Э.Я. Левен. Воспоминания (часть 4). Памир. Дарваз

ДАРВАЗ

Юго-Западный Дарваз – район, где прекрасно представлены морские отложения карбона и перми. Их разрез без преувеличения является одним из лучших в мире по полноте и насыщенности остатками разнообразных ископаемых, в том числе и фузулинид, изучением которых я занимаюсь. Поэтому я провел в этом районе несколько полевых сезонов, с которыми связано много разного рода событий и приключений.

Впервые я познакомился с Дарвазом году в 1957 или 58. Тогда я занимался Юго-Восточным Памиром и на Дарваз попал случайно, составив компанию Никите Власову из ВСЕГЕИ и моему бывшему сокурснику Юре Сорокину. Юра проводил съемку одного из дарвазских листов карты. Никита же, проработав на Дарвазе несколько лет, считался лучшим знатоком его геологии и хотел продемонстрировать Сорокину некоторые свои наблюдения по стратиграфии силура, девона и нижнего карбона. Меня все это тогда не волновало, и поэтому я не запомнил ни маршрута, который длился дня 3-4, ни того, что мы наблюдали. Однако хорошо запомнился эпизод, когда Никита чуть не отправил нас с Юрой на тот свет.

Мы должны были спускаться с водораздела по узкому и крутому кулуару. Юра пошел первым, я на некотором расстоянии за ним. У Никиты же прихватил живот, и он несколько задержался. Когда начал спуск, мы уже были метрах в ста ниже. Вдруг я услышал крик –«камень!!!». Кулуар узкий, деваться некуда. Я нырнул под уступ скалы на дне кулуара. Камень величиной с кирпич и набравший хорошую скорость проскочил через меня и, как мне показалось, врезался в Юру. Тот падает, я бросаюсь к нему и спускаю на него осыпь камней. Подбежав, вижу, он поднимается. Слава Богу – жив. Камень пролетел у него между ног, выдрав кусок мяса из икры. Но идти можно. Хуже было с Никитой. Он так перепугался, что продолжать спуск самостоятельно не мог, и мы с покалеченным Юрой спускали его едва ли не на руках.

Самостоятельно на Дарваз я выбрался в 1968 г., когда стал сотрудником МГРИ (Московского геологоразведочного института). С самого начала все не заладилось, и, в конечном счете, работа была сорвана. Кроме шофера, у меня должен был быть один рабочий. Я рассчитывал на своего друга физика Володю Шляпочникова, который несколько отпусков провел со мной на ЮВ Памире. Но он поехать не смог и порекомендовал вместо себя своего начальника, доктора химических наук, впоследствии академика и лауреата Ленинской премии, Володю Тартаковского. Тот никогда не был в горах и решил хлебнуть романтики. Эта возможность представилась ему в полной мере.

Работать я собирался в бассейне р. Обихингоу, начав с ее правого притока - р. Сангоб. Злоключения начались сразу, как только мы свернули с основной трассы Душанбе - Хорог и поехали по очень плохой грунтовой дороге вверх по долине Обихингоу. Дорога была мокрой после дождя и в одном месте мы чуть не соскользнули с высокого обрыва прямо в реку. Через несколько километров у полуразрушенного кишлака дорога кончалась. Здесь мы наняли двух ишаков и вдвоем с Володей двинулись вверх по реке.

В отличие от лошади, которую ведут за повод, ишака надо подгонять сзади и делать это решительно с помощью хорошей палки. Володя со своим ишаком все время отставал, и на мои просьбы ускорить процесс отвечал, что ему жаль ишака, что тот такой симпатичный и у него такие ласковые и грустные глаза. Так, двигаясь еле-еле, к концу дна добрались до устья Сангобы, где решили переночевать. Ишаков привязали за колышки, но пока ставили палатку, один из них выдернул кол и удрал, судя по следам, в обратную сторону. Я побежал за ним и километров через 5-6 обнаружил его у пастухов, которые сказали, что он стал гонять ишачек, поэтому его поймали и привязали и что я могу его забрать. Когда я хотел это сделать, то увидел сзади на его спине рубленую глубокую рану. Пастухи стали уверять, что это укус собаки, но, конечно же, это было не так. Однако делать было нечего и, забрав беглеца, я вернулся к Володе.

Утром завьючили ишаков и только тронулись в путь, как услышали крики - это с верховьев Обихингоу спускалась группа аборигенов. Как всегда в таких случаях, им было интересно узнать кто мы такие, куда держим путь, что у нас за работа. Мы мирно беседовали, как вдруг один из них бросился к нашему раненному ишаку с криком, что это его ишак. Когда же он увидел рану, то выхватил нож, перерезал веревки, крепящие груз, и, понося нас всякими словами, сказал, что ишака забирает. В этом случае мы оставались в дневном переходе от машины с грузом, который не мог утащить один ишак. После долгих упрашиваний нам дали другого ишака, естественно, самого старого и невзрачного. Но и на том спасибо.

Навьючившись, стали подниматься вверх по Сангобу. Тропы никакой и идти было очень трудно. Володя скоро выдохся, и я посоветовал на крутых подъемах держаться за хвост ишака, как это часто делают местные таджики. Он последовал совету, но случился конфуз: ишак, находясь выше Володи по склону, обдал его с ног до головы зеленой жижей. Думаю, это несколько поколебало Володину симпатию к этим «милым» животным.

Пройдя еще немного, стали лагерем. Пару дней я ходил в маршруты, а в задачу Володи входило собирать дрова, готовить обед и следить за ишаками. На третий день ему стало скучно, и он попросился в маршрут, но вскоре об этом пожалел: пришлось преодолевать неприятную осыпь прямо над бурлящим потоком, затем на нас скатилось несколько камней, от которых надо было уклоняться и, наконец, когда я полез на скалы, Володя сдался и попросил отвести его в лагерь.

Следующие два дня шел дождь, и работать было нельзя. К вечеру второго дня дождь перестал, и я решил прогуляться вдоль берега реки. Прыгая по мокрым валунам, поскользнулся, упал и сломал левую руку. Надо было возвращаться к машине. Но сделать это оказалось не так просто. Я стал одноруким инвалидом, но и Володино положение оказалось не лучшим. Дело в том, что вместо мочалки для мытья посуды он использовал пышную и мягкую траву юган, выделяющую эфирные масла, водный раствор которых обжигал кожу. В результате, руки Володи были в волдырях и болели. Он надевал на них пробные мешочки и «носил» пальцами вверх.

Проблема была в том, чтобы завьючить ишаков. Обычно это делается так. Связываются две вьючные сумы и перекидываются через седло (это сделать мы были в состоянии). Затем сумы поперек ишака обвязываются веревкой, которую надо как можно сильнее затянуть, упираясь ногой в бок ишака (это мы тоже могли). Затянув, веревку завязывают специальным узлом. Но попробуйте сделать это одной рукой, не ослабляя натяжения веревки. Слабо же затянутый вьюк быстро сползает под ишачье брюхо и все надо начинать заново.

Так канителились целый день пока не вышли на основную тропу. Уже под вечер, совершенно измученные, мы еле тащились по ней, как вдруг наши ишаки встрепенулись и ринулись в сторону от тропы. Оказалось, что там паслись пастушеские ишаки и в их числе особы женского пола. Наши, казалось, полудохлые скоты, гремя привязанными к вьюкам ведрами, кастрюлями и чайником, стали носиться за ишачками, мы за ними, а пастушеские собаки за нами. Наконец, Володе удалось

1

поймать за вьюк одного из них и, сверкая очками и матерясь, он стал бить его в пах ногой в ботинке, окованном железными триконями. На мои призывы пожалеть «симпатичное животное с грустными и ласковыми глазами» он отвечал непотребной руганью. Так мы расстаемся с иллюзиями.

Переночевали у пастухов. Утром они хорошо завьючили ишаков и мы без приключений добрались до машины, а вечером уже были в Душанбе. Так бесславно завершился мой первый сезон на Дарвазе.

Второй сезон в следующем 1969 году был более продуктивным. Я кооперировался с отрядом из Палеонтологического института АН СССР, возглавляемым Татьяной Грунт. Она начинала работать со мной на ЮВ Памире и занималась сбором и изучением брахиопод. Сейчас она доктор наук и в своей области пользуется всемирной известностью. Ее сопровождали Виктор Дмитриев – мой бывший студент, обеспечивавший Татьяне геологическую привязку собираемых ею брахиопод, и уже упоминавшийся В. Шляпочников, зачисленный рабочим. Вторым рабочим был приятель Татьяны – математик Борис Пониях.

1

Работать решили на хр. Кухифруш, который является водоразделом между р. Обиниоу и правыми притоками р. Пяндж. Интересовавшие нас отложения верхнего карбона-перми тянуться вдоль хребта, падая на запад в сторону Обиниоу. Основание разреза располагается сразу за водораздельным гребнем. Снизу его не возьмешь. Надо выбираться на водораздел. Бросив машину в Даштиджуме и наняв там ишаков вместе с погонщиком Асалходжой, двинулись вверх по ручью Шористон - одному из притоков Обиниоу. Асалходжа сказал, что проведет нас на водораздел по старой тропе, по которой когда-то в Афганистан уходили басмачи. В самых верховьях Шористона поставили, палатку, оставили там часть продуктов и полезли вверх по склону. Тропа, конечно, давно заросла, склон крутой, и ишаков местами приходилось тащить почти на руках. Тем не менее, до водораздела добрались и на зеленой лужайке разбили лагерь, откуда открывался великолепный вид на предгорья Дарваза. Работали несколько дней, и возникла необходимость пополнить продуктовый запас. С этой целью вниз был отправлен Борис, который обещал вернуться к вечеру следующего дня. Но целый день шел дождь, переходящий в снег. Мы думали, что Борис будет пережидать непогоду внизу в палатке. Но вечером, когда мы уже легли спать, он появился голодный, мокрый и измученный. Весь день с грузом за плечами он лез наверх под проливным дождем. Но, если бы он остался в палатке, то мог бы, вообще, не вернуться. Недалеко от нашего лагеря находился

1

небольшой ледник, а ниже него - значительные скопления моренного материала. Все это, напитавшись водой, сорвалось вниз, и громадный сель, прогрохотав в 5 м. от палатки, пронесся несколько километров по долине Шористона и выплеснутся в долину Обиниоу, на какое-то время перегородив реку.

Если не считать этого эпизода, наша работа проходила в обычном и очень интенсивном режиме. Мы с Дмитриевым выявляли хорошие разрезы, описывали их, отбирая образцы с фузулинидами, и искали для Татьяны брахиопод. Она целыми днями работала молотком, выкалывая из породы ракушки. Образцы грузились на ишаков, и Асалходжа переправлял их в Даштиджум. Покончив с разрезами карбона и низов перми, спустились с водораздела, описали более высокие части разреза по западным склонам Кушифруша, а затем перебрались на север, в бассейн р. Равноу, где изучили верхнюю часть разреза перми и характер перехода пермских отложения в триасовые. Таким образом, нами был изучен весь разрез от башкирского яруса карбона до перми, включительно и собрана внушительная коллекция ископаемых, главным образом, фузулинид и брахиопод. Результаты работы отражены в монографии «Фузулиниды и стратиграфии ассельского яруса Дарваза» и нескольких статьях, некоторые из которых были опубликованы в Италии.

Заканчивать работу решили в ущелье р. Пяндж. Погрузив все имущество и ящики с образцами в машину, поехали на Шагонскую погран. заставу, расположенную в устье р. Обиниоу. Оттуда мы с ишаками собирались двигаться вверх по ущелью до кишлака Зыгар, где нас должна была ждать машина. Чтобы попасть на заставу, надо было переправиться через Обиниоу. На машине это было рискованно. Тут появились пограничники на лошадях, и мы с Татьяной и Виктором попросили перевезти нас на заставу, где хотели договориться с начальником, чтобы он помог переправить необходимый нам груз. Мы беседовали с ним, когда с наблюдательной вышки раздался выстрел. Это часовой предупреждал, что в реке тонет наша машина. Лейтенант поднял заставу в ружье, все, в том числе и мы, повскакали на лошадей и помчались к реке. Машина лежала на боку посредине реки, сверху сидел наш рисковый шофер, а из кузова вымывались спальные мешки и рюкзаки, часть которых уже плыла по реке в Пяндж. Пограничники стали их вылавливать, а чтобы вытащить машину, пришлось ехать в ближайший колхоз за трактором.

На этом наши злоключения не закончились: основные были еще впереди. Это сейчас вдоль всего Пянджа пробита автомобильная дорога. Тогда же ущелье между Шагоном и Зыгаром было труднопроходимым. Несколько мы дней поработали в начале ущелья. Все бы ничего, но днем скалы раскалялись, ущелье не проветривалось, и мы чувствовали себя как в духовке. Работать можно было только утром и вечером. Там же уже больше месяца работали топографы-грузины, которые трассировали будущую дорогу. Вскоре после нашего знакомства, они купили в Даштиджуме ишаков и ушли по ущелью в Зыгар, а оттуда в Калаихумб, где бесплатно отдали ишаков бывшим владельцам. Это сильно осложнило расчет с Асалходжо. Узнав о щедрости грузин, он посчитал, что мы платим

1

ему слишком мало, и потребовал существенной прибавки. В результате длительного торга пришлось отдать ему спальный мешок, брезент и еще кое-что из снаряжения. Но, честно говоря, он этого заслужил. Кроме того, у него было шестеро детей, и их надо было кормить. Если бы не Асалходжа, то ущелья нам бы не пройти.

1

За несколько лет до нас на участке между Шагоном и Зыгаром располагались две заставы, и по ущелью шла сносная тропа. Но заставы ликвидировали, и тропа пришла в негодность. Местами она была засыпана камнями, местами размыта или обрушилась в реку. Мы столкнулись с этим вскоре после того как, окончив работу в начале ущелья, двинулись в сторону Зыгара. На небольшом участке тропа обрывалась, и пройти дальше с ишаками не было никакой возможности. Тут-то и сказался опыт горца Асалходжи. Послав нас срубить несколько деревцев, он соорудил небольшой овринг, по которому мы благополучно преодолели, казалось непреодолимый, участок. Дальше было не легче. В трудных местах ишаки начинали бастовать, и их приходилось толкать, бить, тянуть, поддерживать, а иногда разгружать и перетаскивать груз через опасное место на себе. В конце пути надо было преодолеть очень крутой подъем на водораздельный гребень, после которого начинался спуск к кишлаку Зыгар. Ишаков втаскивали, буквально, на руках. Но как бы то ни было, до Зыгара дошли, с Асалходжой рассчитались, и полевой сезон благополучно был завершен. Но этот переход через ущелье запомнился на всю жизнь и думаю, не только мне.

1

Результаты наших трудов были впечатляющими. Мы детально изучили многокилометровой мощности разрез от башкирского яруса карбона до основания триаса, включительно. До нас на Дарвазе были известны отложения башкирского, московского, касимовского и гжельского ярусов, но не более того. Собранные нами фузулиныды позволили определить границы этих ярусов, их литологический состав и мощность. Возможность выделения ассельского яруса как на Дарвазе, так и, вообще, в Тетической области отрицалась такими корифеями российской стратиграфии, как Б.К. Лихарев и А.Д. Миклухо-Маклай Они предложили выделять для этой области карачатырский ярус, сопоставлявшийся с ассельским + сакмарским ярусами уральской шкалы. Объяснялось это тем, что в начале перми произошла изоляция уральского бассейна от тетического, благодаря чему развитие морской биоты этих бассейнов шло различными и трудно сопоставимыми путями. Монографическое изучение собранных нами фузулинид показало ошибочность этой точки зрения: ассельские фузулиниды Дарваза мало чем отличались от уральских, что свидетельствовало в пользу свободных связей между соответствующими бассейнами.

Полевые сезоны 1970-73 гг. я провел в Закавказье, Афганистане и на Памире, где работал на Пшартском хр. вместе с Борисом Пашковым. На Дарваз попал снова только в 1974 г., заключив договор с Таджикским управлением на разработку стратиграфических схем для дарвазских листов геологических карт. Съемку в то время на ЮЗ Дарвазе проводил Володя Лаврусевич (Лаврусевич младший). У него проходил практику студент ТГУ Володя Давыдов, который проявил интерес к тому, чем занимался я, т.е. к стратиграфии верхнего палеозоя и фузулинидам. Его прикрепили ко мне, и я обучал азам профессии. Он оказался очень заинтересованным и восприимчивым учеником, и, окончив университет, полностью посвятил себя этому делу. В то время я поставил перед пермской комиссией МСК (Межведомственный стратиграфический комитет) вопрос о том, что официально принятая в СССР граница карбона и перми не отвечает той, которая была определена В.Е. Руженцевым при установлении им ассельского яруса. Предварительные данные по Дарвазу были в пользу этой точки зрения. Я определил Володе задачу - детальнее изучить слои, переходные от карбона к перми, чем он занимался несколько лет, сначала вместе со мной, а потом самостоятельно. Результатом было то, что отстаиваемый нами вариант границы был официально утвержден МСК. Более того, благодаря, главным образом, усилиям Володи, который в то время перешел на работу во ВСЕГЕИ, на Южном Урале был выбран и изучен разрез, утвержденный Международной комиссией по стратиграфии в качестве глобального эталона границы каменноугольной и пермской систем. Это - разрез Айдаралаш, находящийся сейчас на территории Казахстана. В настоящее время Володя живет

1

и работает в США, продолжая активно и успешно заниматься каменноугольно-пермскими фузулинидами и вопросами стратиграфии.

С В. Давыдовым мы провели 3 полевых сезона в 1974, 75 и 76 годах. Нашими исследованиями были охвачены все районы Юго-Западного Дарваза, за исключением водораздела и западного склона хр. Кухифруш, где я уже работал ранее с отрядом Тани Грунт. Основной из стоящих перед нами задач было проследить, как изменяются толщи каменноугольных и пермских пород, выделенные в разрезе хр. Кухифруш, в северном и южном направлениях. В результате было выявлено много интересного. Так, например, оказалось, что возраст рифовых известняков сафетдаронской свиты омолаживается на север. Перекрывающая их гундаринская свита на севере представлена преимущественно рифовыми известняками, мощностью до 500-600 м., южнее песчаниками и сланцами с прослоями известняков морского происхождения, а еще южнее красноцветными песчаниками и конгломератами, накапливавшимися в континентальных или прибрежных условиях. Известняки ассельского яруса, мощность которых в хр. Кухифруш достигает многих сотен метров, севернее Зыгара исчезают, и хориджские сланцы сакмарского возраста ложатся непосредственно на известняки гжельского яруса. Вряд ли нужно объяснять, насколько эти данные важны, как для восстановления геологической истории развития Дарваза, так и для составления геологических и тектонических карт, адекватно отражающих эту историю.

Работали мы с Давыдовым без особых приключений. У нас был один рабочий и две лошади – старая умная, опытная кобыла и глупый мерин с кличкой «Тромбон». Её он получил за выдающуюся способность издавать очень громкие неприличные звуки. С этими двумя одрами в 1976 г. мы повторили переход по ущелью Пянджа из Шагона в Зыгар. Он был не менее рискованным и трудным, чем первый. Сначала все шло хорошо, пока не дошли до овринга, сооруженного Асалходжой несколько лет назад. К удивлению, овринг сохранился, но выглядел очень ненадежным. Все же решили рискнуть. Лошадей разгрузили, груз перенесли на себе, и стали переводить лошадей. Очень осторожно ступая, кобыла прошла. Тромбон тоже почти прошел, но в последний момент овринг рухнул под его задними копытами. К счастью самого Тромбона удалось удержать. Далее метров 50 тропы были перекрыты затвердевшими наносами селя. Так как склон был очень крутой, лошади на нем не могли удержаться. Пришлось молотками выбивать тропу. При этом основная нагрузка легла на Володю, поскольку у него был хорошо насаженный большой молоток; мой же вскоре пришел в негодность. Так двигались почти целый день. Ближе к вечеру подошли к последнему крутому подъему на водораздел с Зыгаром. Кобыла скачками его преодолела. Тромбон же, почти добравшись доверху, покатился вниз, где застрял в кустах. Пришлось его разгружать и груз поднимать на себе, впрочем, как и Тромбона. Рабочий залез наверх и тянул его за веревку. Мы же с Володей толкали его с двух сторон. Перевал, в конце концов, преодолели. Но на этом наши злоключения не кончились. На спуске тропа в одном месте огибает скалистую промоину в склоне. Она здесь настолько узкая, что лошади с грузом не могут пройти. Хотя мы уже совершенно выбились из сил, лошадей надо было опять разгружать и груз переносить на себе. О степени нашей усталости можно судить по тому, что большой и очень сильный Володя не дотащил до конца яктан, бросил его и стал бить ногами. После чего сел рядом, опустив голову на руки, и сидел так, пока мы с рабочим потихоньку не перетаскали весь груз. Но как бы то ни было, до Зыгара добрались и отдыхали там пару дней. Наш рабочий – душанбинский таджик – в первую же ночь удрал.

В 1977-78 гг. я работал не Дарвазе с Борисом Пашковым по договору с госцентром «Природа». В первый год обследовался бассейны рр. Чарымдара и Сангоб. В начале этих заметок я описал неудавшуюся попытку поработать в Сангобе с В. Тартаковским. Теперь же меня со студентом забросили вертолетом в самые верховья этой реки, откуда, поработав там несколько дней, мы пешком с неподъемными рюкзаками, набитыми снаряжением и образцами, спустились к лагерю.

Лагерь наш располагался у кишлака Сангвор. Подходя к лагерю, мы увидели рядом незнакомые палатки. Оказалось, что это группа немецких туристов, направляющихся вверх по р. Обихингоу. На другой день я сидел в палатке, пришивая очередную заплатку к своим штанам (о их состоянии можно судить по фотографии). Ко мне зашел руководитель немецкой группы, обсудить предстоящий им маршрут. Видя, чем я занимаюсь, он молча вышел. Через некоторое время возвратился и вручил мне новые штаны, а мои, брезгливо взяв двумя пальцами, выбросил наружу. Немцы вскоре ушли, а мы остались в ожидании вертолета. Он каждый день летал над нами, но нас почему-то не забирал.

1

Потом выяснилось, что он вывозил со склонов пика Коммунизма, потерпевших там бедствие, альпинистов. Их возглавлял профессор МГУ, известный математик Хохлов, который погиб вместе с несколькими товарищами.

Во время работы с Пашковым все переброски лагерей осуществлялись вертолетами. Это существенно облегчало жизнь, но имело и отрицательные стороны, так как ставило тебя в полную зависимость от того, когда прилетит вертолет и прилетит ли вообще. Был, например, такой случай. С техником Димой Саниным в 1978 г. я делал маршруты на Восточном Памире, откуда собирался перелететь в верховья р. Чарымдара на Дарвазе. В условленный день мы были на базе Памирской экспедиции в Мургабе, чтобы встретить вертолет. Там в это время оказался мой старый приятель А. Кафарский, и мы с ним хорошо отметили нашу встречу. Вертолет появился под вечер. Я показал пилоту на карте пункт назначения, мы быстро погрузились и полетели. Будучи под хмельком, я заснул. Через некоторое время меня разбудил Дима и сказал, что будем садиться. Выглянув в иллюминатор, я не узнал места, куда должны были прилететь, и которое мне было хорошо знакомо. Сообщил об этом пилоту, на что он ответил, что время позднее, что к определенному часу ему надо быть в Душанбе, что внизу хорошая площадка и что мы либо садимся, либо летим в город. Я знал, что в последнем случае могу потерять несколько дней в ожидании, когда снова дадут вертолет, и решил садиться. Выгрузив нас, вертолет улетел.

Оказались мы на зеленой полянке у окончания небольшого ледника в окружении снежных вершин. Поскольку я не следил за полетом, то совершенно не представлял, где мы находимся. Утром полезли на водораздел, чтобы осмотреться. Недалеко от палатки встретили медведя, подальше еще одного. С водораздела открывался широкий вид, и я увидел, что до верховьев Чарымдары мы не долетели километров 15-20 по прямой. Вертолет появился лишь на десятый день. Перебросив нас в Чарымдару, пилоты пообещали, что в ближайшие дни подкинут продукты, которых уже почти не оставалось. Утром второго дня мы пошли на разрез, располагавшийся вблизи водораздела. Почти добравшись до него, услышали характерный стрекот мотора и помчались вниз. Мы уже подбегали к лагерю, когда вертолет завис над землей, открылась дверь, в ней показался Шах, выполнявший у Пашкова функции завхоза, и сбросил вниз живого барана. Дверь закрылась, и вертолет улетел. Надолго ли - неизвестно.

В 1986 году последний мой сезон на Дарвазе (да и на Памире, вообще) я снова провел с отрядом из Палеонтологического института, в котором, кроме уже знакомых нам В. Дмитриева и В. Шляпочникова, находилась Татьяна Леонова – известный специалист по аммоноидеям. Отряд имел целью отбор коллекций аммоноидей из обнаруженных ранее местонахождений. Я должен был помогать им в поисках этих местонахождений, поскольку многие их них были найдены мной. Кроме того, у меня были свои планы, в число которых входило описание разрезов башкирского и московского ярусов в бассейне Чарымдары, где они были представлены в необычных для других районов Дарваза терригенных фациях, а также детальное изучение стратотипов яхташского и болорского ярусов. Работы наши вначале были сосредоточены в долине р. Чарымдара. Оттуда мы перекочевали в бассейн р. Возгина, наняв ишаков в поселке Сафетдарон. Результатом всех этих работ стали коллективная монография и несколько статей.

Возгина, кроме того, что там отличные разрезы и расположен стратотип яхтахского яруса, запомнилась двумя эпизодами, которые могли плохо закончиться.

В одном из маршрутов я повстречался с пастухом, пригласившим выпить с ним чаю. Его палатка располагалась на полянке, выше которой метров 300 травянистого склона, а затем скалы. Чаепитие прервал шум падающих камней. Вскочив, мы увидели, что прямо на нас катятся несколько внушительных глыб. Пастух не растерялся, схватил большой камень и бросил его в катящуюся на меня каменюку, сбив её скорость. Тем не менее, она докатилась до места, где я только что сидел, опрокинув пиалу с чаем.

1

Второй случай связан с вертолетом. Долина Возгины пересекается двумя известняковыми грядами. Верхняя по течению сложена рифовыми известняками сафетдаронской свиты, нижняя – известняками верхнего карбона (калаикухнинская свита). Прорезая эти гряды, река образует очень узкие каньоны. Наш лагерь располагался на небольшой речной терраске между грядами. Вывозить лагерь из Возгины должен был вертолет. Груза было много, и делать это пришлось в два приема. Нагруженный под завязку, вертолет не мог взлететь с места. Для этого ему нужен был разгон. Отъехав как можно выше по течению, он разогнался, взлетел и, набрав высоту, перевалил через известняковую гряду и спокойно полетел вниз в Калаихумб. Во второй заход груза оказалось больше. Оторвались от земли только с третьей попытки, но набрать высоту, необходимую для того, чтобы перевалить гряду, не смогли, и влетели в каньон. Я сидел у иллюминатора и отпрянул, когда прямо на меня вдруг надвинулась скала. Каким-то чудом пилотам удалось избежать столкновения, но, как они потом говорили, нам в этом сильно повезло.

Подводя итог моих многолетних исследований на Дарвазе, могу с уверенностью сказать, что в отношении стратиграфии каменноугольных и пермских отложений этого района не осталось белых пятен, хотя некоторые результаты, конечно, будут уточняться и детализироваться. Создана хорошо аргументированная стратиграфическая основа как для геолого-съемочных работ, так и для палеогеографических, палеобиогеографических и палеотектонических реконструкций. По разрезам Дарваза установлены два новых яруса перми – яхташский и болорский. Изучены и монографически описаны богатейшие коллекции фузулинид, что позволяет проводить широкие стратиграфические корреляции со многими разрезами Земного шара. Установлены несколько новых родов и десятки новых видов. Все эти результаты опубликованы в трех коллективных монографиях и многих статьях.

Далее смотрите : Э.Я. Левен. Воспоминания (Пшарт, Северный Памир)

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a1