Я. А. Беккер. Язгулём (1956 год)

ЯЗГУЛЕМ (1956 год)

Ванчская партия, куда я был назначен, занималась геологической съёмкой масштаба 1:200000 – что более всего соответствовало моему профилю. Её полевой лагерь находился в долине р. Язгулем, разделяющей Ванчский и Язгулемский хребты. Лёва Зильберфарб, назначенный в Бунайскую партию, проводившую разведку месторождения на Дарвазе, вскоре отбыл туда с оказией. Ещё раньше на юг, в жаркий Юго-Западный Таджикистан, уехали Володя и Гриша. Мне повезло в том смысле, что на Памир с инспекционной поездкой направлялась главный геолог Памирской экспедиции Людмила Ниловна Афиногеновна, взявшаяся доставить меня на базу Ванчской партии, располагавшуюся возле кишлаке Матравн. Оттуда по ишачьей тропе, в сопровождении рабочего – погонщика предстояло мне добираться в полевой лагерь.

Так оно и получилось, как планировалось. Переполненный « ГАЗ - 67» во главе со своей хозяйкой, восседавшей рядом с водителем, медленно тащился по Памирскому тракту, который начался сразу же на выезде из города в сторону Файзабада, асфальтовой лентой пролегавшему меж зелёных холмов долины реки Иляк. Проезжаем Обигарм и в районе Комсомолабада делаем остановку на краткий отдых и чаепитие. На всех заказывается шурпа, лепёшки и кок- чай. Шурпа из молодой баранины, наваристая, с картофелем, помидорчиками, остро приправленная перчиком, лепёшки – пышные, свежеиспечённые – в каком ресторане подадут вам такую вкуснятину? Насыщаемся и пьём чаи. Кто знает, как сейчас, но в былые годы комсомолабадская чайхана – это было что-то!

От Комсомолабада - ответвление от основной дороги , в долину реки Обихингоу, на грандиозный мост, под которым Обихингоу впадает в р. Сурхоб, образуя полноводную р. Вахш.

Из закрытого салона автомобиля трудно было следить за красотами и экзотикой пересекаемых нами средневысотных скалистых хребтов-куэст, сложенных породами мезозоя-кайнозоя, и разделяющих их долин. Лишь на редких и кратковременных остановках можно было оглядеться. Снова чайхана – Тавильдаринская, где к чаю подаются пиалки с мёдом. Кишлак Тавильдара – центр района таджикских пасечников, а в густых зарослях прилегающих горных гряд, в «джангалах» - излюбленные места охотников на диких кабанов. К вечеру вьезжаем в населённый пункт Калайхумб, ночуем там на базе Памирской экспедиции, а утром, после «геологического завтрака» - каши с тушонкой и чая - путь наш продолжается. Потом уже родились эти «дорожные стишки»:

Два дня мы ехали средь гор.
Был вид вокруг не весел:
лишь каменных громад простор,
да водопадов песни.

Густой в крутых теснинах мрак,
да на клочке терраски
прижавшийся к скале кишлак,
одной листвой обласканный.

Два дня, на третий встретил нас
скалистой розной аркой
сединкой тронутый Дарваз.
Палило солнце жарко,

но зноя не было: со льдов холодный ветер дунул,
неся в эфир седых веков таинственные думы.
И нам открылся этот мир:
весь в пиках и во льдах – Памир.

Дарвазский хребет – преддверие собственно Памира. Дорога идёт вдоль пограничной с Афганистаном р. Пяндж. Узкая лента дороги, повторяющая изгибы реки, прижата к массиву Дарвазского хребта, а в крутых, почти вертикальных обрывах афганского берега просматриваются цепочки оврингов, и возникают вдруг фигурки перемещающихся по ним пешком или на ишаках бедно одетых и согбенных афганских горцев, реже – гордо восседающих на лошадях всадников – аборигенов более высокого пошиба.

Кончается Дарваз, и дорога пересекает широкую и густозаселённую долину р.Ванч, сплошь занятую кишлачками, снова врезаемся в хребет – Ванчский , пересекаем его и въезжаем в узкую дикую долину р. Язгулем. К кишлаку Матравн, в котором размещается база Ванчской партии, ведет ответвление от Памирского тракта, по которому мы и направляемся. Вскоре, после изрядной тряски, подъезжаем к кишлачку, и здесь Людмила Ниловна высаживает меня, представляет радисту Ванчской партии Пёрышкину, размещавшемуся в большой, капитально натянутой и укреплённой палатке, прощается с нами и отбывает по своим делам. У Пёрышкина свой уютный закуток, в котором удобно размещается рация, постель, рабочий стол. Знакомимся, беседуем, а спустя некоторое время, ужинаем, выпиваем даже по рюмашке.

Переночевав, начал я собираться к продолжению путешествия вверх по Язгулему. Ишак оказался завьюченным сверх всякой меры, так что свой спальный мешок и рюкзак тащил я на себе. Всего каких-то килограмм пятнадцать, небольше.

1

Основательно позавтракал сваренной Пёрышкиным гречневой кашей с мясом, чаем со сгущёнкой и свежим хлебом. Не понадеялся на припасы, которые прихватил с собой рабочий – молодой парнишка – памирец: чай, лепёшки – чего там ещё? Шёл я не спеша, в своё удовольствие, часто терял не всегда чётко обозначенную тропу, корячился по целине. Любовался диким видом долины, бурным водным потоком, крутыми, местами отвесными склонами, снежно-ледниковыми в приводораздельной части, с пилообразными водоразделами, располагавшимися на отметках более пяти тысяч метров. Колотил молотком по породам, пытался понять их залегание, структуру – сплошной хаос. Ничего не определишь сходу. Ну и в результате – потерял из виду ишачка с караванщиком и, ориентируясь по обзорной карте масштаба 1:1000000, протопал до нежилого кишлака Барнавадж, пропустив боковой приток, на который нужно было свернуть с основной тропы. На Барнавадже – несколько пустых каменных построек и следы геологоразведочных работ, наиболее явственно обозначенные развалами пустых банок из-под консервов, следами канав, клочьями истлевших рукавиц и прочими атрибутами. Дабы убедиться, что провожатый мой не мог уйти так далеко, прошёл я быстрым шагом ещё вверх по долине и остановился возле сплошного обрыва, где тропа кончалась и непонятно было куда и как идти дальше. Походил я вокруг да около, огляделся и понял, что свалял дурака: тут уж не только ишаку, и альпинисту нет ходу. Надо возвращаться. Проскочил Барнавадж, и уже в сумерках на спуске обратил внимание на пропущенную мной ранее зелёную рощу, где решил расположиться на ночь. Продолжать путь далее в темноте было просто безумием.

Расположился в удобном месте, сбросил свою амуницию и почувствовал и усталость, и голод, и жажду. Прежде всего – развёл костёрчик, и уже почти в полной темноте пошёл искать ручеёк. Нашёл его по урчанию воды, лёг, напился до отвала, глянул в сторону костра – о ужас! Что-то не в меру он разгорелся! Бегу, топчу вокруг траву, ветки – слава богу, костёр утихомирился. Но, что такое? Спальник и телогрейка дымятся: искры от костра попали на эту вату, прожгли в ней дырки, и пошла она тлеть. Тушу, топчу, рву, матерю – ничего не помогает, вата тлеет, и нет тому удержу. Воды бы – но где же тот ручей? Темнота – в метре от костра ничего не видать, а до язгулемской водицы – обрывы метров сто! Стащил со спальника и спас брезентовый чехол, вытащил целёхонький ещё вкладыш, и снова пытался тушить проклятую эту вату, руки обжог – всё бесполезно: один очаг вроде притушил, а два-три других тлеют со страшной силой. То же – с телогрейкой. Плюнул на всё, свалил их в кучу – горите себе! Расстелил чехол на мягком песочке, вложил в него вкладыш, вытащил из рюкзака свитерок – вот вам и постель! Главное, конечно, не дать потухнуть костру. Насобирал побольше топлива, достал из полевой сумки пару кусочков сахара, пачку «Беломора», закурил одну из двух оставшихся в ней папирос – всё равно бросаю курить – угомонился и прилёг в изнеможении. И вторую папироску, полуосыпавшуюся, искурил, а пачку смял и с удовольствием бросил в костёр. Погрузился в тишину и дрёму под едва слышное где-то в бездне урчание Язгулема. Какие – то тени мерещились в сполохах костра, когда подбрасывал в него ярко вспыхивавший сушняк, вроде слышался невдалеке треск веток, на которые наступали чьи-то лапы – медвежьи?, человечьи? А может это ”йети”? Прошлый таёжно - высокогорный опыт подсказывал, что костёр – надёжная от всех этих страхов защита, к тому же жуткий запах палёной ваты, который всё ещё стоял в воздухе, распугал наверняка – как я надеялся - всё живое на сотни метров от моей стоянки.

А что мог я ещё поделать: костёр, геологический молоток да перочинный ножичек – вот и всё моё оружие! Страшными выражениями и ругательствами вслух, громко и смачно поливал я себя время от времени, не понимая, как же всё это могло произойти. Что-то было, по - видимому, колдовское, мистическое, что насыщало атмосферу этой дикой долины и подействовало на мою психику – не иначе… Урывками дремал и даже засыпал ненадолго. Прошло так полночи, вскочил, подбросил дров в костёр. И всё тихо, никто меня не загрыз: ни медведь, ни барс, ни снежный человек – йети. Жив - здоров, зазяб только немного, и голода особенно не чувствую. Задремал… Проснулся, снова задремал, и так - до рассвета. Костёр почти затух. Собрал я в рюкзак остатки своей амуниции, нашёл ручей, напился, умылся,тщательно затушил костёр и задумался : что же дальше делать? Топать вниз, к палатке радиста, и всё начинать сначала?! Но прежде решил я ещё раз пройти вверх по долине до обрыва и убедиться, что дальше пути нет. Вчера вечером в сумерках мог я кое-чего не доглядеть. Дошёл до верховьев, где Язгулем распадался на две свои составляющие: Оби-Мазар и Оби-Ракзоу, два диких горных потока, истоки которых едва просматривались в неприступной ледниковой области. Здесь постоял я, нем и заворожен, и вид природной наготы суров был, ярок и тревожен, и полон дивной красоты… Все мои вчерашние наблюдения подтвердились. Я развернулся и чуть ли не бегом устремился вниз. Проскочил Барнавадж, Наунскую рощу, в которой заночевал и от неё вниз каких-нибудь пяток километров, и вдруг слышу человеческий голос: кто-то поёт, мелодично и радостно. Кричу, воплю, и вот он певец: пожилой мужичёк аборигенного облика. Увидел меня – рот раскрыл от радостного удивления.

- Ты кто? – Спрашиваю его.
В ответ - гордо хлопнул себя по груди: - Мен рабочий - разведка.
- Ишак, вьюк, караванщик встречал? – Спрашиваю его.
- Бьё! (идём!).

Прошли ещё немного и - вот он, боковой приток, который я, уму непостижимо как, пропустил. Даже на моей обзорной карте - миллионке обозначен. И ишачок стоит развьюченный, отдыхает, травку пощипывает, а погонщик сидит у костерка, чаи из пиалки распивает. Вскочил, обрадовался, расстелил на чистой тряпице лепёшку, печак, чай мне налил. Печак – это такие таджикские конфетки – подушечки, из муки и сахара. И вкусные, и сытные. Ем, пью, плечами пожимаю. И он в недоумении: как же мы разминулись? Утолил я голод, попил ароматного зелёного чая, стали мы собираться в путь. Завьючили ишака, тепло распрощались с рабочим – певцом, и потопали втроём – ишак, погонщик и я – вверх по саю Джауваси, в верховьях которого располагался полевой лагерь Ванчской партии… А по дороге, … по тропочке едва приметной вёл проводник своё такси, как дикий зверь в железной клетке ревел поток Джауваси – каньону гнейсовому мойка, шедевр экзотики, и вдруг… Настроение у меня было неважное, терзала мысль: как же без спального мешка, без телогрейки жить буду и работать в горах? Можно, конечно, как-нибудь перекантоваться пару-тройку ночей, пока ещё тепло, а потом? Но… чудеса язгулемские продолжались и проявились на сей раз в виде плотной фигуры со спальным мешком, шедшей мне навстречу бодрой походкой. Фигура радостно заулыбалась, когда столкнулись мы с ней на узкой тропе носом к носу... и я узнал в ней Толю Бойко, моего однокашника и по школе, и по геофаку. Мы обнялись, обрадовались как дети. Оказалось, что Толик возвращался с преддипломной практики, которую проходил в той самой Ванчской партии, куда я направлялся на работу. Ну я ему кратко поведал о своём приключении, следы которого в виде прожженного верха моей форменной фуражки вызвали его недоумение. Толик мгновенно всё понял, сбросил с себя спальный мешок и ловко пристроил его поверх вьюка на ишака, несмотря на моё сопротивление. Ему ведь вниз идти, к теплу, к палатке Пёрышкина, где и завхоз партии расположен со своим барахлом, включая и спальники, и одеяла, и там дожидаться попутки. И мы расстались виновато, хотелось бы совсем не так. Привет тебе, о альма матер, наш славный львовский геофак! И так сложились наши судьбы, что больше наши пути-дороги не пересеклись, и встреча эта оказалась последней в жизни. Виноватым чувствовал я себя и в том, что Толя Бойко и его друг, спортсмен –легкоатлет- перворазрядник Коля Головченко, которые учились в той же школе, что и я, как-то встретили меня, студента 1-го курса геологического факультета, в библиотеке и советовались на полном серьёзе, стоит ли им поступать на геофак. И я надоумил их идти в геологи…

Прошли мы ещё каких-нибудь десяток километров, и на расширенном участке террасы показался лагерь: россыпь палаток, и разношерстная, одетая кое - как публика исключительно мужского рода. Почти в центре размещался каменный очаг, на котором возвышались закопчённые казан и чайник, на окраине на растянутых верёвках сушилась разномастная амуниция: штаны, трусы, ковбойки и прочее. И на отдалении – высоченная антенна. Встретили меня на ура: воплями, рукопожатиями, шутками. Высокий, улыбающийся, выделявшийся среди всех наиболее интеллигентной внешностью, представился: - Романько Евгений Фёдорович, старший геолог. И неожиданно – чудеса продолжились! – раскрыл объятия… Антон Шванц, выпускник всё того же львовского геофака, закончивший его на год раньше . Ждали меня ещё вчера, и посыпались вопросы. Пришлось рассказать о своих приключениях, о ночёвке в Наунской роще, слывшей - как оказалось! - прибежищем и медведей, и снежного барса, и снежного человека…

Прошло несколько дней, я быстро освоился и прижился в новом для меня коллективе, уверенно чувствовал себя в маршрутах – сказалась практика в Алайском хребте и на Северном Памире. Первый маршрут был совместно с Антоном Шванцем. Помнится как мы после довольно трудного и утомительного подъёме оказались на водоразделе Ванчского хребта, откуда открывался великолепный вид на густонаселённую Ванчскую долину. Расположились на краткий отдых и вдруг увидели выложенный из камней тур, в котором оказалась консервная банка, и в ней – записка, оставленная группой московских студентов - альпинистов, совершивших восхождение и попавших в трудную ситуацию: им предстоял спуск в Ванчскую долину, но был туман и плохая видимость, к тому же продукты кончились… Я приписал к этой записке, что такого-то числа сентября 1956 года побывали здесь такие - то и сякие, по именам и фамилиям, геологи Таджикского геологического управления в обычном геологическом маршруте…

Условия работы на восточном склоне Ванчского хребта, да и на всём Западном Памире, оказались значительно более суровыми, чем на Алае и в маршрутах требовали постоянного применения альпинистских навыков. Никакие там вьючные лошади и даже ишаки не могли быть использованы, вся тяжесть переноски грузов ложилась на маршрутных рабочих – памирцах, проявлявших чудеса выносливости и мастерства в преодолении опасных участков. Их скромность и непритязательность в одежде и питании были поразительны. Смотреть было страшно на груз, который пристраивали они к своим спинам и лезли на подъём, уверенно и спокойно преодолевая трудные участки.

1
1

Помнится, как однажды при перебазировки лагеря партии, путь преградил скальный , почти отвесный участок ущелья, перед которым все остановились в недоумении. Преодолеть его предложил рабочий Шамс, отличавшийся особым умением и навыками скалолазания. Романько Евгений Фёдорович и другие геологи согласились с предложением Шамса, который осторожно преодолел опасный подъём, проявив все своё мастерство скалолаза, и на ровном участке, вбив крюк, закрепил на нём и сбросил вниз конец прихваченной им капроновой верёвки. К ней привязывали рюкзаки и всю прочую амуницию, которую Шамс постепенно перетаскал наверх, а затем влезли один за другим все прочие: и рабочие, включая повара Ивана, и геологи.

Событием стало посещение партии главным геологом Людмилой Ниловной Афиногеновой. Эта мужественная и весьма настырная женщина преодолела все трудности и прошагала в сопровождении рабочего путь от кишлака Матравн до полевого лагеря, с целью проверки результатов работы партии. Нашла крупный недостаток – совершенно неизученной оказалась зелёносланцевая толща, в которой, по мнению Людмилы Ниловны, могли оказаться остатки спор и пыльцы, уточняющие возраст. Решено было недоработку эту поручить мне – не успевшему ещё вымотаться и устать, в отличие от всего персонала партии. Следствием визита явилось и то, что Л.Н. подписала рапорт на списание сгоревших моих спального мешка и телогрейки: вошла всё-таки в положение.

И я ушёл в многодневный маршрут с рабочим Максудом, у которого была своя охотничья двустволка. Маршрут наш пролегал в верховья сая Дара, где располагалась эта злополучная зелёносланцевая толща. Пошли налегке, не взяв с собой палатки. Было ещё тепло, и сезон дождей ожидался ещё не скоро. Шли целый день и к вечеру уютно расположились в удобном и живописном участке – в неглубокой нише, где под каменным навесом можно было укрыться и от ветра, и от дождя. Расстелили свои постели: Максуд – одеяло, которым закутывался поверх своего ватного халата, ну а я – спальный мешок. Конечно же – развели костёр, поужинали, попили чайку. Блаженствовали после тяжёлого перехода. Максуд натаскал дровишек, всё подкладывал в костёр, опасливо вглядывался в сгущающуюся тьму и двустволку свою держал в руках. Он всё тараторил про опасности, которые подстерегают в горах: это и снежный барс может подкрасться, и медведи в поисках еды потревожат спящих, но самое страшное – это снежный человек - «йети». Он приходит к жилищу людей, крадёт то барашка, то козу, то кур, а может и человека утащить. Я не верил во все эти сказки, подобные которым много раз уже слышал, и проспал спокойно до утра, а Максуд спал тревожно, часто просыпался, всё поддерживал костёр.

Ранним утром после завтрака отправился я на поиски зелёносланцевой толщи, обнажения которой, как оказалось, начинались в полукилометре от нашей стоянки. Моим универсальным оружием был геологический молоток, на рукоятке которого были нанесены десятисантиметровые отметки, всего – метр, так что им я замерял видимые мощности изучаемой толщи. В Алайском хребте нагляделся я в своё время на подобные монотонные немые зелёные сланцы. И здесь – почти то же самое, только метаморфизм посильнее. Начал изучать разрез, отбирал образцы на споро-пыльцевой анализ, на петрографические шлифы, кромсал породы молотком, осматривал свалы в надежде найти какие-нибудь отпечатки флоры, фауны. Найти бы в них граптолиты и доказать, что это силур!? Где-то к полудню делал я небольшой перерыв, доставал банку сгущёнки, протыкал в крышке две дырки и посасывал молочко, запивая его ледяной водичкой из речушки и заедая лепёшкой. Затем работа продолжалась в том же духе, и я спешил ещё засветло возвратиться к месту нашей стоянки. Максуд как ребёнок радовался моему приходу, разогревал ужин, чай, и мы с аппетитом поглощали большие порции украинского борща с лепёшками: стеклянные банки этих оригинальных консервов, прочно упакованные в специальной деревянной таре, всучил Максуду наш завхоз, не найдя иного способа как от них избавиться. И Максуд донёс их до нашей стоянки целыми и невредимыми, несмотря на то, что был изрядно загружен и путь был не из легких.

Жизнь наша в том же духе и без особых приключений продолжалась ещё несколько дней, пока я не закончил составление разреза. Пора было возвращаться, но как-то грустно было покидать и уютный наш бивуак, и эти живописнейшие верховья сая Дара, с её берёзовыми рощами, белоснежными приводораздельными склонами, в зелёных проталинах которых паслись целые стада непуганых коз. Иногда в маршруте я встречал их чуть ли не носом к носу.

Mы начали спуск очень вовремя: на небе появились тучки, похолодало, погода явно портилась. Рюкзак с образцами зелёных сланцев с лихвой заменил Максуду продуктовый груз, но вниз идти было куда легче. Да и у меня «вьюк» получился изрядный. Идём, спешим, стараемся по возможности поддерживать темп. Приключения начались, едва прошли мы небольшую часть пути: дорогу нам неожиданно пересекли козы, целое стадо. Каким-то образом оказались мы ими незамеченными, и шли они тихо и не спеша.

- Скорей, Максуд, стреляй! - вырвалось у меня непроизвольно. Максуд остолбенел, долго стаскивал с себя вьюк, улёгся поудобней, положив ружьё на вьюк в качестве опоры, стал целиться, водил стволом туда-сюда, но так и не решился выстрелить, хотя до коз было рукой подать. И стадо ушло целёхоньким... Быть может, в этом было наше счастье: ну что бы мы, завьюченные, стали делать с убитой козой? К полдню вышли мы в долину Язгулема, передохнули, попили «кофейку» - язгулемской водички – и зашагали вниз по долине, по хорошей тропе, к основному лагерю, куда пришли уже в сумерках. Максуд решил отметить наше возвращение и бабахнул вверх из обоих стволов своего ружья, и тут выявилось, что патроны у него набиты были невесть чем: из стволов с шипением вырывались снопы искр, что вызвало и улюлюканье, и смех встречающих и нешуточный испуг самого Максуда… Хорошенькая у нас с ним была защита! Впрочем, такой искромётной пальбой можно было испугать любого зверя. Несколько маршрутов провели мы вместе с Женей Романько. Местную геологию познал он несравненно более глубоко, чем новичок я, и было с ним интересно в познавательном смысле, и приятно во всех отношениях. Помнится, как однажды пришлось нам ставить палатку в неудобном месте, с покатом в сторону ног. Утром просыпаюсь, открываю глаза и ничего не могу спросонья понять: картина фантастическая, всё белым-бело от снега, и спальные мешки наши в снегу, а где же палатка? Оказалось, что ночью сместились мы в своих спальниках вниз по склону на несколько метров, попали под снегопад, который нас и засыпал. Женя тоже удивлённо открыл глаза. Посмеялись, вылезли из спальных мешков, стряхнули снег и вернулись в палатку, которая кольями была закреплена основательно.

Полевой сезон подходил к концу, и вот наступил момент, когда всей партией устремились мы в низовья Язгулема. Ничего особенно в этом путешествии не произошло, пока тропа не завела нас на окраину кишлака Джарф. Здесь повстречалась нам группа молоденьких женщин, работавших на уборке урожая, не помню уж чего: не то ржи, не то гороха. Они разглядывали нас с любопытством, ну а мы буквально рты раскрыли от удивления: были среди них изумительной красоты блондинки с зелёными искромётными глазищами - ну какие же они памирки, да это явные потомки воинов Александра Македонского, войска которого, по преданиям, прошлись и по Памиру!

Побывали мы и в гостях у рабочего нашего Шамса, который так искренне, от всей души приглашал к себе, что отказаться было невозможно. Угощение состояло из сухофруктов, орехов, айрана, кок - чая со сладостями и свежими лепёшками.

На широком участке террасы разбили мы лагерь, и здесь две недели приводили в порядок документацию и каменный материал, ну и отдыхали.

Я вечерами иногда играл с любителями шахмат, давал им в фору сначала ладью, затем – ферзя, играл с ними вслепую и выигрывал - это вызывало их восторг. Но игроки они были очень слабенькие. Среди них запомнился Петя Черепов, ставший впоследствии начальником партии. Из геологов запомнился Аллор Жирнов, с которым мы подружились в совместных маршрутах.

1
1

С Евгением Романько дружба, включая впоследствии и жён, и детей наших, сохранилась на всю жизнь. А вскоре за нами прислали грузовик, мы погрузили имущество, разместились поверх палаток, рюкзаков да спальных мешков и – прощай Язгулем!

*******

Комментарии

оценка труда

Да, здорово пишет наш брат, достойно художественного произведения. Почти как у Арсеньева " В тисках Джугджура". Прочитал на одном дыхании. Я Белынцев Вячеслав.

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a3