть мука, есть тандыр, осталось напечь лепёшек. Теоретически мы все знали, как это делается. Я, например, не раз наблюдал, стоя возле нонпазхоны где-нибудь в Семиганче в очереди за лепёшками, как лепёшечник их выпекает. Но практического опыта ни у кого не было.
Но, как утверждает восточная мудрость – «дорогу осилит идущий». Мы смело взялись за дело - замесили простое тесто без дрожжей или соды – мука, вода и соль, что может быть проще. На большом плоском камне, лежавшем в качестве стола недалеко от тандыра, стеклянной бутылкой, найденной в летовке, раскатали куски теста в круги-лепёхи. Но предварительно, конечно, разожгли в тандыре большой костёр.
Когда он прогорел, и на дне тандыра пылали жаром угли, началось самое интересное. Я надел на правую руку верхонку, положил на неё лепёху теста и, склонившись на одно колено над пылающим жаром тандыром, прилепил лепёху к стенке тандыра. Готово! Беру с камня-стола вторую лепёху и, нагнувшись над тандыром, вижу, что первая лепёха отлепилась от стенки и валяется на углях. Подумал: «Наверное, слабо прилепил, вот она и упала». Вторую лепёху теста с силой впечатал в стенку тандыра и немного придержал. Смотрю – висит. «Хорошо, - думаю, - держится!» Пока брал третью лепёху, вторая тоже отлепилась и на моих глазах упала на пылающие угли. Но это меня не остановило. Третью лепёху я опять сильно пришлёпнул к стенке и долго держал, пока рука в верхонке выдерживала нестерпимый жар от углей. Третья лепёха провисела дольше других на полминуты, но потом как бы нехотя отлепилась и тоже свалилась вниз, на угли, где уже обуглились первые две. Я недоумевал – что же ещё надо этим лепёхам?! Не держать же их палками! Никто из друзей ничего толком подсказать не мог – все, как и я, были неопытными в этом искусстве выпечки лепёшек.
Про Божественную Троицу я, тогда ещё комсомолец и невежда, конечно, не знал, так же, как и о магии чисел, и о духах природы, и о многом ещё таинственном, загадочном и непостижимом…. А ведь стоит задуматься, почему именно три лепёхи теста упали на дно тандыра? Я думаю, местные духи гор взяли с нас небольшую дань…
Но вот Вадим подал мне четвёртую лепёху теста. Я её тоже сильно прилепил и долго поддерживал рукой в верхонке. Потом отнял руку и смотрю – упадёт или не упадёт? Четвёртая не упала! Она продолжала висеть, и тесто начало подрумяниваться. Процесс пошёл! Видимо, духи смилостивились…
Но мне всё ещё не понятно было, почему первые три упали, а четвёртая держится? Спрашиваю у Вадима: «Почему она не упала?» Тот отвечает: «Не знаю, может потому, что лежала на сыром месте на камне, там, где мы пролили воду, когда замешивали тесто». Эврика! Вот, оказывается, чего не хватало первым трём лепёхам – воды на их поверхности. Ну, это дело поправимое - остальные лепёхи парни стали обильно сбрызгивать водой с одной стороны, и этой же стороной я прилеплял их к стенкам тандыра. И ни одна не отвалилась раньше времени, все выпеклись! Потом я их снимал со стенок легко, только прикоснувшись к ним заострённой палочкой. А некоторые держались крепко, видимо на них парни больше воды набрызгали, или стенка тандыра в этом месте была прогрета сильнее. Так я научился выпекать лепёшки в тандыре….

Глава 15. Свитер из верблюжьей шерсти

Помню встречу с диким верблюдом. Это случилось на подходе к началу маршрута, в долине небольшой речки. Нас было четверо, а верблюд один, но очень большой, просто огромный. Увидели мы его издалека и подошли поближе, чтобы рассмотреть получше. Верблюд, завидев нас, начал выражать недовольство - копытил каменистую почву и раскрывал пасть, показывая большие зубы. Зрелище было не для слабонервных. На наше счастье, между нами и верблюдом протекала небольшая речка. Кто-то из знатоков диких верблюдов, то ли Вадим, то ли Женька, предупредил, что близко к зверюге подходить не стоит, он может легко перескочить через мелкую речку и тогда нам мало не покажется – от него не убежишь. Да и убегать-то было некуда в пустынной долине речушки.
Кто-то из парней проявил свою эрудицию по поводу диких верблюдов, что, мол, они остались в горах Памира после того, как здесь побывал Александр Македонский со своей армией, и за многие столетия после этого верблюды одичали. Кто-то другой добавил, показав рукой на верблюда: «Этот, наверное, далёкий потомок того верблюда, на котором ездил сам Македонский, смотри, какой он высокий и сильный, как раз для великого полководца». Мы благоразумно отошли от берега речушки, за которой рыл землю копытом негодующий потомок венценосного «корабля пустыни».
Вечером в лагере мы рассказали о встрече с огромным диким верблюдом. Эля спросила: «А какой масти шерсть у него была, рыжая?». «Да, рыжая» - отвечаем. «Надо было начесать с него шерсти, я давно мечтаю связать себе свитер из верблюжьей шерсти рыжего цвета – и тепло, и красиво!» Ну, что тут скажешь…

Тарасов А.В. сентябрь 2016 г.
Фото Тарасова А. и Логачёва В.

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a3