Э.Я. Левен. Воспоминания (часть 3). Памир. Танымас, Кудара, Бартанг

ТАНЫМАС, КУДАРА, БАРТАНГ

На любой географической карте видно, что горные цепи Тянь-Шаня образуют дуги, выпуклые к югу, тогда как памирские хребты дугообразно изогнуты к северу. В свое время академик Д.В. Наливкин – один из зачинателей геологии Памира – считал, что геологические структуры Памира первоначально, также как и тянь-шаньские, изгибались к югу, но в кайнозое под напором Джаламского выступа Индийской платформы были как бы «вдавлены» в дугообразные структуры Тянь-Шаня, приобретя современную направленность. Эта точка зрения предполагала значительное продвижение масс земной коры на север и формирование шарьяжных и надвиговых структур. Подобные структуры уже в тридцатые годы отмечались С.И. Клунниковым на левобережье р. Танымас. Однако эти плодотворные идеи не получили своего развития, так как в пятидесятые годы в тектонике возобладала геосинклинальная теория, ориентированная на доминирующую роль в формировании структур вертикальных, а не горизонтальных движений. К моменту начала моей работы на Памире о горизонтальных движениях нельзя было и заикаться.

«Клавишную» тектонику Памира проповедовал и Б.П. Бархатов, подразделивший Памир на несколько структурно-фациальных зон, разделенных глубинными разломами, по которым эти зоны со временем то опускались, то поднимались, как клавиши фортепиано.

Я, пожалуй, был первым, кто усомнился в таком сценарии развития Памира. Уже в первый год работы мое внимание привлекло резкое и очень существенное несоответствие мощностей карбонатно-кремнистых толщ верхней перми и нижней половины триаса по разную сторону от скалистого гребня хр. Зоуташ, протянувшегося к югу от экспедиционной базы. Объяснить это можно было, только предположив, что толщи со столь разными мощностями накапливались на значительном удалении друг от друга, и лишь потом были сближены по надвигу. При этом слои с переходными значениями мощностей были перекрыты. Я назвал этот надвиг мургабским и оценил его амплитуду в несколько десятков километров. Эти выводы были опубликованы в моей первой статье (1959).

Несколькими годами позже, изучая метаморфические толщи Музкольского хребта, вопреки общепринятому мнению, я пришел к выводу об их мезозойском, а не докембрийском возрасте. При этом обнаружилось, что слои, образующие эти толщи, смяты в гигантские, опрокинутые на север изоклинальные складки, и это однозначно свидетельствовало о несомненной роли в их образовании горизонтальных движений. Статья с обоснованием этих выводов опубликована в «Материалах по геологии Памира» (1963).

Насколько все это было революционно для того времени, можно судить по конфликту с Виктором Дроновым, единственным за всю нашу многолетнюю дружбу. Он наотрез отказался включить главу с моими выводами в подготавливаемый нами отчет. Я настаивал. Решать конфликт пошли к Л.Н. Афиногеновой – тогдашнему главному геологу экспедиции. Я предложил включить в отчет, кроме моей главы, главу, написанную Б. Пашковым, который изучал метаморфические толщи более восточных районов и который, как и все, посчитал их докембрийскими. Кто из нас прав, должно было решить будущее. Афиногенова согласилась с моим предложением. Но Виктор уперся, и заявил, что, если это произойдет, то он откажется быть начальником партии. Однако Афиногенова тоже была дама с характером. Она положила перед Виктором лист бумаги и предложила написать заявление. На это он, при всем своем упрямстве, пойти не смог, и в отчет вошли обе главы. Поверил же он в надвиги и шарьяжи, лишь когда стал работать в Афганистане, где наблюдал залегание девонских отложений на палеогеновых.

Мои публикации попали на глаза директору ГИНа академику А.В. Пейве. Они его заинтересовали, поскольку тогда он продвигал идею об утолщении земной коры за счет ее дробления и наползания одних блоков на другие. Одним из примеров этого мог стать Памир, где толщина коры достигает максимальных значений. Проверять мои данные на Памир был командирован молодой сотрудник института Сергей Руженцев – сын знаменитого палеонтолога В.Е. Руженцева, специалиста по аммоноидеям, установившего ассельский и сакмарский ярусы. К моему удовлетворению, Сергей поддержал и развил мои идеи, о чем написал в статье, опубликованной во втором выпуске «Материалов по геологии Памира» (1964), а также в изданной позже монографии. Таким образом, мы стали единомышленниками, и я не удивился, когда в 1965 г. получил приглашение поехать с ним и В. Швольманом на Памир. К тому времени я окончил аспирантуру и был не у дел: в ГИНе меня не могли оставить, поскольку не было московской прописки.

Работать предстояло в правых притоках рр. Танымас и Кудара. Я этого района еще не знал, хотя в нем уже побывал. В 1958 г. В. Дронов работал в верховьях Бартанга, и я решил его навестить. Дороги туда еще не было, и мы со студентом Толиком Павловым отправились к нему верхом на двух лошадях. В отличие от малорослых киргизских лошадей, это были крупные дончаки, списанные пограничниками по состоянию здоровья. Оба они задыхались на подъемах, а мой конь, кроме того был слепой на один глаз. Это создавало много неприятностей: если слепой глаз был со стороны обрыва, конь норовил туда свалиться и наоборот. Тем не менее, добрались до Дронова без особых приключений, и на следующий день решили сделать маршрут в долину Язгулем-Дара – правый приток Бартанга.

В нижнем течении долина Язгулем-Дары образует узкое непроходимое ущелье. Чтобы обойти его, надо было забираться довольно высоко по склону, а потом спускаться к реке по очень крутой тропе. Пройдя этот путь без особых трудностей, целый день работали в верховьях реки. Они начались, когда на обратном пути стали штурмовать подъем на склон выше ущелья. Подъем был настолько крут, что лошади преодолевали его скачками, останавливаясь, чтобы передохнуть. С моим конем это происходило следующим образом: я веду его вповоду, вдруг он прыжками меня обгоняет, задыхается, падает и катится вниз. Я пытаюсь его удержать, рискуя попасть под удар копытом. Остановившись и поднявшись, он долго переводит дыхание, а потом все повторяется снова. И так несколько раз. После всего этого у бедняги опухла нога, и для работы он больше не годился.

С Танымасом связана еще одна трагическая история, в которой мне пришлось принимать участие. В 1958 или 59 г., (не помню точно) на Памир ожидалось прибытие короля Афганистана, для которого должны были организовать охоту на архаров. Услыхав шум самолета, начальник экспедиции – Ким Иванович Литвиненко, наведя марафет, поспешил в Мургаб, чтобы принять участи во встрече. Когда прилетел самолет и опустили трап, по нему спустился не король, а Шавкат Деникаев, за которым выгрузили два цинковых гроба. Они предназначались для туристов, утонувших в Мургабе ниже Усойского завала. Одним из них был сын Гачичеладзе – бывшего начальника Геологического управления, а тогда занимавшего пост заместителя премьер министра Таджикистана. По имеющимся данным, оставшаяся группа туристов вышла из Кудары вверх по Танымасу и ожидалась в районе перевала с Кокуйбель-Су. Встречать их послали меня с Деникаевым и пограничниками. Автомобильная дорога со стороны Кокуйбель-Су тогда доходила только до перевала, куда ночью и пришли туристы. Тела утонувших унесло рекой, и их обнаружили не сразу, а спустя много времени, когда они уже не подлежали транспортировке. Их там и похоронили, а гробы еще года два стояли на складе экспедиции, напоминая, что с горами шутить нельзя.

Возвращаясь к нашей с Сергеем Руженцевым экспедиции на Танымас, можно сказать, что и она не обошлась без драматических событий, которые могли закончиться очень плохо. Не помню уж почему, выехал я к месту работ первым на машине Виктора Швольмана – коллеги Сергея по институту. Со мной был В. Шляпочников. Не доезжая до перевала с Танымасом, мы увидели в стороне от дороги палатку, а рядом с ней Анатолия Кафарского и Кандида Стажило-Алексеева. Они спустились с перевала Тахта-Корум, который ведет в Балянд-Киик, и ожидали попутной машины. Дело было к вечеру, дул сильный ветер и было холодно. Я предложил им присоединиться к нам и переночевать в Кок-Джаре - приятном местечке у спуска с перевала, где тепло, растут березы и можно разжечь костер. Они погрузились в машину, и она поползла на перевал. Уже стемнело, и ехали с включенными фарами.

Дорогу из Кокуйбель-Су в Танымас строили сами жители селения Кудара. Поэтому она была не по нормам очень узкой и крутой. Шофером был москвич, который до этого в горах не работал. Сидя в кабине, я заметил, что он едет как-то слишком свободно. Только я подумал, что надо бы больше прижиматься к склону, машина вдруг резко накренилась. Я инстинктивно открыл дверь кабины, чтобы выпрыгнуть, но внизу была пропасть. Шофер в это время выползал из кабины на дорогу, и я последовал за ним. Там уже стояли все остальные. На машину было страшно смотреть. Дорога перед задним правым колесом обвалилась, и машина зависла на камне, который к счастью оказался на краю обрыва, и покачивалась на нем. Левое переднее колесо повисло над дорогой, и мы привязали его к камням.

1

Ночевать спустились в Кок-Джар. Утром поднялись наверх, и вскоре со стороны Танымаса к нам подъехала машина с ташкентскими гляциологами, которые несколько месяцев провели на леднике Федченко и сейчас возвращались домой. Легко понять, что они почувствовали, увидев, что дорогу домой им преграждает наша машина. Трогать ее было нельзя, т.к. она сразу опрокинулась бы в обрыв. Посовещавшись, решили окапывать ее со стороны склона. Работали целый день, и к вечеру осторожно объехав нашу машину и рискуя столкнуть ее в обрыв, ташкентцы уехали в Мургаб. Наутро подъехали Руженцев с машиной и водитель Турке – на экспедиционном ЗИСе 105. Действовать решили так. Турке заехал на склон и зацепил тросом нашу машину за заднюю часть, чтобы тянуть ее вбок на дорогу. Для устойчивости кузов его машины загрузили камнями. Мы с Кандидом спустились в Кок-Джар и вырубили пару крепких слег, чтобы действовать ими как рычагами, поднимая зад машины, когда Турке начнет вытягивать ее на дорогу. Все эти действия возымели успех, и вскоре машина оказалась на дороге. Турке съездил к пастухам, купил барана, и мы хорошо отметили это событие.

На следующий день, благополучно спустившись к Танымасу, остановились лагерем на травянистой поляне Кызыл-Тукой. Совершенно неожиданно нам удалось здесь хорошо и весьма необычно порыбачить. Поляну пересекал узкий ручей, врезаясь в плотный травянистый дерн. В средней части ручей растекался, образуя небольшой водоем, метра 3 в диаметре и в метр глубиной. Вода в ручье была прозрачная, мы заметили, что в ней снуют рыбы. У меня оказалась обычная «авоська». Я перегораживал ею ручей, а кто-нибудь гнал рыбу. Так удалось поймать несколько штук. Но потом мы с двух сторон согнали всю рыбу в водоемчик, залезли в него сами и стали вычерпывать ее руками на траву. А одну из них Швольман вынул у себя из трусов. Так наловили целое ведро.

Работали вначале в районе Кызыл-Тукоя, где наблюдали надвиги, описанные в свое время Клунниковым. Затем протянули зону надвигов на запад в верховья Чабаранга и далее к Хаврез-Даре и леднику Хабарвив-Хац. В 1966 г. мы с С. Руженцевым частично повторили эти маршруты. В Чабаранге к нам присоединился Деникаев и оттуда мы втроем перевалили в верховья р. Хаврез-Дара, куда снизу подошли наши рабочие и студенты с лошадьми и лагерным грузом.

1

На имеющейся у нас карте было показано, что всё верховье реки занимают отложения протерозоя-кембрия, представленные мощной толщей ороговикованных сланцев и песчаников. Ими сложены пики «Холодная стена» и «Ледяная стена», на водоразделе с ледником Грум-Гржимайло. В морене ледника у подножья первого из них я нашел многочисленных брахиопод, аналогичных таковым из ордовикских песчаников, которые развиты в долине Козынды на ЮВ Памире. Там они по пологому надвигу залегают на сланцах с триасовой флорой. Таким образом, хотя бы часть песчано-сланцевой толщи Хаврез-Дары должна была принадлежать ордовику. Кроме того, в ряде мест нам удалось наблюдать залегание под этими падающими очень круто сланцами и песчаниками разнообразных, довольно сильно метаморфизованных пород. Среди них было много известняков с органическими остатками мезозойского облика. Получалось, что, как и в Козынды, песчано-сланцевая толща с ордовикскими брахиоподами надвинута на мезозойские породы.

Мы с Сергеем Руженцевым решили перейти через перевал «Снежный», расположенный между названными пиками, и поработать на леднике Грум-Гржимайло. За несколько дней до этого оттуда пришла группа московских туристов. Они рассказали, что были на леднике в прошлом году. Один из их группы простудился, получил воспаление легких и через сутки умер: на большой высоте эта болезнь протекает очень быстро. Беднягу там и похоронили, а сейчас его товарищи собрались снова, чтобы установить памятный знак на могиле.

Туристы ушли, а через пару дней мы с Сергеем и двумя студентами собрали рюкзаки и двинули на перевал. На перевале увидели турик из камней. Разобрав его, нашли рисунок с изображением геолога с молотком и подписью Стажило-Алексеева. Спустившись к леднику и пройдя по нему немного вверх, решили заночевать. Ночью пошел сильный снег, а утром один из студентов – Толик Бабич – заявил, что заболел. Помня рассказ туристов, поняли, что с маршрутами ничего не выйдет и что надо срочно возвращаться.

1

Отправив Бабича налегке со вторым студентов вперед, мы с Сергеем поделили его груз между собой и пошли вслед. Надо сказать, что и до этого рюкзаки наши не были легкими. Так как мы собирались работать несколько дней, вещей и продуктов набралось порядочно. Вместе же с грузом Бабича они оказались тяжелее наполовину. К тому же, недалеко от перевала мы обнаружили россыпь обломков с кристаллами кварца. Об этом месторождении кварца имеется упоминание, кажется, в статье Клунникова. Я нашел хорошую друзу килограммов в 4-5 весу желтоватых, непрозрачных, но хорошо ограненных кристаллов. Было 24 августа – день рождения моего друга Шляпочникова, и я решил прихватить эту друзу ему в подарок. После этого мой рюкзак стал совсем неподъемным. На всю жизнь запомнилось, как мы лезли на перевал. Если из Хаврез-Дары подъем на него пологий, то со стороны ледника крутой и идет, в основном, по рыхлой сланцевой осыпи – делаешь шаг вперед и сползаешь на полшага назад. И это с тяжелыми рюкзаками и на высоте около 5000 м. После нескольких шагов приходилось садиться и восстанавливать дыхание. Когда мы все же добрались до лагеря, нас встретил веселый и вполне здоровый Бабич.

Мой полевой сезон закончился, и надо было срочно возвращаться домой. Я решил идти вниз по Бартангу до Рушана, а там ловить попутную машину. В попутчики увязался и Бабич. Шли налегке: со мной были только полевая сумка и молоток. Ночевали и кормились в кишлаках. К вечеру второго дня добрались до Сипонжа, откуда до Рушана была уже пробита дорога. Нас приютил местный учитель, который сказал, что скоро из Рушана подъедет машина, которая завтра нас туда отвезет. Машина пришла ночью. Шофер был из местных, ехал с одной фарой и выглядел изрядно выпившим. Как ему удавалось при этом оставаться живым, непонятно. О качестве дороги можно судить по рассказу Дронова. В этом же году, но несколько позже, он добирался из Рушана в Сипонж на машине, водителем который был уже упоминавшийся Турке – немолодой житель Мургаба, которого горными дорогами не удивишь. Тем не менее, когда он доехал до Сипонжа и вышел из машины, то руки у него тряслись; он опустился на землю и от нервного напряжения заплакал.

Утром довольно долго ждали водителя. Когда же он появился, то был уже хорошо навеселе. Несмотря на это, погрузились и поехали, лихо преодолевая все пакости, которые в изобилии предлагала дорога. Лишь в одном месте пришлось остановиться, так как дорога была засыпана рыхлой сланцевой осыпью. Надо было ее разгребать. Лопаты не было, и пришлось делать это алюминиевыми мисками. Когда путь был расчищен, я посигналил водителю, и он дал газу. Ожидая, что он подъедет ко мне, остановится, и я сяду в машину, я стоял на краю дороги со стороны склона. Но он ехал, не замедляя хода, и остановился только когда понял, что еще чуть-чуть и борт машины вдавит меня в скалу, которая была за моей спиной. Когда он затормозил, переднее колесо машины оказалось на пальцах моей ноги. Они остались целыми только потому, что дорога бала покрыта рыхлой мягкой осыпью.

Так закончился мой второй проход через весь Бартанг. Первый мы совершили годом раньше со Шляпочниковым. Работать же на Бартанге по-настоящему не пришлось. Лишь в 1965 г. мы с Ш. Деникаевым осмотрели несколько обнажений на левобережье реки с целью проверить некоторые данные, работавшего здесь ранее В. Дронова. Последний утверждал палеогеновый возраст развитой в этом районе мощной вулканогенной толщи, в чем многие тогда (а может быть и сейчас) сомневались, считая их более древними. Мы убедились в правоте Дронова на обнажении выше кишлака Биджрав-Дара, где вулканиты перекрывают известняки с верхнемеловыми двустворками (рудистами).

По левому борту левого притока Бартанга – р. Уеднив Дронов описал разрез, так называемого, рушанского комплекса, выше которого залегает мощная песчано-сланцевая толща (бардаринская свита). Вначале предполагалось, что она согласно перекрывает сланцы парджавандаринской свиты – верхней в рушанском комплексе. Позже Дронов между этими свитами обнаружил толщу вулканогенных пород (севсепухскую) с заключенными в них глыбами известняков, содержащих фузулинид позднепермского возраста. На основании этой единственной находки ископаемой фауны возраст всей рушанской серии определялся как каменноугольно-пермский, а бардаринской свиты - как триасовый.

Учитывая исключительную важность этой находки, я захотел сам убедиться в справедливости наблюдений Дронова, касающихся стратиграфических взаимоотношений вулканогенной толщи с подстилающими и перекрывающими ее отложениями. В результате пришел к выводу, что контакт бардаринской свиты с нижележащими толщами тектонический (надвиговый) и что вулканогенная толща зажата в зоне надвига и к контактирующими с нею толщами отношения не имеет. Если же это так, то пермский возраст фузулинид никак не определял возраста, как рушанской серии, так и бардаринской свиты, и он оставался неизвестным. Я опубликовал этот вывод, и думаю, что в своем последнем в жизни маршруте Виктор хотел его опровергнуть, но не успел. Летовка в верховьях Уеднива, куда он поднялся вместе с сопровождавшим его рабочим из местных таджиков, располагается примерно в полутора километрах от уровня Бартанга. Это несколько часов утомительного подъема по крутой тропе и колоссальная нагрузка на сердце, которое не выдержало, когда на следующий день Виктор пошел в маршрут. Он всегда бескомпромиссно и упрямо (подчас излишне) отстаивал свою точку зрения и умер в борьбе за свои убеждения. Случилось это внезапно, в его любимых горах, и можно только позавидовать такому завершению жизненного пути.

Далее смотрите: Э.Я. Левен. Воспоминания (Дарваз)

Комментарии

Танымас - Кудара

С огромным интересом прочитала воспоминания Эрнста Яковлевича о Танымасе и Бартанге и нахлынули свои о тех местах, но позже лет на двадцать. И первые яркие впечатления о Танымасе связаны с той самой дорогой, связывающей долину Кокуйбеля с Танымасом, где зависла машина группы Эрнста Яковлевича.
Наверное, этот путь с восточного Памира на Памир центральный на всех производит незабываемое впечатление!
И в моих воспоминаниях присутствует Деникаев Шавкат Шайхиевич, который сопровождал нас в качестве начальника партии в 1983-ем году, к месту работы в бассейне Кудары. Он-то знал эти места с давних времен, а мы были впервые. Мы подъехали к Кок-Джарскому перевалу, с которого спускался
Эрнст Яковлевич, тоже в сумерках. Впереди был спуск в долину Танымаса.
Позади осталась трудная дорога по долине Кокуйбеля и всем, конечно, хотелось побыстрее закончить этот утомительный переезд. Но узкая неровная дорога, кое-как присыпанная щебнем, круто уходящая вниз в темноту и которая была еще как-то нехорошо скошена в сторону обрыва, производила, прямо скажем, устрашающее впечатление и энтузиазм у нас поубавился.
Но Шавкат Шайхиевич был настроен решительно и мне стоило большого труда уговорить его отложить спуск на утро. Мы переночевали в машине.
Утром начали спуск и даже видавший виды памирский шофер Найзакат очень скоро растерянно отвесил челюсть и начал вытирать лоб. А одолев один серпантин, остановился и попросил нас всех выйти из машины, не желая брать на себя ответственность за наши жизни.
В чем дело, спросите вы, серпантинов, что ли, он не видел? Но это были особые серпантины: солидная машина типа нашего ГАЗ-66 практически не могла нормально повернуть на следующий, ему не хватало места. И на сгибе дороги каждый раз шофер был вынужден совершать сложные эволюции туда-сюда, то утыкаясь «мордой» машины или задними колесами в скалу, то зависая над обрывом. Дорога осыпалась под колесами, камни летели в обрыв. Смотреть было страшно.
Мы с ребятами потихоньку спускались пешком, наблюдая за автомобилем, который нас то обгонял, то опять застревал в конце очередного серпантина. Трудно представить, как бы мы тут танцевали ночью.
Хорошо, что спуск хотя и был крутой, но не очень длинный, так что через пару часов мы были внизу, в долине Танымаса. И тоже сидели на зеленой уютной поляне, наслаждаясь видом красивой долины и чувством безопасности.
В том же году этот перевал все-таки взял свою жертву в количестве четырех человек, погибших в начале подъема в колхозном грузовичке. А мы, геологи, были последними людьми, общавшимися с ними перед подъемом…
Но понятие «надо» никто не отменял, и в течение этого и следующего сезонов мы поднимались и спускались по этой дороге много раз. Один раз я спускалась вообще в попутном большом грузовике типа КАМАЗа или «Урала», не помню точно, и он спускался на один серпантин нормальным ходом, а на следующий – задним ходом, т. к. повернуть не мог совсем. Но как он потом шел наверх – не знаю, сочинять не буду.
Эрнст Яковлевич также упоминает о леднике Грумм-Гржимайло, по которому они проходили.
Как-то мы, спустившись с Кок-Джарского перевала, отдыхали перед дальнейшей дорогой и как раз сидели перед панорамой языка ледника Грумм-Гржимайло, который ясно виднелся в долине Танымаса недалеко, наверное, меньше километра, от поворота долины на юг к Кударе и я сделала снимок на слайд.

Недавно я просматривала тот район по интернетовской программе и обратила внимание на то, что в том месте, где мы видели белый язык ледника, его уже нет, там только морена.
Ледник отступил за 30 лет более чем на 18 км, т. е. около 0,6 км за год. И это очень много, видимо, потепление климата Земли здесь проходит особенно интенсивно.
На память о работе в тех местах остался образец красивого натечного арагонита и кристалл горного хрусталя, найденного в верховьях Хаврез-дары.

С уважением Э. Талыпова

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a3