Буданов В.И. "Восхождение к подножью Солнца". Отрывок (Памирская ГРЭ, 1956-1966 гг.)

В. И. Буданов
Восхождение к подножью Солнца

Отрывок. Памирская ГРЭ,
1956-1966 г.г. (с сокращениями)

В.И. Буданов дал согласие на любые сокращения. На сайте размещена только первая часть «Восхождения…». В полном тексте книги В.И. приводит около 100 эпиграфов. Он объясняет, почему их так много и, между прочим, продолжает, не скупясь, вводить в текст цитаты из различных авторов. Другие купюры в основном касаются обстоятельных литературных обзоров. Иногда создается ложное впечатление,
что «Восхождение» - это, прежде всего, литературоведческое произведение. О рядовых маршрутах В.И. мог написать в дневнике всего несколько строчек, а о прочитанных в эти дни книгах – многие страницы. Конечно, В.И. – не обычный читатель. Он почти всеяден и ненасытен. Каждый полевик знает, что в сезоне нередко можно найти время для чтения: ломается машина, портится погода, требуется отдых после особо изнурительных маршрутов и переходов, нужно отлежаться при простудах и травмах. Наконец, можно выделить для чтения и дневниковых записей час-другой перед сном. А для освещения сгодятся и керосиновая или карбидная лампа, и фонарик, и свеча, и самодельный масляный светильник…

Книга посвящена двум темам – геологической и литературоведческой. Связь между ними обнаруживается, если представить, что одновременно происходят два «Восхождения». Первое –«геологическое», оно направлено от сбора отдельных фактов к частным выводам и широким геологическим обобщениям. Второе – «духовное» - постоянно подпитывается литературными источниками. Оно начинается с восприятия частных идей и поднимается к вершинам общечеловеческого, планетарного, даже космического сознания, приближается к философскому осмыслению проблем Мироздания.
(М.Безуглый)

Эпиграфы. Хочу сказать пару слов по поводу множества эпиграфов к этой книге. Временами мои впечатления о Памире были такими ошеломляющими, что я совершенно терялся, не зная куда их девать, ведь я не догадался вести дневник, и меня так и тянуло вставить в научные статьи какой-нибудь романтический пассаж по поводу той местности или, выражаясь научным языком, того комплекса, которому была посвящена статья. Но в наши времена в научных журналах это не приветствовалось. Так что я часто подумывал о том, не привираю ли я чего-нибудь лишнего об этом самом Памире. Поэтому я собрал свидетельства о Памире и горах вообще самых разных людей, среди которых и наш брат - геолог, и географы, и геодезисты, и археологи, и военные топографы, а также поэты, писатели, журналисты, путешественники, мистики, визионеры, теософы и философы отечественные и зарубежные, всех времен и народов.

Оказалось, что впечатления у всех примерно одинаковые, мои даже выглядят слегка приглушенными, как будто мне чуть-чуть стыдно дать волю воображению и чувствам, но на самом деле это не так. Так что эти многочисленные фрагменты текстов, в сущности, являются крохотными сочинениями о том же Памире, они же являются свидетельствами очевидцев, некими показаниями и в мою пользу в том, что я не впал в большие преувеличения, а некоторые преувеличения Памиру не повредят.

И я просто хотел поточнее изобразить мой Памир, – может быть, книга попадется в руки какого-нибудь мальчишки и произведет на него такое же впечатление, какое произвел на меня в свое время роман Г. Тушкана «Джура». Но теперь я перечитал роман и нашел в нем интересный литературный прием: Г. Тушкан старательно избегал всяких реалий всего этого горного региона, который он прекрасно знал сам. У него даже имя реального кишлака Мин-Теке заменено названием Мин-Архар (оно, правда, является почти калькой перевода, только теке – это козел, а архар – баран). Даже для пустыни Маркансу у писателя нашелся всего только один конкретный образ – возникающие к полудню смерчи.
«Одной литературной деятельности мало, в ней недостает плоти, реальности, практического действия, ибо, право же, человек не создан быть писателем; письмо есть отчаянное средство сообщить свою мысль». Франц Кафка.

Вот мне и захотелось наполнить мою книгу совершенно реальными фактами, картинами, зарисовками, записями по горячим следам и даже фрагментами из полевых дневников геолога, а, когда всего этого не хватало для полноты картины, – еще и воспоминаниями, но только, по возможности, точными.

Моя работа на Памире проходила в двух больших коллективах, сначала в Памирской геологоразведочной экспедиции (ПГРЭ) Управления геологии Таджикистана, а потом в Институте геологии АН Таджикистана. Было бы замечательно написать историю геологических исследований этих двух коллективов на Памире, да это мне не по силам. Поэтому придется оставаться в пределах того, что мне лично очень хорошо знакомо.
Декабрь, докембрий, смутный вид,
Мы в толще венда – спим, голубка,
Рифей еще послаще спит,
История Земли – не шубка.
Еще недавно этот шар,
Дрожа, вбирал метеориты,
И сам дымился, как пожар,
А нынче мы от всех укрыты.
Пласты застыли выше нас,
Под нами насмерть спят глубины…

Владимир Захаров. Метеориты

Из схемы моей работы и путешествий по Памиру и нижеследующего текста и выяснится, что же это такое – Мой Памир. Наверно, он будет отличаться от тех «памиров», что вообразят себе и какие знают другие люди, – так ведь никому и не возбраняется воспеть каждому свой Памир. (Очень кстати придется вспомнить, что, по-английски, эта горная страна именно так и называется, во множественном числе, – «The Pamirs», так же – «памирами» – ее называли и старинные русские геологи, вроде академика Д. В. Наливкина).
И еще, главное: вся памирская работа представляется мне не только простым горным восхождением, но восхождением также и духовным. Уверяю вас, что среди этих гор, льдов и снегов в поту труда совершалась также и незаметная вначале для нас самих духовная работа.

И, память обо мне храня
Один короткий миг,
Расспрашивайте про меня
Лишь у моих же книг.

Редьярд Киплинг. Просьба

Вступление

Мечты и воспоминания о Памире. Сижу на своем рабочем месте в Институте Минералогии и петрографии СО РАН и гипнотизирую план этой книги, который составлен 08.07.1999, уже 5 лет тому назад. И я уже давно не памирский геолог, а советник (так теперь называется, по-моему, весьма иронично, должность для очень старых геологов) Института в Сибири. Последний, серьезный полевой сезон на Памире у меня был в 1985 году, сразу же после защиты докторской диссертации по петрологии Памира. Вполне возможно, что руки бы так и не дошли до «мемуаров», как тоже иронически, между собой, мы называем литературу такого рода. Но неожиданно контуры будущей книги приобрели вполне реальные очертания. Дело в том, что долго готовившаяся американо-сибирско-таджикская экспедиция на Памир состоялась летом 2004 года, правда, без участия американцев, которых не выпустил из страны собственный госдеп.

Мы пересекли всю территорию Памира крест - накрест на вахтовом автомобиле «Урал», набрали полтонны проб с пятнадцати самых ключевых объектов, по которым теперь можно провести современные анализы и тем самым ввести Памир в контекст современной геологии. Дело в том, что геология Памира была сделана в советские времена, когда наши аналитические возможности были очень скромными. Во время гражданской войны и послевоенной разрухи геологические работы в Таджикистане и вовсе прекратились. Тем временем на Западе аналитическая сторона исследований очень сильно продвинулась вперед. Так что теперь надо бы восстановить равновесие между отменно сделанной классической геологией и новыми аналитическими подходами и, таким образом, модернизировать памирскую геологию, приспособить ее к современности.

Путешествие всколыхнуло все чувства и воспоминания, связанные с Памиром. Во время поездки обнаружилось, что я помню очень ясно большинство когда-то изученных объектов, иногда с совершенно ничтожными деталями, хотя несколько раз в разных местах Памира ловил себя и на том, что слабовато представляю прежде хорошо знакомые места. Но когда один раз поздно ночью я нашел необходимое нам обнажение, а в другой раз – мельком когда-то виденные пегматитовые жилы, я понял, что память о прошлом все еще жива. Значит, можно вполне написать книгу о работе геолога на Памире, тем более что я почти не переставал и до сих пор пишу научные статьи по памирской проблематике.

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, набираю план в компьютер, копирую его – это будет оглавление, а тот же план с ремарками, которыми он был усеян – канвой, по которой я буду писать книгу. Тут же сам себе даю обещание писать по странице в день, через год будет книжка в 15 печатных листов (точнее, рукопись). Да все не так просто: светских дневников на Памире я почти не вел, молод был и глуп, да часто и времени не было, профессиональные дневники лежат на вечном хранении в архиве Фондов Управления геологии Таджикистана. Придется все вспоминать и временами уходить от точной датировки событий, да они, эти даты уж и не так-то важны для читателя. Зато события по годам располагаются совершенно четко, а это теперь, в отдалении от Памира, вполне достаточно и для меня, и для возможного читателя.
Приникни к холодеющим губам,
Ворвись мне в душу, освяти седины
И, пролетев по кубикам-годам,
По океанам, рекам, городам.
Зажги мне снова лампу Аладдина.

Рюрик Ивнев. Поговори со мною, ветерок

Г. Тушкан. Джура. Давно, давно, в 1943 году моя мама Анна Федоровна дала мне три книги – «Отверженные», «Петр Первый» и «Джура», особенно настоятельно советуя прочесть первую. Но захватили меня, конечно, все три, я их читал и днем, открыто, и ночью, тайно, на чердаке нашего дома, в своей резиденции, при свете фонарика. Если первые две были известной классикой, то автор третьей, Георгий Тушкан, был мне совершенно незнаком. Но писал он просто замечательно. Очень живыми и привлекательными оказались его герои. Природа, возможно, по контрасту с нашей бедной самарской степью, сверкала всеми мыслимыми и немыслимыми красками.
А сам я оказался, по теперешним моим соображениям, в каком-то мистическом состоянии.

Ясно представил себе отвесные скалы, кручи, вечные снега, медленно ползущие гигантские глетчеры, сокрушительные камнепады и лавины, бешеные реки, холод высокогорья, синие озера и зеленые долины (а ведь ничего такого я никогда и нигде в жизни не видел!). Я воспринимал все написанное в книге, как живопись. Для проверки впечатлений много раз перечитывал отдельные страницы, главы и всю книгу и неизменно оказывался под той же лавиной живых и абсолютно ясных видений и впечатлений.

В первое время не было даже и мысли помечтать об этом самом Памире, да и как до него добраться из нашего степного захолустья?! Да кто знал, что будет? Но, наверное, прочитанное стало частицей самого меня, внедрилось в сознание и присутствовало еще и подспудно, незаметно, но постоянно управляя моими поступками.

Пришла победа в Великой Отечественной войне, и очень скоро я попал в Жигули, в пионерлагерь, где, тоже просто как по счастливому случаю, во время похода по берегу Волги нашел кристалл кварца, который вызвал какое-то брожение и смутные пока мысли о геологии. Позже мы переехали из самарских степей на мою родину – в город Мелекесс Ульяновской области.

Несколько разрозненных книжек о геологах и геологии, – и уже в 1949 году я написал академику Владимиру Афанасьевичу Обручеву о том, как мне хочется стать геологом, и что я для этого делаю (в смысле, читаю книжки, занимаюсь разными видами спорта и т.д.). Доброе письмо 86-летнего ученого уже окончательно перевернуло всю мою жизнь, ведь это по его совету я оказался еще через 2 года, в 1951 году на геологическом факультете МГУ. Я проходил свою практику в Якутии, на два года моим уделом стала тайга, но к концу учебы, во многом опять же подспудно, я прочел первые геологические статьи о Таджикистане.

Этому способствовало и то, что у меня оказались друзья – таджики, будущие академики, но в те времена мы, в общем, были пока довольно безалаберным студенчеством, хотя все очень усердно учились. Кончилось все распределением в Таджикистан, а в Душанбе – направлением на работу в Памирскую экспедицию. А там недалеко оказалось и до ледника Федченко, и до бешеных рек Сель-Дары, Сауксая и Баляндкиика, до высокогорных пустынь, вечных снегов и льдов, заоблачных озер, словом, пейзажей, среди которых и разыгрывалась драма героев романа Георгия Тушкана.

Я очень доволен таким развитием событий моей жизни, и сейчас с трудом представляю, как я мог бы стать кем-то другим…

Кто может проникнуть в глубокую тайну
Былых перепутий, тревог и дорог,
Что шло от судьбы, что рождалось случайно,
Что с детства я знал, что предвидеть не мог!
Рюрик Ивнев. Судьба.

Слово о работе геолога. Кто же такой геолог и как он живет и работает? У большинства людей, не знающих об этом точно, сложилось мнение о геологе, как об этаком бродяге с всклокоченной бородой, который слоняется почему-то главным образом в дремучей тайге, который эту тайгу, свой геологический молоток и рюкзак (не говоря уже о камнях!) не может променять на все мирские блага. Есть, конечно, фанатики и в среде геологов.

Но средний геолог – это, прежде всего, человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Он родится, учится ползать, потом бегает с голыми пятками, бьет чужие окна и тарелки в собственной квартире, ходит в школу, а потом выбирает геологический институт и учится. Став специалистом, он работает в своей области геологического знания (о чем подробнее ниже). Он заводит семью и детей. Он интересуется искусством, жадно читает книги, занимается спортом и охотой, ходит в кино, театры и на концерты, коллекционирует марки, спичечные наклейки, трубки или ножи. Некоторые ничего такого не делают, а все свободное время отдают рыбной ловле. Многие пишут стихи тайно или даже для всех. 0чень многие тайно пописывают романы или рассказы. Почти все занимаются фотографией или кино. Но еще всякий геолог, как и всякий другой человек, должен ездить на работу, бегать по магазинам или на базар, платить за квартиру и свет, ухаживать за детьми, стариками и домом. Он может болеть, плакать и смеяться, ссориться и мириться с женой, детьми и родителями. Затем жизнь его проходит, и он умирает.

Большую часть этой жизни геолог отдает геологии. Геология, или наука о Земле когда-то, равно, как и многие другие науки, представляла собой область единого знания о Земле. Затем, в результате углубления и развития знаний о Земле, в результате использования все более совершенных методов исследования произошла дифференциация – разделение геологии на целый ряд отраслей. Это дробление проходило столь стремительно, что через каких-нибудь 100 лет после возникновения геологии как науки, она превратилась в этакое ветвистое древо познания Земли, и каждая ветвь этого знания имеет свои собственный предмет. Так, динамическая геология изучает динамику геологических процессов и явлений в самой общей форме; тектоника – структуру земной коры; историческая геология – историю становления слоев земной коры; петрография – горные породы; минералогия – минералы и так далее. На границе геологии с другими областями естествознания возникли так называемые пограничные дисциплины, которые сами стали стремительно развиваться и, в свою очередь, ветвиться (геофизика, геохимия и другие науки).

Естественно, что в таких условиях геолог не может быть просто геологом, он является, как правило, специалистом какой-либо отрасли геологии. Я, например, петрограф, то есть специалист, занимающийся изучением горных пород. Но горных пород – великое множество, а петрография – это наука, насчитывающая столетие со времени своего возникновения, и поэтому тоже являющаяся чрезвычайно разветвленной. Так, литология изучает осадочные породы; пред¬метом специалистов по петрографии кристаллических пород, магматистов и метаморфистов являются изверженные или метаморфические породы.

На границе с другими областями знания о Земле и с другими естественными науками образовались такие пограничные дисциплины, как петрохимия – учение о химизме горных пород; петрофизика, изучающая физические свойства горных пород; техническая петрография, изучающая шлаки, строительные материалы (каменные), цемент, огнеупоры, керамику и так далее; оптическая минералогия, имеющая своим предметом основу всех горных пород – минералы; петротектоника, которая изучает структуру горных пород; учение о магматических формациях, синтезирующее данные тектоники, петрографии и петрохимии.

Я считаюсь специалистом в области петрографии кристаллических пород, и все время работаю только в этой области. Но кристаллических пород (магматических и метаморфических) тоже десятки и сотни, и каждая из этих пород имеет свои проблемы и громадную литературу, написанную на языках всего мира по отдельной породе или группе родственных пород. Поэтому работать и следить за всеми новостями в избранной мною области очень трудно. Трудно это и потому, что для успешной работы в избранной мною области нужны данные смежных наук.
«Природа не знает о нашем делении на науки. Она едина, а это означает, что истинное познание ее законов требует усилий многих наук – иначе мы будем видеть только одну сторону явлений и ничего не знать о другой. Вот почему самые интересные открытия часто рождаются именно на стыках наук…». Академик Н. Семенов.

Все это верно, и потому возникают кажущиеся вначале непреодолимыми препятствия в подходе исследователя к своим проблемам. Не всегда над каким-нибудь вопросом работает коллектив, исследователь сам вынужден продвигаться в изучении объекта и принимать решения. Он вынужден уходить довольно далеко от непосредственного предмета, чтобы исследовать его всесторонне, и тотчас же начинает сознавать, что он дилетант в смежных областях знания или даже в пределах одной отрасли науки, но в той ее части, которой, по стечению обстоятельств, ему не приходилось заниматься раньше.

Но работать надо и хочется, и вот ежегодно я выезжаю на. полевые работы. Геологи знают, что это не означает просто собрать чемодан (реже – знаменитый рюкзак!), взять билет на самолет или поезд и приехать в тайгу или горы. Перед выездом необходимо прочесть нужную теоретическую литературу, перерыть в фондах все рукописные отчеты по данному району, написать проект и составить смету, которых потом надо по возможности придерживаться. Потом петрограф начинает почти ежедневно ходить в маршруты – «По полю оглохших камней…» (Алексей Крученех), составлять карты размещения изучаемых горных пород и отбирать так называемый каменный материал – это и аккуратно отбитые (6х9 см) образцы; и маленькие образчики для изготовления тончайших полированных пластинок (0.03 см) или шлифов для последующего изучения под микроскопом; и отдельные минералы, с превеликими трудами выбитые из твердой горной породы; и крупные образцы (штуфы), которые идут на химический, спектралъный и другие виды анализов; и глыбы весом 6-12 кг (протолочки), которые затем дробятся, просеиваются, промываются на старательских лотках или на специальных столах, а полученная таким образом тяжелая фракция (шлих) изучается минералогами; и громадные музейные монолиты наиболее интересных гор¬ных пород, предназначенные для стендов; наконец, гигантские пробы весом 100-400 кг, которые используются для комплексного изучения. Львиную долю этого каменного материала петрограф переносит на себе, а также участвует в его обработке (дроблении, промывке и так далее). Но главное, надо заставить говорить эти оглохшие и немые камни, раскрыть тайну их происхождения!

Благополучно привезя собранный и обработанный каменный материал в город, петрограф садится за стол и изо дня в день, в продолжение многих месяцев терпеливо изучает его. Он просматривает шлифы под микроскопом, определяет горные по¬роды и минералы, по особым системам пересчитывает химические анализы горных пород и минералов. А затем уточняет карты и пишет пухлый отчет, а каменный материал сдает в музей и камнехранилище, где они хранятся почти вечно. Но никакие груды каменного материала не спасут геолога, если он не обладает хорошо развитым воображением. Без воображения невозможно работать в геологии, даже если при работе употребляются математические методы.

Фактический материал, собираемый геологом, даже если ему максимальным образом повезет, все равно будет носить отрывочный, неполный, недостаточный характер. И здесь начинает работать воображение, заполняя пробелы, беспрерывно конструируя и отвергая все новые и новые модели изучаемого процесса или явления до тех пор, пока наиболее уравновешенная непротиворечивая модель не будет адекватно, наилучшим образом отвечать имеющимся разрозненным фактам. Работа воображения останавливается все время упрямо не желающими ложиться в какую-либо схему фактами, и сопротивление материала вновь подстегивает воображение. Вот почему исследователю всегда будет не хватать фактов, и любая модель будет казаться не вполне удовлетворительной. Только в результате тяжкой черновой работы с каменным материалом и бесконечных раздумий о теоретических проблемах геологии появляется производственный отчет.

Но производственный отчет – это еще не все, потому что в каждом геологе живет естествоиспытатель, цель которого – найти истину (для геолога – в мире камня) и затем поделиться ей с собратьями по профессии. Поэтому если в процессе исследований получены новые интересные факты и возникли новые идеи, концепции и гипотезы, геолог садится за стол и пишет статью для научного журнала, обсуждает ее с товарищами по работе и специалистами по рассматриваемому вопросу и отсылает статью в редакцию. Иногда у геолога такой склад характера, что ему хочется рассказать о его исследованиях более широкому кругу людей и тогда он пишет заметку для научно-популярного журнала, для газеты или даже целую книгу.

Вот каков геолог в работе, а в жизни он бывает разным: и веселым, и грустным, и беспечным, и вечно озабоченным, и невозмутимым, как индеец из романов Майн-Рида, и вспыльчивым, несдержанным и раздражительным. У него встречаются в жизни полосы разочарования, когда кажется, что его работа не имеет никакого практического смысла, и это правда, потому что не у каждого геолога его исследования сразу дают выход в практику в виде месторождений полезных ископаемых. Потом у него возникают вспышки энтузиазма, появляется вдохновение, кажется, что каждый его шаг и каждая его мысль имеют значение, и тогда геолог сворачивает горы, преодолевает трудности физические и трудности в решении какого-нибудь практического или теоретического вопроса.

Собственная оценка своего труда вырастает у геолога в целую жизненную проблему, и он чувствует себя на месте только в том случае, когда знает, что труд его необходим людям и в нем нуждаются не только как в геологе, но и как в человеке. Несмотря на разочарования, срывы, падения и ошибки в работе отдельного геолога, все они чувствуют себя на гребне жизни и прогресса. Действительно, вспомните, с чего начинаются города, из чего рождается матери¬альная мощь нашего государства: из нефти, которую нашли геологи-нефтяни¬ки; из железа, стали и металлов, выплавленных из руд, которые отыскали геологи-рудники; из хлеба, полученного с помощью удобрений, изготовленных из фосфоритов, найденных геологами; из тысяч вещей и предметов, путь которых начинается из тайги, тундры, пустыни и гор после того, как туда пришли геологи и нашли сырье.
Новые районы Земли осваиваются так: сначала географ делает свои первые маршруты, за ним идут геодезисты, составляя свои топографические карты, а затем приходит геолог, составляет свою, геологическую карту, находит, разведывает и осваивает месторождения полезных ископаемых и тем самым закрепляет успех. И скоро в безлюдных местах зашумят города…

«А то еще есть город, где камни учатся быть камнями и проходят все три ряда образования – высшее, среднее и низшее».
Велимир Хлебников, 4, Чертик.

Как кстати это подходит для Памира: в этих горах в одну цепь связаны знаменитые геологические экспедиции прошлого – ТПЭ, ПГРЭ и геологи современности, от которых камни уже знают и еще узнают о себе много нового и, в конце концов, получат высшее образование. А рядом с ними, камнями – и мы сами, геологи…

Сизифов труд геолога. «Отныне эта вселенная, где нет хозяина, не кажется ему ни бесплодной, ни никчемной. Каждая песчинка камня, каждый вспыхивающий в ночи отблеск руды, вкрапленной в гору, сами по себе образуют целые миры. Одного восхождения к вершине достаточно, дабы наполнить до краев сердце человека. Надо представлять себе Сизифа счастливым».
Альбер Камю. Миф о Сизифе.

Прочитав эти слова Камю, я задумался о том, как все складывалось у нас, у геологов Памира. Да, Памир – это вселенная, стоит только взглянуть на него с вершины или еще лучше с самолета. Скромным он кажется только на снимках из Космоса. Да, там нет хозяина, что наиболее остро ты ощущаешь в одиночном маршруте по пустым долинам, диким скалам и головокружительным шлейфам осыпей, или по бесконечной полосатой дороге глетчера, или на остром, как бритва, ледяном или скальном гребне. Это не небесплодный и не никчемный мир, и геологи это доказали, открыв месторождения. И, правильно, камень образует целый мир, ведь мы всю жизнь свою проживаем в мире камня. И камень не влияет на человека в худшую сторону: ведь иногда люди, работающие с людьми (даже с детьми!), гораздо черствее геолога, всю жизнь работающего с камнем. Поверьте и в то, что одно восхождение странным и волнующим образом наполняет (или опустошает?) наше сердце. Подумав обо всем этом, я спустился на грешную землю.

Бывало, идешь в маршрут, и сразу проблема: брать образцы (а иногда это довольно увесистые камни, не говоря уже о пробах и протолочках, которые могут весить много килограммов), идя вверх, или при спуске? Но наверх, с превышением на 1-2 км, поднимаешься иногда к 4 часам короткого горного дня, и уже не хватает времени неторопливо идти вниз, описывая и собирая свои камни. И вот, как Сизиф, ты катишь свой камень в гору (тащишь рюкзак с камнями вверх). И испытываешь молчаливую радость Сизифа…

Что такое Памир. Памир составляет около половины территории Таджикистана, а по площади занимает всего 70000 квадратных километров. Он оказался достаточно маленьким, чтобы мне за долгую работу на нем удалось исходить его вдоль и поперек, уже не считая вертолетных, автомобильных и конных маршрутов. И в то же время я должен со всей уверенностью сказать, что это – огромная горная страна, удивительно разнообразная по своим географическим и геологическим чертам. Настолько огромная, что незаметно прошло уже почти 50 лет, как я все с тем же давнишним интересом и удовольствием занимаюсь памирской геологической проблематикой, и конца бы этому не предвиделось, если бы не краткость нашей человеческой жизни.

Медленно даются на Памире геологические факты, со скрежетом и скрипом движутся на памирском материале идеи и научные разработки и, в первую очередь, потому, что он чрезвычайно труднодоступен. Горный рельеф на Восточном Памире достаточно сглаженный, зато днища речных долин, озерных котловин и горных плато лежат на высоте 4000-4500 метров (есть даже Ледяное плато на высоте 6000 м, у подножья пика Коммунизма, ныне – Сомони). Уже этого достаточно, чтобы у вас захватило дух. А Западный Памир труден тем, что состоит из ряда дико вздыбленных, острых, как бритва, хребтов, множества острых горных пиков и просто бездонных ущелий с их временами почти отвесными стенами.

О переправах через памирские реки я вообще бы с удовольствием не думал вовсе, да приходилось их делать, куда деваться, – на машинах, лошадях, ослах, а часто и пешим порядком. Памирские озера, такие сказочно спокойные в затишье, могут не на шутку разбушеваться. Отдельные памирские ледники достигают гигантских для средних широт размеров, один из них, ледник Федченко, длиной 70 км – величайший в мире. Путешествие по этим ледяным рекам представляет тоже довольно трудное занятие.

Разведка и разработка месторождений на Памире также ведется медленно все по тем же причинам и еще из-за того, что носит по необходимости сезонный характер – зимой работы на таких высотах практически невозможны.
Вот каков Памир. Чем не Трансгималаи, о которых Николай Константинович Рёрих в книге «Сердце Азии» писал так:
«Но, проходя Трансгималаи, вы наблюдаете не один горный хребет, но целую горную страну с причудливым узором хребтов, долин и потоков. На каждом шагу вы убеждаетесь в относительной точности существующих карт. По своей сложности эти местности остаются всегда не вполне исследованными… Лишь побывав в этих лабиринтах, вы знаете о скрытых местах, недоступных, кроме счастливого случая. Старые вулканы, гейзеры, горячие источники и радиоактивность дают здесь неожиданные приятные находки».

Не люблю суету вздорную,
А люблю высоту горную!
Ухожу в небеса синие,
Где живут лишь сердца сильные…
Андрей Юшков. Струны сердца

А еще Памир – родина удивительных людей, памирцев, как их называют ученые в общем. Но за этим групповым названием скрывается десяток разных народов, которые имеют свою историю, культуру, языки, грамматику, песни и сказки. В незапамятные времена они оказались в природных нишах среди высоких гор, в изолированных ущельях и долинах рек, развивались каждый своим путем так, что стали обладателями своеобразных языков, непонятных друг другу, а общаются между собой главным образом на фарси и русском. Они очень сильно напоминают минаро и дардов Хунзы и других местностей Тибета и Гималаев: по языковым моментам, по топонимике мест обитания, сходному звучанию имен, по физиономике, по серьезному отношению к природе, стойкости перед трудностями, по архаическому культу горного козла в жизни и вере, по принадлежности к исмаилизму.

Среди памирцев у нас полно знакомых и друзей, а временами – просто настоящих братьев.

А что же означает само слово «Памир»? Ну, это такой сложный вопрос, что в начале моего памирского поприща рановато мне было им заниматься. Более или менее связная запись об этом появилась у меня только в 1976 году, хотя соображения по интерпретации названия содержались уже в книжке Окмира об истории исследования природы Памира, вышедшей в Душанбе в 1962 году.

Прибрежья раздули ноздри-пещеры,
У земли разливалась желчь потоками лавы,
И куда-то спешили запыхавшиеся дромадеры
Горных хребтов громадной оравой.
Вадим Шершеневич. 1915 г.

I. 1956 г. Чечако на Памире: первый год

«Не забуду суровый Памир» – «выгравировано» перочинным ножом на алюминиевой кружке геолога или вытатуировано на могучем бицепсе памирского шофера. По молодости многие из нас склонны были подсмеиваться над этим. Просто, хотя мы были воодушевлены и шокированы контрастами Памира, все-таки не видели еще даже и того, что видит памирский шофер на трассе, в придорожных столовках, на перевалах, в снежных пробуксовках, на переправах через реки, в плутании по почти сахарским пескам, утопая в почти полесской трясине. Чтобы это увидеть, для этого надо было время.
Туда, где разноцветность гор
Ласкает глаз вдали,
Где можно отменить позор
Сферичности земли. Владимир Захаров

И только теперь пора взяться за перочинный ножик и найти свою алюминиевую кружку или обнажить для наколки некогда тоже могучий бицепс геолога. Ведь Памир был почти пуст, а теперь имеет геологическую карту – произведение человеческой мысли, поступков и даже чувств. Эту часть земной сферы – Памир – объемлет также и духовный каркас (история человеческих деяний здесь, замыслы, несовпадение с ними дел, планирование, прогнозы и даже не только геологическая, а и духовная, и лирическая мысль). Р. Киплинг в своих мемуарах написал так: «Гималаи я нарисовал целиком сам, как выражаются дети». То же самое мы проделали с Памиром, целой экспедицией нарисовав его вполне взрослую геологическую карту. Но это был еще не совсем мой Памир. По-детски захотелось нарисовать его целиком самому. Иначе бы и не появилась эта книга.

Ош. В первые годы мы добирались на Памир преимущественно через Ош, т. е. с севера. Прежде чем добраться до этого города, приходилось ехать на поезде, иногда в весьма стесненных условиях, и только студенческая выносливость помогала нам свободно переносить эти трудности. Один из мемуаристов, А. И. Проскурко даже написал как-то: «На Памир мы приехали на третьей полке». Народ сразу же заржал над мемуарами. На самом деле до Памира еще было далеко. Мы ехали до станции Урсатьевская, которую мы называли по-своему, на хулиганский лад. На ней приходилось сидеть и ждать пересадки, а от воды, фруктов и жары иногда начиналось, сами знаете, что. Дремали на скамейке, но ухо надо было держать востро: станция славилась своими ворами, просто артистами своего дела. Наконец, мы доезжали до Оша. Но от станции до Карасука, речки, на которой находилась база Памирской экспедиции, надо было еще добираться на автобусе или на попутных машинах (но всегда бесплатно в те времена!).

В этот первый год мы ехали втроем: Вова Распопин, Клавдия и я. После всех приключений мы входим в ворота базы. Но мы даже не могли назвать ее «наша база», потому что завбазой Трофимыч сразу нам сказал: «Какие там еще молодые специалисты, вы наверно студенты, а они нам уже не нужны, сезон скоро кончается!». И в самом деле, была уже середина августа. И так все дни до отъезда на Памир он и величал нас, все время понижая наш высокий статус младших коллекторов. Это не помешало ему сразу же приспособить нас с Вовкой к погрузке машин. Мы лихо закатывали бочки по настилу из досок, грузили мешки и ящики, фляги и прочие грузы. В свободное время днем ходили на ошский базар. Это было огромное пространство, буквально заваленное дынями, арбузами, виноградом, всевозможными фруктами, помидорами и прочими овощами. Даже на наши подъемные и авансовые средства мы могли себе ни в чем не отказывать. А вечерами шли в парк и сидели в его прохладе в «шайбе», кафе, рядом с которым журчала прохладная речка. Потом возвращались и располагались на ночлег в отведенной нам жаркой комнате, а некоторые спали на дворе, но тут были комары. Познакомившись с ними серьезно в Южной Якутии, мы с Клавдией предпочитали комнату.

От Алая до Алайки. Наконец, 17.08 мы загрузили очередную машину, груз разместили очень экономно, так как с этой самой машиной Трофимыч собирался отправить нас, чтобы поскорее избавиться от назойливых «студентов». С нами вместе на Памир ехали Зина Пашковская, энергичная, крутая особа из технического персонала, которую побаивались даже мужики, и студент Боря Пашков, впоследствии мой друг и известный геолог. От Оша до Мургаба примерно 400 км, а до Хорога – 700. Памирский тракт продолжается дальше от Хорога через Дарваз и Каратегин до Душанбе еще на 540 км.

От Оша до Гульчи было очень немного примечательного: обычный среднеазиатский пейзаж, один пологий перевал Чигирчик, около которого находилась конебаза Памирской экспедиции, и сам поселок Гульча, где мы попили чаю. Но после него дорога стала втягиваться в ущелье, хотя склоны гор были и не такими уж крутыми и были заросшими, зелеными до самого верха. Потом появились первые скалы Алайского хребта, а дорога стала серпантинить на перевал Талдык. Дорога была не очень-то наезженной, иногда залита водой арычков и ручьев. Прошли перевал, покатились вниз и скоро уже были в поселке Сары-Таш. Это кучка домишек, преимущественно из самана. А перед въездом в Алайскую долину нас поджидал пограничный шлагбаум. Пограничный контроль, впрочем, оказался очень быстрым и добродушным, нас быстро отпустили с нашими геологическими командировками.

А вот Алайская долина – это уже нечто необыкновенное: широченная, вытянутая с востока на запад, сколько хватал взгляд, вся зеленая, поднятая на высоту 3000 м над уровнем моря. На юге над ней – ослепительно белые снежные купола Заалайского хребта, посредине которого высился самый внушительный – пик Ленина (7134 м). 30 км проехали мы по ровной, как стол, или слабо всхолмленной долине, прежде чем подкатили к склонам Заалайского хребта. День шел к концу, близ дороги стояла харчевня, а рядом высился ворох отличных ошских арбузов. Так что мы остановились, заказали всем по большой касе шурпы, а потом лакомились арбузом и распивали чаи. Расположились здесь же на ночлег, воспользовавшись спальными мешками, которые были загружены нами же в кузов, и мирно отошли ко сну.

Встали еще в утренних сумерках, попили чаю с лепешками и сгущенкой и поехали к югу. Нас остановили на заставе Бордоба, снова бегло проверили документы, и мы стали втягиваться в ущелье и подниматься на перевал Кызыл-Арт. Это тот самый, про который Свен Гедин писал в книге «В сердце Азии»: «Утром 9 марта все мои киргизы пали на колена в снег, вознося Аллаху мольбы о счастливом перевале через опасный Кызыл-Арт. Но мы счастливо достигли гребня (4271 м)». Жаль, что хорошая погода внезапно сменилась ненастьем, тучи заволокли хребет, сквозь разрывы в них белели бока огромных гор, и досадно, что не удалось их рассмотреть, как следует. А у самого перевала вдруг повалил снег. Мы все залезли в спальные мешки, застегнулись на все барашки, – все равно ничего не было видно. И таким манером незаметно проехали перевал. Машина стала спускаться вниз, мы проехали домик дормастера и оказались в обширной мрачной долине Маркансу. Тот же наш комичный мемуарист позже написал: «Мрачные долины были усеяны рогами архаров и костями позвоночников», – и мы еще раз начинали ржать над мемуарами.

Смех-смехом, а окружающее нас пространство очень напоминало лунный пейзаж, нарисованный К. Э. Циолковским в эссе «На Луне»:
«Мрачная картина! Даже горы обнажены, бесстыдно раздеты, так как мы не видим на них легкой вуали – прозрачной синеватой дымки, которую накидывает на земные горы и отдаленные предметы воздух… Строгие, поразительно отчетливые ландшафты! А тени! О, какие темные! И какие резкие переходы от мрака к свету! Нет тех мягких переливов, к которым мы так привыкли и которые может дать только атмосфера».

Мы, безусловно, находились ближе к Космосу, чем на грешной земле равнин… Да и наука о земном веществе, по мнению Циолковского, есть наука космическая… Хорошо, что здесь оказалось не так ненастно, как наверху, на перевале, и не было ветра, так что все прелести этой долины были у нас еще впереди, когда мы месяц стояли в ней и увидели все своими глазами: шатающиеся по долине смерчи, песчано-снежную пургу и прочие ее атрибуты и принадлежности.

Тем более весомо звучат строки дневника, написанные в 1903 г таким матерым памирским путешественником, как Н. Л. Корженевский: «За перевалом (Кызыл-Арт – В. Б.) начинается собственно Памир. Встретил он нас снегом и пронзительным ветром. Особенно нам досталось от этих деятелей в верховьях реки Маркан-Су». И дальше: «Переход очень утомительный, как по большой абсолютной высоте, так и по однообразию и пустынности ландшафта. Картины эти порождают такую меланхолию, что хоть поворачивай назад».

Каракульская котловина. Мы благополучно пересекли пустыню Маркансу, поднялись на перевал Уйсу и стали спускаться в Каракульскую котловину. Перед нами распахнулось озеро Каракуль (Черное озеро), но при такой ненастной погоде оно имело стальной цвет. Увидим в будущем его и во всей красе! А сейчас подъехали к заставе, и у нас еще раз проверили документы. Оказалось с полчаса свободного времени. Клавдия направилась к берегу озера, но быстро вернулась: говорит, задыхаюсь (высота почти 4000 м), да и подойти к воде трудно – заболоченные кочки мешают. Я вылез размяться, нашел пару плоских камней и попытался метнуть их как диск – потемнело в голове. Зина сказала, чтобы мы не суетились: когда заезжаешь на Памир с севера, через Каракуль, плохо себя чувствуют даже старожилы Памира, – то ли воздух какой-то застойный в этой изолированной пустынной котловине, то ли еще какие-то особенности микроклимата, ну, и, естественно, высота. В просветах облачности виден хребет Зулумарт, возвышающийся над западным берегом, а перед ним – желтая полоса полуострова. Заалайский хребет закрыт тучами, но так и кажется, что там высоко-высоко маячат гигантские снеговые купола пика Ленина и сопутствующих ему вершин почти такой же высоты.
Ак-Байтал. Покидаем заставу, пересекаем южную часть пустынной Каракульской котловины и начинаем въезжать в разноцветное ущелье Оксалы-Мазар. За ним распахивается во все стороны долина Музкола. Наледи на этой речке сохранились во всей красе. Я такие видел раньше в Южной Якутии, они там пучатся, вздуваются в виде ледяных куполов, их там называют «булгуннях». По дороге встречается еще неплохо сохранившаяся застава царских времен – рабат. А потом дорога начинает постепенно подниматься на перевал Ак-Байтал. Вокруг мозаика из разноцветных пород. Мы еще не знаем, что это знаменитая зона акбайтальских тектонических чешуй – сгруженные в одно место разновозрастные слои и пакеты осадочных и вулканических пород.

На самом перевале вышли посмотреть, что это такое. Ничего вроде особенного, дорога спускается на юг в окружении сглаженных склонов с отдельными скалами, такими же разноцветными. Но высота, высота какая! 4655 метров над уровнем моря! Почему он называется «Белая Лошадь» (так получается в переводе с киргизского)? Может быть потому, что здесь много гипсовых прослоев, некоторые склоны тоже загипсованы и поэтому белые. Дальше дело пошло веселее, под гору ехать намного легче. По сторонам разворачиваются пейзажи, напоминающие расписанные всеми красками театральные декорации, постепенно проплывают кулисы разноцветных гор, а впереди, насколько видно, нас ждет все то же самое.

Мургаб. Справа проплывают красноцветные слои, они умопомрачительно изогнуты, иногда в виде угловатых складок, такие складки в тектонике называются «сундучные». Дорога прорезает высокую террасу, слева открывается обширная долина реки Аксу, а вдали справа – белые домики города Мургаба. Конечно, ничего пока городского в нем нет, дома в основном глинобитные, одноэтажные. Наверху, под горой располагаются здания Мургабского погранотряда, мы потом подружимся с пограничниками, которые никогда не откажут в помощи и содействии в нашей работе. На главной площади – почта, магазин, столовая «Голубой Дунай», даже книжная лавка, но нам некогда, мы никуда не идем, торопливо все осматриваем и тут же уезжаем на базу.
База. Речка Ак-Байтал (Южн.), по долине которой мы спускались с перевала, впадает в Аксу, и после этого новая река уже называется Мургаб. На той стороне реки тянется желтый известняковый хребет Зоуташ, дорога идет вдоль высокой террасы со сглаженными склонами. Как только переедешь мост через Мургаб – справа поселок из мелких глинобитных домов, а в 4 км от города, на берегу реки – наша база: несколько длинных одноэтажных домов, отдельных домиков для приезжих и складов.

Каждый приезд машины сверху или снизу – событие для обитателей базы, поэтому нас встречают. Самого высокого начальства нет, нас встречает начальник планового отдела Володя Каневский, или просто Мироныч, или Конь. Мы слезаем со своими пожитками, знакомимся, машину отгоняют разгружать, а нам отводят места в комнатах с койками и приличным бельем. Тут же сразу нас направляют в столовку, где мы получаем по тарелке отменного борща и по три здоровенных котлеты с гречкой под крестик в списке на стене около амбразуры. Мироныч объявляет нам, чтобы мы не дергались и не задавали вопросов о назначениях: «У вас будет 10 дней акклиматизации». После этого мы расходимся отдыхать.

Вечером на базе становится оживленно: возвращаются отряды и партии, сворачивают с дороги командировочные, здесь же оказывается со своими проблемами несколько начальников партий. Все двери настежь, почти во всех комнатах сидят веселые компании. Мы думали, что уж здесь-то народ не пьет, все-таки 3600 м над уровнем моря, но ошиблись – почти везде на столе кроме чаев, соков и арбузов – бутылка.

Каневский представил нас, новичков, и теперь проверяет всех по форме 100 (на вшивость, по армейскому жаргону), предлагая каждому свой фирменный коктейль «Кровавая Мери», или «Блади Мери» – стопку спирта, которая тут же запивается томатным соком. Пили мы неразведенный спирт в Якутии, нас не запугаешь! Не пьет только Клавдия – она в интересном положении. Все остальные проходят тест нормально. Разговор вращается вокруг полевых работ, проблем снабжения и нехватки кадров для съемочных партий (Трофимыч самовольничал, заявляя об излишке «студентов»). Между делом ребята травят анекдоты, просто рассказывают занимательные и смешные истории. Под конец даже спели пару песен и разошлись довольно поздно, хотя завтра всем вставать чуть свет.

Мы мирно отходим ко сну в первую нашу ночь на Крыше Мира…

Акклиматизация. Мы и в самом деле проходим акклиматизацию. Встаем рано, но почему-то хорошо выспавшимися. Завтрак и обед в столовке, ужин обычно по комнатам, балуемся арбузиками, яблоками, соками и даже сухим вином – всего этого полно на складе, а у нас еще не кончились подъемные и авансы. Постепенно знакомимся со всеми, кто постоянно на базе (бухгалтерия, плановый отдел), и с приезжими. Знакомимся с И. П. Юшиным, Г. Г. Мельником и Ш. Ш. Деникаевым – очень известными и уважаемыми начальниками партий. Все они были бы не против взять нас к себе, но ясно, что решение зависит от начальника экспедиции К. И. Литвиненко, а его пока нет.

Среди дня удается съездить, а если нет машины, просто сходить в Мургаб, погулять по этому заоблачному городу, скорее, городку, покопаться в книжной лавке. Питание на базе такое, что и в ресторан неохота заходить, но иногда мы там пьем чай или кисель. Вечера все веселые, компании сидят по комнатам, травят анекдоты и геологические байки. Иногда приезжают пограничники, приглашают нас пострелять по бутылкам. А в один из дней они устроили скачки и преодоление препятствий: смотреть было страшно, как рослые, правда, кони перемахивают через колючую проволоку довольно высокой ограды.

Саша Месхи. В одну из ночей на дворе послышался шум, пришла какая-то машина, сквозь сон я расслышал суету, разговоры, но потом все постепенно затихло. Наутро мы обнаружили прямо перед нашей дверью машину, которую быстро и слаженно разгружали. Распоряжался всем невысокий джентльмен в красных шароварах с чужого «плеча», подтянутых под мышки и прихваченных простой веревкой. Это оказался начальник Восточно-Памирской тематической партии Александр Михайлович Месхи, с которым мы тут же и познакомились. Партии в экспедиции были трех типов – поисково-разведочные, геолого-съемочные и тематические. Первые два типа понятны по названиям. А тематики специально занимались вопросами тектоники, стратиграфии и магматизма (петрографии). Партия Месхи как раз и была петрографической. Мы сразу нашли общий язык и интересные темы для разговоров (я по специальности геохимик и петрограф). Дружба наша длится до сих пор, хотя мы часто оказывались и сейчас пребываем разбросанными по всему миру.

Ким Литвиненко. Мироныч сказал, что прибыл начальник экспедиции и зовет нас с Сашей на аудиенцию. И вот мы сидим непринужденно на трех табуретках и беседуем о петрографии. Крепкий блондин, всегда улыбающийся, добрый. А уши все-таки оттопырены, – значит, упрямый хохол, как и я, черниговский каганец, по мамочке. Каганцами черниговских называли за их смуглость, турковатый вид, который у них сложился от тесных связей с половцами, и потому, что их правителей звали не князьями, а каганами, по-половецки.

Сейчас, через 50 лет я по-прежнему считаю, что Ким Иванович был лучшим начальником Памирской экспедиции…

Половину контингента партии Месхи составляют преподаватели геологического факультета ТГУ. Нам-то пока это кажется обычным, а начальника экспедиции, наверно, не устраивает. Поэтому он предлагает нам присоединиться к партии Месхи, на что я сразу же соглашаюсь, а моя жена Клавдия, географ, тоже не возражает. Везде в партиях недобор геологов, но начальник принимает именно такое, судьбоносное для меня решение, спасибо ему за это! К тому же, это шаг к независимости от доминирующих пока в партии преподавателей Университета.

Сарыкольский хребет. «Ну, раз уж ты встал, Джон, как говорят ковбои, – так съездим еще на Сарыкол, хотя мы уже думали ликвидироваться».

Так пошутил Михалыч. Об этом нас попросил также и И. П. Юшин, его партия за сезон не успела разобраться в гранитах, которые обнажались прямо на пограничном с Китаем и довольно высоком Сарыкольском хребте.

Чтобы подсластить нам пилюлю, узнав о моем дне рождения, опять же благодаря всезнайству и доброте Мироныча, в мою честь был дан обед. Народу было человек 20, пили умеренно, но все же в какой-то момент началась стрельба из револьверов в потолок. Никто и ухом не повел. Просто какая-то «запорожская сечь» или «дикий Запад»! Только Иван Прохорович слегка пристыдил разошедшихся ковбоев и уговорил прекратить стрельбу, и народ попрятал свои револьверы и парабеллумы.

Здесь же я познакомился с моим будущим другом Анатолием Давыдовичем Гольбергом, крупным специалистом по горным работам. Мы сидели рядом, выпили неразведенного спирта и одновременно схватились за банку с водой – запить это пламя. Я подумал, что уж у меня-то, борца, ее не отнимешь, но ошибся: Давыдыч как клещами вцепился в банку, выхватил ее у меня и запил. Глаза у него вылезли из орбит, он буквально задохнулся, а вся ватага весело заржала – в банке была не вода, а тот же неразведенный спирт. «Давыдыч, так будет со всеми, кто не уступает товарищу!». «Мелкие диверсанты!» – добродушно говорил отдышавшийся Давыдыч.

Здесь же познакомились с В. И. Дроновым и Э. Я. Левеном из стратиграфической партии. Несмотря на юный возраст, они уже считались геологической элитой, что и подтвердилось позже: Левен стал известным профессором палеонтологии, а Дронов автором и редактором таких гигантских трудов, как «Геологическая карта Афганистана» и «Геология Афганистана». Мы съели огромный казан котлет, прослушали массу анекдотов и реальных анекдотических случаев и мирно разошлись на ночлег.

23 года! Как хорошо-то!..

Ну, а теперь сборы были недолги: взяли с собой пару палаток, спальные мешки, минимум продуктов и выехали с базы. Проехали по тракту, миновали Рангкульскую котловину с двумя озерами, полюбовались скалами Мата-Таш – известняковыми рифами с легендарными пещерами и заехали на Рангкульскую заставу. Представились, поговорили, выслушали инструктаж и поехали к Сарыкольскому хребту, который вставал перед нами синей стеной со снежным зубчатым верхом. Заехали в верховья небольшой речки Джол-Тох-Терек и установили лагерь. Сразу же собрали весь кизяк вокруг и накопали терескена. Разжечь и поддерживать костер было не так-то просто: поднялся ветер. Ограничились чаем с медом, хлебом с маслом, тушенкой и сыром и сразу после ужина завалились спать.

Снегопад. Я проснулся, но спросонок ничего не понял: полог палатки не открывался. И тут до меня дошло, что мы на метр занесены снегом! Народ пробудился, выползли наружу, а там слой искрящегося снега, прекрасная погода и совершенное безветрие. Стали копошиться со сборами, разжиганием костра, хотя я трудно себе представлял, как мы пойдем в маршрут по этой метровой снежной пелене. Вскипятить чайник здесь было непросто – высота была больше 4000 м, холодно. Наконец, надели рюкзаки, взяли молотки и разошлись по своим маршрутам.

Сначала нужно было брести по высокому, но очень легкому снегу к самому подножью хребта. Я не торопился – ведь Клавдия в положении, но она, на удивление, шла очень бодро. Подошли к склону, начали месить снег, взбираясь по нему. В снегу встречались редкие пока проплешины, обычно такие скалистые участки, по которым мы продвигались быстрее, чем по снегу. Я сразу же, не откладывая дела в долгий ящик, начал описание и опробование гранитов – бог знает, когда мы поднимемся на хребет…

Музтаг-Ата. Мы поднимались около 4 часов, по превышению примерно на 1200 м, а оказались на гребне с отметкой 5300 м над уровнем моря. Ну, что ж, совсем неплохо для новичков, для первого памирского маршрута! В памирской стороне небо было голубым, а в китайской стороне клубились облака и тучи. Но все же сквозь них просвечивали бока огромной горы – это был Музтаг-Ата (7655 м), – выше самой высокой точки СССР – пика Сталина (7495 м). Насколько я понял, в разрывах туч, это был огромный массив, расчлененный на три или четыре купола с гигантскими отвесными обрывами. Они были полосатыми, после мы узнали, что это было продолжением музкольского метаморфического комплекса, который также был сложен полосатой толщей гнейсов, мраморов, амфиболитов, кристаллических сланцев и метасоматитов раннего протерозоя.

1

На фоне Музтаг-Ата, просвечивающего в тучах, мы и сделали первые снимки в первом маршруте на Памире, запечатлели друг друга. Сарыкольский хребет в нашу, памирскую сторону обрывался отвесными скалами, а с китайской стороны наплывал пологим снеговым склоном. Пришлось немного нарушить границу и обойти эти скалы. Так мы продвинулись по хребту и посмотрели здесь граниты. Надо было возвращаться, но спускаться по новому пути я счел даже немного опасным, мы вернулись по гребню назад и стали спускаться по своим следам. Кстати, они оказались прерывистыми: непостижимым образом выпавший утром снег уже исчез. Тем более, что его не оказалось также и внизу, вокруг лагеря остались жалкие пятна. Это что за новость?! «Сублимация, – ответила Клавдия, – это когда из-за сухости воздуха снег просто испаряется, не переходя в воду».

Слепота. Еще в маршруте у нас началось жжение в глазах, в лагере оно превратилось в неприятную резь, на снег смотреть было просто невозможно. Вернувшийся из маршрута Саша тер свои глаза носком и вряд ли чистым. К вечеру все мы ослепли, я еще что-то видел, а Михалыча пришлось водить по нужде за ручку. Какие мы все-таки были неопытные! Ведь это же снежная слепота, надо было надевать солнцезащитные очки, которых у нас просто не было. Мучились остаток дня, весь вечер, ночь тоже была не очень-то спокойной, но наутро почти всем полегчало. Следующие дни, чтобы не лезть на снег, провели в низовых маршрутах, взаимоотношения разных гранитоидов здесь, кстати, были намного яснее, чем на снежном гребне Сарыкольского хребта.

Составили небольшую карточку этого участка, за нами пришла машина и перевезла нас в следующий сай – Кара-Тох-Терек. Там мы продолжили изучение этих гранитов и их картирование, так что уже имеющаяся карточка была дополнена новым кусочком, картографически оформленным фрагментом изученных массивов. Надо бы показать карточку и рассказать о гранитах И. П. Юшину…

Рангкуль. Мы уже вошли во вкус, а программа партии Месхи была обширной, и, несмотря на то, что уже начались холода, мы еще решили съездить и на Ранг-Куль, посмотреть кембро-ордовикские вулканиты. Мощность вулканогенных толщ здесь считалась огромной, чуть ли не 18 километров. Я заподозрил здесь неладное. В первом же маршруте оказалось, что толща состоит, по крайней мере, из двух типов вулканитов – основных, темных в обнажениях, и светлых. Никогда не оказывалось, что в обнажениях мощность светлых и темных слоев превосходила бы 1 км. К тому же оказалось, что в вулканогенных толщах наблюдаются элементы складок, правда, неясных, фрагментированных. Сложенный вдвое, а то и втрое один и тот же слой мог сильно увеличиться в мощности. Надо было разбираться.

Но тут к нам вдруг приехал Ким Иванович. Мы показали ему сделанное по гранитам Сарыкольского хребта, и он решил, что надо с этим съездить прямо к Юшину. Посадил нас в свою машину, и мы помчались в сай Кыз-Ашу, где стояла партия Юшина. Ну, это, в отличие от нашего летучего отряда, было мощное предприятие! Множество палаток. Большая кают-компания (10-местная палатка). Рядом пасутся ишаки, они себе найдут пропитание и в такой пустыне. Но есть и лошади, для них имеется фураж. На складе свисает пара туш архаров. На кухне все шкварчит и варится, в ручье стоит фляга с компотом. «Учись, Месхи, хозяйствовать!» - иронизирует начальник экспедиции. Общеизвестно, что партия Месхи – самая голодная в экспедиции. К кому бы мы ни приезжали, Михалыч, иногда забыв поздороваться, обращался с известной всей экспедиции просьбой: «Нет ли чего-нибудь пожрать?».

Для высокого гостя и для нас с Михалычем сделали одолжение – быстро накрыли обед (геологи еще нескоро вернутся из маршрутов). Во время обеда мы показали карточку Ивану Прохоровичу и рассказали ему все, что накопали про его граниты. Он сразу же попросил эти материалы для включения в отчет и даже поставил вопрос о том, чтобы нами была написана соответствующая глава. «Надо помочь», – лаконично констатировал Литвиненко. Я взялся за это дело, и Литвиненко еще раз согласно кивнул. На этом встреча на высоком уровне закончилась, Литвиненко завез нас в наш лагерь и уже в темноте отправился на мургабскую базу. Он считал, что у нас еще будет несколько дней для маршрутов, а числа десятого октября уже надо бы сворачивать работы.

Мы и в самом деле смогли поработать только несколько дней, начались холода, мы стали немилосердно мерзнуть в наших палатках (они же не стояли у нас на каркасах и не отапливались печками, как у хозяйственного Ивана Прохоровича!).

Партия Месхи уже окончательно вернулась на базу. Мироныч принес приятную весть: меня из старших коллекторов с окладом 715 рублей перевели в геологи с окладом 1300. Вечером этого же дня мы праздновали окончание сезона и мое производство в геологи. Пару дней ушло на ликвидацию партии. Затем очередной машиной мы отправились в Ош. Промелькнули опять театральные кулисы Восточного Памира, Ак-Байтала, Музкола, Кара-Куля, Кызыл-Арта, Алайки, Талдыка, Гульчи, мы немного побыли на базе в Оше, пока доставали билеты на поезд. Путешествие по Среднеазиатской железной дороге с ее копотью и жарой не представляло ничего особенно интересного…

По возвращении в Душанбе возник вопрос с жильем. Квартир пока не было (а ведь можно было распределиться в Киргизию, где геологам сразу давали квартиры!). Поэтому мы сняли кибитку (так обычно называется времянка во дворе большого дома), забрали отданные на временное хранение коробки с книгами и въехали в свое жилище. В одном углу были сложены эти коробки с книгами – это была библиотека, во втором – наша посуда – это был кухонный блок, в третьем лежали наши спальные мешки – это была спальня. В полу были щели, двери были не очень плотные. Кибитка отапливалась дровами, мы имели право их брать у хозяина. Это был веселый армянин, который говорил, что главное, чтобы «всегда было мясо и коняк». Пока в Душанбе было очень даже тепло.

На базаре купили железную кровать с сеткой, взяли носильщика, несмотря на то, что я был борец (кстати, это посоветовал мне боксер Месхи). Носильщик, мерно ступая, понес ее в нашу гору, а мы тихонько шли сзади – как-то неудобно было. Хозяин выделил нам немудрящий столик и два табурета, я еще заказал фанерную этажерку для книг и присмотрел фигурный столик на трех ногах – для Клавдии, и наше устройство на новом месте было закончено.

На работу было ходить недалеко, мимо стадиона «Спартак», можно было подъехать пару остановок на автобусе № 4. Сидели мы в строящемся новом корпусе Управления геологии. Комнаты отапливались пока буржуйками с выведенными за окно трубами. Микроскопы в партии оказались неважными, часто мы ходили смотреть шлифы в Университет.

Я сходил в борцовский зал, представился тренеру Михаилу Ивановичу, он меня для начала свел с каким-то пареньком и, присмотревшись к моей работе на ковре, пригласил посещать секцию и готовиться к первенству республики по классической борьбе. На этом-то первенстве и приключился со мной неприятный казус. После первых двух схваток, выигранных мной, мне по жребию попался Азальшо Алимов, чемпион СССР по вольной борьбе. И черт его дернул участвовать в первенстве по классической борьбе! Пока мы сражались в стойке, он ничего не смог сделать, а вот в партере сразу же крепко прижал меня, захват у памирского борца был железный. Уходя от такого захвата, я так резко дернулся, что мои ребра слева хрустнули, и боль стала заливать левый бок. С трудом закончил я схватку, конечно, проиграл. Немного полежал, боль вроде отошла.

Следующим моим партнером был здоровенный ленинабадец, но испробовав его возможности, я увидел, что не так-то он и страшен. Тем не менее, в одном из захватов, я так же резко пытался освободиться, и вдруг меня пронзила боль и перехватило дыхание, пришлось хлопать ладонью по ковру. С трудом поднялся, меня уложили на лавку и вызвали скорую. Мне вкатили 6 уколов новокаина, бок постепенно перестал ныть, я поднялся и на своих ногах пошел в гору, в свою кибитку. Как только новокаин начал отходить, вечером, поднялась прежняя боль, ни чихнуть, ни охнуть.

На другой день я отправился в поликлинику. Врачи ахнули: весь живот, да и выше, и, что обиднее всего, ниже – все было покрыто мрачной краснотой с отдельными пузырями ожога второй степени. Во время уколов поле обработали йодом, а это снадобье и вызывает у меня такую реакцию. Доктор с кряхтением набрал лопатку драгоценной в то время мази Вишневского и измазал все на меня, а потом перебинтовал. Долго лечили ожог, но дышать все еще было больно, надлом ребер давил на легкое. Когда пошло на поправку, мои товарищи, ободряя меня, здоровались со мной, дружески тыкая кулаком в бок, – и все опять трескалось… Или в троллейбусе, при резком торможении все стоявшие в проходе наваливались на меня, державшегося за поручни – и получалось то же самое…

Побывали в гостях у Месхи, познакомились с его женой Любой и попробовали ее салатов и манту. Так началась наша жизнь в Душанбе. Остаток года я провел за микроскопом, пересмотрел все шлифы сарыкольских гранитов и как бы для разгона написал главу об этих гранитах для отчета съемочной партии И. П. Юшина. Так благополучно закончился наш первый памирский год. В нем не было никаких намеков на науку…
II. 1957 г. На хребтах (Вахан и Аличур).
Задачей этого года являлось изучение вулканических образований Кзыл-Рабата, огромного гранитного батолита – Памирско-Шугнанского, расположенных рядом с ним массивов порфировидных гранитов и таких же гранитов в окрестностях Мургаба. Все они до сих пор слабо изучены, не известен ни их состав, ни возраст, ни структура. Пока идет только первоначальная картировка их некоторыми съемочными партиями, а на многие из них фактически не ступала нога человека, не говоря уже о петрографах. Пораньше бы выехать в поле, да внезапно возникли простые житейские препятствия…

Ольга. В апреле у нас родилась дочка. В помещении было прохладно, если не сказать холодно. Девчушка наша в ней, нашей кибитке после пробуждения постепенно синела, так что с самого утра мы ее выносили в хозяйский сад, и там, на солнышке она так же постепенно отогревалась.

Терпение мое лопнуло, и я пошел к начальнику Управления – Алексею Ивановичу Грабченко. Изъяснил на повышенных тонах нашу ситуацию. «Как я буду работать там, если все время буду думать о бесприютной семье?!» – «Не кипятись, дай мне подумать. Можешь спокойно ехать, я уже почти придумал выход из положения. Даю слово!».

Я вернулся в нашу кибитку и стал собираться в поле. Бок мой уже зажил, но однажды на улице мы с Сашей Карапетовым, защищая каких-то девчонок, были втянуты в драку с 8 парнями. Немало мы разбили носов и губ, вывихнули рук, но в конечном счете нам ввалили по первое число, Сашку всего ободрали, а меня, держа за руки, распятым как Иисус, сильно ударили кулаком в горло, я оступился и рухнул все тем же злополучным левым боком на чугунную ограду. Мы взяли такси и развезли сами себя по домам. Два ребра у меня оказались сломанными. Заживали долго, все по тем же причинам. Пришлось ехать с поврежденным боком.

Путь на Памир. 10.06. Стоим в Кара-Джилге. Только под нами какое-то подобие травы, да по берегам вонючего, хотя и прозрачного ключика. Вокруг – плоская долина, круглая, как сковорода, окруженная горами. С трех сторон пологие, с округлыми макушками, небольшие, как холмы, горушки, а с юго-запада – мрачная пила Памирского хребта: узкие ущелья, ребристые горы с отвесными ледяными стенками, острые пирамидальные вершины, цирки, снежные карнизы – все это образует суровую и величественную панораму.

В этом году я прибыл на Памир несравненно быстрее, чем в прошлом. 07.06. в 7.30 утра с горем пополам (не хотели брать положенного нам по лимиту груза) сели в самолет Ли-2 и поднялись в воздух. С Ли-2 у меня связаны довольно мрачные воспоминания: в 1955 году в Южной Якутии Ли-2 с людьми на борту, не успев подняться и на 200 м, вдруг стал скользить на вираже на одно крыло и чуть не грохнулся на тайгу, еле-еле выровнялся и приземлился на том же аэродроме Токо. Оказывается, отказал мотор, работавший 600 часов вместо 400 по лимиту.

На этот раз все было замечательно. Сначала под крылом прошли квадратики пригородных полей, вилась узкая ленточка шоссе Сталинабад - Орджоникидзеабад. Потом прошли безлюдные долины, замечательно были видны разноцветные пласты осадочных пород, залегающие горизонтально, наклонно, изогнутые в складки. Почти не болтало, затем ближе к Дарвазу забрались на высоту более 4000 м. Стала ощущаться недостача кислорода, пришлось попользоваться кислородными масками. Пролетали над Пянджем, сверху казалось, что коричневая лента реки неподвижна. Потом, приглядевшись, можно было заметить бархатистые буруны и вытянутые следы пены. На той стороне – Афганистан, пустынная и безлюдная земля. На нашей стороне – более или менее проезжая дорога, на той стороне – головоломные тропы, ужасные овринги, сделанные будто не для того, чтобы пройти, а для того, чтобы пройти было абсолютно невозможно.

1

За Дарвазом снизились, а потом опять поднялись выше 4000 м, и опять стало трудно дышать (наверное, от резкой смены высоты, так как ведь на Восточном Памире в прошлом году мы не спускались, кроме как в Мургабе, ниже 4000, но никому и в голову не приходила кислородная маска!). Зато, какой вид открылся с такой высоты! Во все стороны протянулись сверкающие горные цепи, открылась вся панорама самого мощного горного узла Памира – стыка хребтов Петра I, Академии Наук и Заалайского. Из этих гигантских вершин удалось узнать две: пик Сталина и знаменитый Гармо, с которым в первое время путали самую высокую вершину Памира. Расстояние и хаотическое нагромождение соседних вершин скрадывали размеры гигантов, но все-таки рост их можно было представить, учитывая то, что мы находились на высоте 4000 м. Ближе к Хорогу самолет втянулся в узкое ущелье Пянджа, слева и справа, особенно слева вставали угрюмыми обрывистыми стенами скалы. Опять же, скрадывались их размеры, но величину этих стен можно было себе представить.

Через несколько минут самолет приземлился, и мы встали со своим багажом на дороге, ожидая попутной машины до Хорога (город от аэродрома в четырех километрах). Нам привалило счастье: пришла машина, шофер спросил, не памирцы ли мы, мы, естественно, ответили, что памирцы, и были мигом доставлены в Хорог, к гостинице. Оказалось, что мы не те памирцы, которых ждали, есть еще памирцы, работающие по пьезокварцу. Осталось только посмеяться над такой приятной путаницей и устраиваться в гостинице. Гостиница, для Хорога, прямо-таки мощная. Снаружи она выглядит неважно, а вот внутри: прохладный длинный коридор, высокие прохладные комнаты на 5-6 коек, на веранде – новенький бильярд. Правда, библиотека ужасная – кроме политических брошюр, да двух-трех старых журналов ничего нет. Устроились мы недурно: 4 человека в одной комнате. Комнату закрыли на ключ и пошли осматривать город.

Естественно, осмотр начали с ресторана, где недурно покушали и выпили неплохого вина, а кто хотел – водки. Наши прибалты (двое студентов-практикантов) все пытались уплатить за обед, протягивая свои десятки, но мы, старые волки (не такие уж и старые!), отказались и уплатили сами. Бедные ребята, они видимо, не знали, что мы наели по меньшей мере по 50 рублей на брата! Как истиннные материалисты, после физического укрепления мы укрепились и духовно, пришли в прекрасное настроение и продолжали осмотр города.

Хорог стоит в узкой щели (хоруг – это, по - шугнански, гроб!), со всех сторон круто поднимаются к небу горы. У города, собственно, одна только улица, узкая, обсаженная гигантскими пирамидальными тополями – они придают ей своеобразную прелесть. Да, пожалуй, нет нигде на земле другого такого оригинального места: высоченные горы, узкая в пирамидальных тополях улица. В магазине было, пожалуй, все, кроме фотопленок и зубного порошка. Купить мыло, мыльницу и щетку было не так-то просто: у завмага было столько знакомых, и они разговаривали так подолгу о какой-нибудь пуговице, что терпению пришел конец. Книжный магазин довольно большой, но завален пропыленной макулатурой. Хотел купить «Фрама», но не оказалось второго тома. Пришлось ограничиться открытками.

Вечером побыли немного в парке. Парк очень густой, деревья тонкие и высокие, а наверху почти сплетаются. Остальное все как в других парках: бильярд, летний кинотеатр, скамеечки, парочки и т.д.

После этого встретили в столовой одного человека – редактора местной газеты и его друга – памирского таджика. Редактор переведен из Сталинабада, видимо, за пьянку. У человека трагедия: после ранения – осложнение на горле, какие-то нарывы съедают ему горло, оттого и пьет. Таджик – парень добрый, все время улыбается, говорит, что у его друга – золотое сердце, похоже, что это и в самом деле так. От редактора за бутылкой вина узнали, что зима на Памире была исключительно тяжелой, глубокие снега, морозы до – 40, бескормица и т.д., и в результате 50% поголовья скота погибло.

Утром следующего дня мы уже видели нашего редактора сосредоточенным, с папкой в руке, без всяких признаков похмелья – он спешил на работу.

Утром второго дня договорились с одним шофером и часов в 12 дня выехали вдвоем в кабине ЗИСа – Игорь Шаповалов и я. Игорь – геолог, альпинист, перворазрядник, только случай помешал ему стать мастером. Невысокий, но плечистый, здоровенный и кряжистый, в очках – они ему придают вид рафинированного интеллигента. Говорит спокойно, вообще, спокойствие – главная его черта. В прошлом году он работал на молибденовом месторождении в Сунгате, штольни были заложены на высоте почти 5000 м, условия работы, конечно, тяжелые. Один раз вдвоем с другим геологом и альпинистом, Колей Машталером они подшутили над главным геологом экспедиции – Л. Н. Афиногеновой. Видя, что она поднимается к лагерю партии, ребята начали штурмовать ледяную стенку с карнизом. Людмила Ниловна всполошилась («они убьются», «вернуть их» и т.д.), но две черные точки доползли до карниза, прошли его и перевалили через хребет, а там спустились в другой лагерь.

Мы ехали на восток по долине Гунта. И тут я обнаружил, что каждая незначительная встряска отдается в моем больном боку, и от этого никуда не деться… Эту часть Западного Памира я видел впервые. Долины здесь узкие, однако, есть плоские конуса выноса и ровные террасы, и тогда это – настоящие оазисы: зеленый травяной ковер, пирамидальные тополя, вокруг кибиток кустарники, фруктовые сады и посевы. В общем, намного веселее восточно-памирских терескенных пустынь, не говоря уже о таких пустынях, где нет и терескена, а где мрачно поблескивают пустынным загаром голые камни. Постепенно стали исчезать зеленые оазисы, рельеф стал выравниваться, а, через несколько десятков километров, запахло настоящим Восточным Памиром.

Остановились в Джиландах – там столовая и горячие источники. Один, зимний, имеет температуру 100о, в нем, естественно, летом купаться нельзя. Второй, летний, имеет что-то около 60о, в него отведен ручеек холодной воды, так что бассейн слегка охладился. В него-то мы и залезли. Сначала вода показалась нестерпимо горячей и слишком вонючей (сероводород), потом привыкли. И только в местах, где сильно били ключи, галька довольно чувствительно обжигала ноги. Кажется, мы немного увлеклись, так как вылезли из воды как бы немного под хмельком. Зашли в столовку, покушали супа с мясом яка, выпили по стаканчику и совсем осоловели, но приятная легкость в теле осталась с нами. Машина стала подниматься к перевалу Койтезек. Перед самым перевалом разобрали мост, так что мы еле-еле проскочили прямо по реке. По всему подъему по бокам дороги лежали валы снега, еще не растаявшие после того, как снег сдвинули с дороги бульдозеры. После перевала Койтезек миновали перевалы Тагаркаты и Харгуш, все они около 4300 м над уровнем моря.

В Аличурскую долину приехали уже в сумерках. Она являла величественное, но отнюдь не приятное для нас зрелище: почти вся широченная долина была покрыта тонким слоем воды, стремившейся вниз. Из боковых саев вырывались мутные потоки, им не хватало мостовых пролетов, вода вытекала на тракт, заливала мосты и часто просто неслась прямо по дороге. Наша машина превратилась в какое-то судно: мы не столько катились по сухой дороге, сколько плыли по воде. Темнело, а места становились все страшнее и страшнее. Примерно на полпути от Аличура до Башгумбеза ввалились левым передним колесом в яму, мотор заглох и отчаянно задымил, а машина, перекосившись, продолжала погружаться, подмываемая коричневым потоком. Чудом шофер завел мотор и рывками вывел машину назад, а затем перешел поток в другом месте.

Напротив Гурумды приключилась еще более неприятная история: шофер не заметил, что дорога на мост перегорожена камнями, с ходу влетел на этот мост, а он оказался подмытым, и машина только чудом не слетела с метрового обрыва в поток. Была уже ночь, шофер в нерешительности простоял здесь около часа, не рискуя объезжать, потом махнул рукой и дунул прямо по воде, ориентируясь по телеграфным и верстовым столбам. Это оказалось удачным выбором, так как в стороне от залитой водой дороги мы заметили три застрявших машины, одна из них стояла по кузов в воде. Немного дальше встретили несколько машин, которые не решались ехать ночью. Дальше на перевале Найзаташ было сухо, а в 26 км от Мургаба, около поселка Кара-су долина была сплошь залита водой, а на месте дороги кипели буруны и водовороты. Шофер хотел их объехать, но чуть не ввалился в яму с водой, тогда опять пришлось ехать прямо по бурунам и водоворотам с ориентировкой на столбы.

На базу в Мургабе мы приехали только в 2 часа ночи. Все комнаты были битком набиты людьми, еле разыскали, каждый своих, и устроились в спальных мешках. Несколько дней мы готовились к выезду в поле, 14.06. двинулись на Кара-Джилгу. Проехали Гурумды, где стояла партия Ивана Коломыченко (она вела разведку проявления циркона и монацита в россыпях), кое-как перелезли через морену и вот уже стоим первым нашим лагерем.

Кара-Джилга и Баш-Гумбез. 27.06. До 20.06. работали на Кара-Джилге. В маршрутах нас довольно сильно присыпал снежок, да и ходить пришлось по снежникам. А по ним хорошо идти только утром, к концу дня они подтаивали, и можно было видеть, как с проклятиями, болтаясь из стороны в сторону, проваливаясь по колено в снег, возвращаются из маршрута ребята. К 20.06. собралась целиком вся наша партия: 5 геологов, два коллектора, завхоз, повар и 3 рабочих. Лагерь большой, как город: склад (6-местная палатка), кухня (2-местная), 6- и 4-местные палатки для геологов и еще две 2-местных.

20.06. мы вчетвером уходим в маршрут. Мы – это наш начальник Месхи, Игорь Державец, мой однокашник по геолфаку МГУ, Саша Ступников и я. На машине едем в Аличурскую долину. Потом по Баш-Гумбезу до устья его притока Тюльпар. Дальше машина не пошла, ставим лагерь, заготовляем топливо – кизяк и терескен, и очень кстати: утром мы проснулись засыпанными снегом. Правда, на Памире хорошо то, что снег исчезает там быстро – и без воды и слякоти (вследствие малой влажности воздуха происходит сублимация, испарение снега без перехода в воду). Еще очень интересное явление на Памире – гром во время снегопада. Дело в том, что на Восточном Памире дождей почти не бывает, все осадки выпадают в виде снега, а при сухости насыщение электричеством очень сильное, поэтому и получается такое чудо: во - всю валит снег, и раздаются такие ужасающие удары грома, как будто дело происходит где-то в России во время весенней грозы.

В маршруте опять посыпало снегом. Месхи прошел в Тюльпар, но так и не смог ничего там сделать. С самого начала он был засыпан снегом, и еще в течение всего маршрута снегопад не прекращался. Вернулись в лагерь, залепленные снегом, продрогшие, зато с каким смаком пили горячий чай, не стаканами или пиалами, а кружками! Утром загрузили ишаков своим скарбом, а его оказалось довольно много, и двинулись вверх по Баш-Гумбезу, прошли километров 5-6 и встали лагерем. Джолдош (наш охотник) сразу вооружился биноклем и где-то на отвесной скале, у самых снегов увидел стадо кииков. Напрасно мы по его указанию таращили глаза на скалы, долго не могли ничего увидеть, а потом внезапно различили крохотные движущиеся точки, это были киики, целое стадо голов в 30. Одни грелись на солнце, другие расхаживали на крутющей голой скале. Безусловно, они видели наш крикливый и дымный лагерь.

К вечеру Джолдош и Гоша стали подниматься к скалам. Козел-наблюдатель свесил голову с высоченной скалы, наблюдал за ними и поднял тревогу, так что когда охотники поднялись наверх, стада как и не бывало. Поблизости бегала только чем-то обеспокоенная коза, да и она в конце концов убежала. Оказывается, под камнями попрятались козлята, которых одного за другим (всего и было 3) изловили. Так охотники возвратились в лагерь с добычей. Рассказывали, что видели уларов. Это горные индейки, мясо которых считается целительным от множества болезней. Улары подпускают к себе только на метров 60, а потом, закурлыкав, забегают на высокие скалы и планируют (а не летят!) вниз.

Ночь, последовавшая за этими событиями, была, поистине, кошмаром. В 4-местной палатке нас было четверо, и мы вдобавок взяли к себе трех хорошеньких козлят. Сначала они довольно мирно спали у нас в ногах, но среди ночи начался ужасающий концерт. Козлята захотели есть, блеяли, пролили три начатых банки сгущенки, измазали свои копыта и испятнали нам все мешки и ватники. Ребята стали бурчать, кто-то неосмотрительно стукнул козленка, маленькие чертенята испугались и стали бегать без разбора, довольно часто наступая на обгоревшие физиономии. Ребята хватали козлят, шлепали и укладывали рядом с собой, но они никак не хотели лежать спокойно. Пришлось и мне схватить одного козленка, напороть его и уложить рядом. В следующий момент я уже горько раскаялся: только я отнял от него руки, козленок вскочил и довольно твердыми копытами ударил меня по моим обгоревшим, в болячках герпеса, губам, в разные стороны брызнули кровь, гной и крем, которым я мазал болячки на ночь. Я буквально рассвирепел, к этому же моменту и у остальных лопнуло терпение, и мы принялись довольно жестко лупить козлят.

Такой кошмар длился до утра. С испачканными физиономиями и руками, с разламывающимися головами мы вылезли из палатки. «Что, мало-мало тапчиль?» - участливо спросил нас хитрый Джолдош. Мы довольно недружелюбно ответили ему, что на следующую ночь козлята будут спать у него в палатке. Мы хмуро позавтракали и потопали в свои маршруты. На другое утро уже мы заботливо спрашивали у Джолдоша, как спали козлята, а Джолдош обиженно говорил: «Пачиму они целий ночь не спаиль, целий ночь меня тапчиль?».

Да, совсем забыл: когда мы шли к этому лагерю, нашли зайчат, их было 5, одного успел задушить бандитского вида Джолдошевский барбос. Таким образом, у нас собрался настоящий зоопарк, ведь были еще ишаки. Я бы ни за что не стал брать эту малышню, но у нас был любитель зверей Гоша, замечательный коллекционер оружия, но совершенно неспособный убить какое-то животное. Зайцы были куда приятнее остальных зверей. Мы их сразу научили пить из миски молоко, днем они спокойно спали в кастрюле, застланной полотенцем, а вечерами, когда мы садились играть в кинга, самостоятельно выбирались из своего дома и свободно разгуливали по палатке. Если какой-нибудь из них выбирался из палатки, он стремглав бежал назад: снаружи было холодно, темно и страшно.

За эти дни мы познакомились с мигматитовым обрамлением Памирско-Шугнанского гранитного массива и с самими гранитами. В одном из маршрутов я даже перевалил через Южно-Аличурский хребет и немного спустился по саю Ношо, в котором обнаружил порфиробластические гранито-гнейсы с крупными кристаллами калиевого полевого шпата. Надо бы поработать и с той стороны. А в Тюльпаре такие же очковые породы содержат кристаллы плагиоклаза. Придется разбираться…

Утром 24.06., нагруженные козлятами, зайчатами и своим скарбом, всей ордой опять двинулись к устью Тюльпара, здесь нас должна была подобрать машина. Подошли к устью Тюльпара, там нам показалось очень неприютно, и поэтому мы приняли предложение нашего нового рабочего Турумтая спуститься ниже к его юрте. Перед этим у нас произошли первые потери: в пути издох самый слабенький козленок, который хуже всех ел с самого начала. Другого козленка по просьбе киргизов отдали им на племя, взамен получили взрослого козла, которого уже доели. Маленьким киргизам отдали одного зайчонка. Оставшегося у нас козленка назвали Памирчиком, и он стал всеобщим любимцем. В юрте было очень жарко, топилась железная печка. Жена у однозубого хитрого Турумтая была, по меньшей мере, лет на 30 его моложе, у них было двое прелестных детишек, особенно симпатичной была старшая девочка. Попили кок-чая с лепешками.

Машина не пришла, и мы поставили свою палатку метрах в 50 от юрты. Положение становилось очень неприятным, у нас кончались продукты, а машины все не было. Не было ее и 25.06. и 26.06. У нас все кончилось – не было ни хлеба, ни чая, ни сахара, ни молока. Нас спасал Турумтай, хотя у него в юрте тоже многого не хватало. Каждый день, утром и вечером он приносил кок-чай и одну лепешку, этого было маловато, но лучше, чем ничего. В довершение всего, у нас кончились свечи, и Турумтай принес керосиновую коптилку. Зайцы в одну ночь вылезли, надышались (или нализались) пролившегося керосину и подохли, кроме одного – этот был толстый и нахальный обжора, прозванный нами Разбойником. Так сразу все беды обрушились на нас…

Утром 26.06. я смастерил удочку, крючок нашелся в моей фуражке, и я на кусочек мяса до полудня поймал 25 османов, некоторые из них обладали почтенными размерами. К обеду нам была печеная рыба (жарить было не на чем, не было масла).

Машина пришла только вечером 27.06., мы быстро побросали в кузов свои пожитки, сверху нагрузили юрту Турумтая (он уезжал с нами, поэтому юрту надо было перенести на Аличур, к камню Чатыр-Таш, где стояли другие юрты) и, наконец, уехали из неприветливого места. Поздно вечером, сгрузив юрту Турумтая, мы снова приехали в лагерь Коломыченко в Гурумды.

А вот история нашего спасения из голодного плена. Месхи не выдержал, пешком вышел из нашего лагеря на Баш-Гумбезе на тракт (километров 25, если не 30!), на попутной машине доехал до Мургаба и ворвался на базу, вооруженный геологическим молотком. На базе стояло в ремонте 3 машины, завбазой был в счастливом неведении о нашей судьбе. Оказывается, записку с просьбой о машине положили на стол начальнику экспедиции, а он на другой же день уехал на Западный Памир. Нас спас наш друг Каневский: он взял машину в МТС, когда узнал от Коломыченко, что мы ждем машину 24.06.

Гурумды. 03.07. 28.06. двинулись в верховья реки Гурумды. По широченной долине доехали до места, где река, прорезав морену, вырывается из гор. Кажется, что дальше двигаться из-за крутизны морены невозможно, однако, машинные следы вели наверх, здесь ходили машины и, судя по глубине колеи, довольно часто. Тимур наш просто герой: там, где другой отказался бы ехать, он, бурча себе что-то под нос, направил машину вверх по морене и под крутым углом пер наверх минут 20. Затем колея вильнула несколько раз между моренными холмами, и после мертвых бугров показалась свеженькая долинка, зеленая (относительно, конечно, для Восточного Памира). Украшением ее была, естественно, летовка, ясное дело, что довольно грязная. Она издавала особый мощный дух перепрелого навоза. Хотели объехать мокрое место, но попали на не менее мокрую глину и, естественно, сели чуть ли не на самый передний мост. Бросали под колеса камни, сыпали гравий, хорошо, что дело не дошло до домкрата. Машину вытащили и через полчаса разбили приличный лагерь.

Палатка – это дом геолога, вот почему так приятно залезть в палаточку, особенно, когда в ней стоят койки – раскладушки. Теснота создает впечатление общежития и усиливает уют, насколько это возможно в полевых условиях.

К сожалению, на этом кончаются «посторонние» записи дневника, а наш сезон еще только начинался…К счастью, я до сих пор помню этот сезон в мельчайших подробностях.

Уртабуз. Это оказался округлый, штокообразный, как его называют геологи, гранитный массив. Мы полезли на него с севера тремя разными маршрутами. Мне достался узкий сай почти посредине массива. Я пошел по нему, высматривая обнажения, на которых можно было бы посмотреть взаимоотношения разных типов гранитов. А здесь их было, по меньшей мере, три: меланократовые граниты, порфировидные граниты с огромными вкрапленниками полевых шпатов и так называемый жильный комплекс - лейкократовые граниты, аплиты и пегматиты. Постепенно, с работой, вылез на перевал Кук-Джигит, любопытство погнало меня вниз уже по южному склону хребта, но потом я посмотрел на часы и благоразумно отказался от самовольных действий: не хватит времени, чтобы по свету вернуться в лагерь. Считалось, что этот округлый в плане массив прорывает вытянутый в широтном направлении огромный Памирско-Шугнанский батолит, но у меня по этому поводу появились сомнения: встречались глыбы, в которых порфировидные граниты прорывались жилами мусковитовых гранитов, которые составляют непременную принадлежность Памирско-шугнанского комплекса.

С такими же сомнениями пришли из маршрутов Месхи и Державец. Все это сильно меняло геологическую ситуацию, с ней надо было основательно разобраться. Несколько дней мы потратили на изучение массива и его обрамления. Вообще он залегал в триасовых сланцах, так что точнее его нельзя было определить. Но в одном маршруте я нашел скарнированные и ороговикованные юрские известняки, что могло быть возможным указанием на более молодой возраст гранитов. Но ребята пока отнеслись к этому скептически. Решили продолжить наши поиски решения позже на той стороне хребта, в Зоркульской котловине. А сейчас взялись за Памирско-Шугнанский батолит.

Памирско-Шугнанский батолит. Надо сказать, что здесь он обнажался очень неудобно, слишком длинные были подходы к нему с севера, сами граниты обнажались почти в осевой части Памирского (Южно-Аличурского) хребта. Поэтому нас в маршруты завозили по левым притокам Аличура – речкам Корумды, Тамды, Кумды, Шегембет, сколько хватало дороги, а дальше мы своим ходом шли до осевой части хребта, где и изучали свои граниты. Гранитный батолит находился в окружении гнейсов и мигматитов, обильно пронизанных многочисленными жилами гранитов, аплитов и пегматитов. Сам батолит был сложен биотитовыми, двуслюдяными и мусковитовыми гнейсовидными гранитами, которые всегда прорывались крупнозернистыми пегматоидными гранитами, а эти – жильным комплексом, в котором преобладали аплиты и пегматиты. Встречались и порфировидные, порфиробластические граниты, которые, возможно, принадлежали к ранним фазам внедрения батолита. Непонятно было главное: массив хотя и считался докембрийским, но у нас были на этот счет сомнения. Но если он был молодым, то почему имел такой древний, гнейсовидный, свойственный обычно докембрию, облик?

К моменту, когда мы собирались уже двигаться на Зор-Куль, к нам в партию приехали преподаватели геологического факультета ТГУ Анатолий Иванович Проскурко и Нина Ивановна Кривощекова. В обновленном составе мы из долины Аличура перевалили в долину реки, вытекающей из озера Зор-Куль, и доехали до погранзаставы, которая как раз была расположена в нужном для нас сае Ношо. С разрешения пограничников, мы поднялись немного по долине этой речки и поставили лагерь на замечательной зеленой лужайке. Щеголеватые пограничники пришли к нам познакомиться и посмотреть на наших дам. Очень хорошие оказались ребята.

Здесь с нами приключилась забавная рыбачья история. Мы пошли на заставу узнать, нельзя ли спросить у них какую-нибудь снасть для рыбалки и можно ли здесь порыбачить. Солдаты сказали, чтобы мы взяли на конюшне сетку, а рыбачить можно просто внизу под заставой. Взял я эту сетку и сразу подумал, что ребята дурят нам головы: ячейки были очень крупные, да и сама снасть выглядела непрезентабельно: палка, проволочное кольцо и эта дырявая сетка. Спустились к речке, не видно ни одной рыбины. Потом присмотрелись к противоположному афганскому берегу, а там черно от рыбы. Травяной берег с нашей стороны спускался в речку зеленым наплывом, под которым образовалось трубовидное пространство. Туда я и завел на пробу нашу сетку, а вытащить ее уже не смог, в нее угодило целое ведро рыбы. Это был, конечно, не такой уж ценный вид – осман, но нам и такой сойдет. Через несколько бросков мы напонили мешок и еще гошкину рубашку и поднялись на заставу. Сказали ребятам спасибо за рыбалку, но нас с нашей рубашкой почему-то подняли на смех. «Зачем же вы мучались, взяли бы у нас!» – и откинули брезент с грузовика, кузов которого был почти доверху заполнен рыбой.

В гостеприимной долине мы простояли несколько дней, ходили в маршруты по порфировидным гранитам с огромными вкрапленниками калишпата. Скорее всего, эти граниты были связаны с нашим батолитом, были близки ему по возрасту, но явно древнее памирско-шугнанских гранитов. А дальше мы отправились в Зоркульскую котловину.

Зор-Куль. Дорога была из рук вон плохая, кособокая, петляла между холмами, слева открывался пологий холмистый склон от Памирского хребта. Зато внизу к югу открылась замечательная панорама огромного синего озера. Над озером вдали громоздились снежные вершины Ваханского хребта. С Памирского хребта спускалось в озерную котловину множество почти безводных речек с одинаковыми названиями, к которым прибавляется римская цифра, например, Акзоу-I, Акзоу -II и т.д., всего их было штук восемь! На них стоять было очень неудобно, не было ровных площадок, да и с водой проблемы. Поэтому мы сразу проехали к озерам Кук-Джигит и остановились в том саю, в который я спускался раньше с севера, чтобы взглянуть на южную сторону Уртабузского массива. Здесь мы нашли травянистую площадку и поставили наш лагерь.

Первый же маршрут принес нам сенсационные результаты. Наши старые подозрения подтвердились: огромный Памирско-Шугнанский батолит был, безусловно, моложе Уртабузского массива, и, таким образом, не мог считаться, как раньше, докембрийским, а, скорее всего, относился уже к мезозою. Анатолий Иванович и Месхи нашли в своих маршрутах прямые пересечения уртабузских гранитов памирско-шугнанскими. А я в своем маршруте увидел еще более поразительную вещь. Вокруг Уртабузского массива были развиты обильные пегматитовые и кварцевые жилы, а также грейзены. Сплетения таких жил называются штокверками. Так вот, эти породы в одном из моих обнажений были прорваны длинной жилой мусковитовых гранитов памирско-шугнанского типа. Это говорило о том, что батолит не только моложе Уртабузских гранитов, но и сильно оторван от него по времени образования: ведь кварцевые жилы и грейзены образовались намного позже самого Уртабузского массива. Это и в самом деле было серьезное открытие.

Кызыл-Рабат. Тешикташ. Тысячные стада кииков. Салангур. Дальше нам надо было двигаться в самую юго-восточную часть Памира, в Кызыл-Рабат. Туда можно было проехать через перевал Янги-Даван от озер Кук-Джигит, но, посмотрев для разведки дорогу, мы обнаружили, что она довольно сильно обводнена и заболочена, недолго и сесть в такой трясине. Поэтому приняли очень благоразумное решение – вернуться в Мургаб и оттуда вкруговую по долине Ак-су заехать в необходимый нам район. Так и сделали, к тому же провели денек на базе и в Мургабе в восхитительном безделье.

До Кызыл-Рабата от Мургаба ехать километров 180, да еще до предполагаемого места лагеря 30. Сначала мчались по такырам правобережья Аксу, потом заехали на Тохтамышскую заставу к нашему лучшему другу начальнику заставы Павлу. Это он в прошлом году в начале сезона арестовал Месхи: один пограничник держал его под дулом карабина, а другой все кричал: «Бросай оружие! Бросай оружие!». Михалыч не мог сообразить, какое оружие, а потом отбросил в сторону свой геологический молоток. Его привели на заставу, проверяли личность, потом поехали в лагерь, где доцент Проскурко вступился за Месхи, так что, в конечном счете, Павел и Месхи стали лучшими друзьями.

Дальше долина Аксу сузилась, слева ближе подступил Сарыкольский хребет. Через пару часов езды мы приехали на Кызылрабатскую заставу, представились начальнику ее Сергею, и он нам разрешил проехать на 30 км дальше и встать лагерем вблизи палеовулкана Тешик-Таш. На следующий день маршруты распределили так: Анатолий Иванович пошел на восточный склон, Месхи – на северный, а я проехал до долины реки Катта-Тешик-Таш, должен был пройти по ней и забраться на вершину с запада. Ущелье было довольно узким, а потом сильно расширилось, я вышел на простор, глянул на склон горы и обомлел: он весь был усеян кииками, там просто были сотни, а может и вся тысяча голов. Козлы заметили меня, стали вытягиваться в длинную вереницу и подниматься наискосок по склону. Но у меня ведь, кроме моего револьвера, не было никакого подходящего для охоты оружия. Так что я махнул на тысячное стадо рукой и стал подниматься на гору.

Это был стратовулкан, т.е. слоистый, сложенный разными вулканическими породами купол, а на самой вершине выделялось желтоватое пятно вулканического жерла. Я набрал все разновидности из всех слоев и выполз на вершину, почти тут же показался и Михалыч, поднявшийся по северному склону. Не успели мы переброситься парой слов и приступить к наблюдениям на вершине, как внизу на восточном склоне горы раздался истошный вопль Анатолия Ивановича. «Что там с ним стряслось, уж не поломал ли ногу?». И мы бросились бегом вниз по склону, а он был усеян глыбами, изобиловал неровностями, так что такая пробежка приобретала неприятный характер, тем более, что спускаться надо было метров на 400.

«Смотрите-ка, сиениты здесь рассекают все вулканические породы!». – «Что у вас здесь стряслось, у вас все в порядке?».–«Все хорошо, все хорошо!». – «Анатолий Иванович, побойтесь бога, там наверху мы это тоже видели, а теперь потеряли высоту, на вершину второй раз уже просто не залезть!». Потихоньку чертыхаясь, поднялись немного по склону, дальше идти уже не хватало времени, охоты, да и силы уже были на исходе. Еще подетальнее опробовали все разновидности вулканитов и вышли на дорогу, где нас подобрала машина.

На другой день Михалыч поехал в ущелье Беик, там вулканический купол прорывал юрские известняки и растекался по ним несколькими потоками. А мне пришлось опять повторить вчерашний подъем и внимательно изучить самую сердцевину палеовулкана – его жерло, или, как выражаются петрографы, его жерловые фации. Потом мы еще прошли по паре маршрутов, некогда было даже искупаться в горячем источнике, хотя Сергей нам это усиленно советовал.

Дальше мы двинулись на машине к Салангурской впадине с одноименным озером в котловине, но смогли доехать только до края этой котловины. Дно же ее было занято озером, берега его были заболоченные, а выше по склону бугрились так называемыми булгунняхами – ледяными куполами, которые выглядели как маленькие вулканы, а на дне у каждого была ледяная линза. Грунт даже сухой был какой-то пылеватый, так что наш ГАЗ-63 буквально в него зарывался. Пришлось вернуться в Кызыл-Рабат и нанять там ослов, на которых мы благополучно пересекли котловину и поставили лагерь на ее западном борту недалеко от погранпоста.

Машина уходила в Мургаб, а с ней уезжал и Проскурко. Он был слегка обижен, так как наши работяги во главе с беззубым Турумтаем над ним жестоко подшутили. Один раз вечером они показали ему образец, на наш взгляд он и в самом деле напоминал лепешку вулканического шлака. Анатолий Иванович прочел целую лекцию о том, как вырвалась из аппарата центрального типа и как летела вулканическая бомба, и как она шлепнулась в песок. Все было правильно: и аппарат, и полет, и шлепок, но это был свежий кизяк! Работяги бросили его в костер, и песок обратился в шлаковую массу. Сначала расхохотался хитрющий Турумтай, потом заржала вся остальная публика, а наш доцент надулся. Мы тогда еще не знали, что Турумтай был известным оперативным работником и разведчиком, много лет спустя он умер, и его похоронили с великими почестями. Умница! Да кто знал!

Пограничный пост. Естественно, нанесли визит на пост, представились и были приняты очень приветливо. На плите громоздился огромный казан, заполненный пирожками с козлятиной, потом выяснилось, любимым блюдом пограничников, а когда мы со всеми перезнакомились, то и нашим тоже.

На следующий день мы разошлись по маршрутам. Мне достался северный борт котловины, прорезанный речкой Беш-Булак. На левом борту этой речки обнажались настоящие андезиты и базальты, намного основнее, чем в палеовулкане Тешик-Таш. Фактически они прислонялись к северному борту котловины, который здесь был сложен юрскими известняками.

И в петрографическом отношении эти породы Беш-Булака оказались очень интересными, по некоторым поверхностям сколов в них расползались так называемые кольца Лизеганга, образовавшиеся в результате выветривания. Я не пожалел времени, чтобы детально опробовать самые основные по составу породы комплекса.

В последующие дни ходили в маршруты на удалении от котловины. Мне досталась речка Джаман-Шура. В месте, где она прорывается своей довольно узкой долиной в широченную долину Ак-Су, обнажался массив ваханских гранитов. Он оказался очень однородным. Намного интереснее было посмотреть, замерить и опробовать маломощный разрез периферической части вулкана. Когда я выполнил всю петрографическую работу, понаблюдал немного за ледяными буграми пучения здесь, маленькими булгунняхами. Линзы льда были небольшими и только слегка приподнимали над собой кровлю грунта. В лагерь приплелся изрядно уставшим, ведь за день пришлось пройти больше 20 км и возвращаться с рюкзаком, набитом камнями.

Пограничный инцидент. Поработав в Салангурской котловине, собрали свои вещички, камни, завьючили ишаков, распрощались с погранпостом и пошли к югу. Одолели не очень крутой перевал Салангур и повернули к востоку. Тут оказалась замечательная тропа, по которой мы прошли километров 7, и по ней мы вышли к погранпосту. Никто нас не встретил, мы расселись на берегу ручья, попили водички. И вдруг из помещения выскочил пограничник в одних кальсонах. «Вы откуда?!» – «Из Салангура» – «А почему идете из Афганистана?» - «Не из Афганистана, а по тропе» – «Граница по новой демаркации проходит ближе к нам, по хребту» – «А вот наша карта Генштаба, по ней мы и шли». Из помещения выскочили пограничники и защелкали затворами карабинов. Сержант бросился звонить на заставу, наверно, прикинул, что за задержание получит пару недель отпуска. Вернулся и сказал, что нам велено двигаться к заставе. «Никуда мы не пойдем, лагерь поставим около поста, мы и так уже прошли 25 км, а до заставы еще 20, люди устали».

И мы начали ставить лагерь. День никуда не отходили. На следующий день примчался майор из Мургабского отряда. Губы дрожат, поливает нас почем зря. Сержант стал привирать о задержании, мы разозлились и сказали, что сами вышли к посту с тыла, никто и не почесался. Сержанту майор тут же вкатил на всю катушку. Всыпал и Салангурскому погранпосту, который не сообщил о нашем уходе из Салангура. А нам приказал немедленно покинуть район. Нашего друга Сергея, начальника заставы подвергли строгому аресту на 10 суток. Мы его так и не встретили, он уже сидел, но нам любезно передали его обещание поймать Месхи и посадить его в подвал на хлеб и на воду. Мы быстро сдали ослов, погрузились на машину и поспешно ретировались. Приказано было на погранпостах и заставах нас не принимать, но время показало, что это было чрезмерно строгое решение, и его всячески обходили, наши друзья-пограничники нас не оставили в беде…

Поиски пропавшей. Мы возвращались из Кызыл-Рабата, и вдруг нас перехватили прямо на дороге около речки Шаймак. Здесь были пограничники, Ким Иванович и почему-то довольно многочисленное общество памирских геологов, несколько начальников партий. Несколько раз принимался идти снежок, было просто очень холодно, поэтому здесь поставили две десятиместных палатки, одна была кают-компанией, а вторая – спальней. Оказывается, пропала ленинградская студентка из стратиграфической партии. Разбирались все версии: по следам ее видели следы барса; по следам ее проскакали местные джигиты и т.д.

Но народ был исключительно веселым, правда, Ким Иванович и пограничное начальство сохраняли серьезность. Сначала мы погрелись в палатке, потом нас напоили чаем, а потом крикнули клич, призывающий на рыбалку. Снастей не было, решили бросить маленькие заряды, чтобы особенно не будоражить реку. Но ведь рыбу надо было вынимать. Вызвались двое чудаков: Гена Восконянц и я. После взрыва рыбины поплыли, течение было довольно быстрым, мы, сжав зубы, сиганули в воду с шугой , хватали большущих маринок и османов и бросали на берег. Ледяная вода резала, как серпом сами знаете, по чему… Но о нас проявили теплую заботу: каждого ожидали ватные штаны и стопка водки, а потом нас с почетом проводили в палатку. Жарили рыбу, ужинали, зубоскалили, прямо совсем развеселились, а человек пропал. Утром все выяснилось: девчонка перешла границу и сидит на посту в Китае, уже есть договоренность о передаче. И уже для нее приготовили наказание: немедленно покинуть Памир и больше на нем не показываться.

2000-съемка с Юрой Сентюриным. Поисковая команда начала торопливо разъезжаться. И вдруг Ким позвал меня и Гольберга. «Придется, братцы, вам помочь мне в одном деле». – «Всегда готовы!» - «Опаздываем с 2000-съемкой на урановом объекте» – « А как же наши дела?» – «Ну, вы же знаете, что те дела важнее!». Короче говоря, Давыдыча попросили срочно понаблюдать за горными работами, а меня – поучаствовать в съемке. Нас довезли до поворота Ак-Су, и мы через пологий перевал явились в разведочную партию. Меня поджидал Юра Сентюрин, которого тоже вытащили из планового отдела на помощь. За неделю каторжного труда мы с ним сняли кусок склона с проведенной по нему канавой, в которой и вскрылись злополучные радиоактивные минералы. «Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!». Поговорка превратилась из шутки в реальность, мои щегольские геологические сапоги были растерзаны всмятку. Но карту мы сдали. Давыдыч еще остался присматривать за горными работами, а я бросился догонять свою партию. Но преподаватели наши уехали, и Месхи собирался тоже…

Оз. Зор-Куль. Часть сезонного плана нам пришлось выполнять вдвоем с Гошей. А в этом плане оказались: недоделанный Тюльпар, маршруты по реке Ношо уже с другой стороны Южно-Аличурского хребта и пограничная долина Караджилга-Сай с озерами Чакан-куль и осевая часть Ваханского хребта.

Сначала мы приехали снова в сай Ношо, поставили вверху, на удалении от заставы лагерь и несколько дней изучали порфировидные граниты. Они слагали здесь линзообразые тела, которые, наверно, предшествовали образованию самого Памирско-Шугнанского плутона. Скорее всего, это были какие-то эквиваленты Уртабузского и Башгумбезского массивов.

Далее мы двинулись в Зоркульскую котловину, объехали все озеро поверху, а приблизились к нему только в голове его, в месте впадения в него реки Караджилга-Сай.
«Стоя на берегу озера (Зор-Куль – В. Б.) и слушая прибой волн, я задумался и мысленно перенесся в несовместимое понятие: холодный, дикий, высокий Памир и моя милая равнинная, чуть всхолмленная, лесистая родина» Н. Л. Корженевский. Дневник.

Река оказалась довольно широкой. Наш ас-шофер Миша Черных остановился, укутал мотор ватником и бесстрашно двинулся в реку. И тут мы увидели, что в реке было больше рыбы, чем воды, буквально черно от рыбы, они выталкивали сами себя из воды, эти османы. Рыба поднималась из Зоркуля в озера Чакан-куль, где ложилась в ямы на зиму. Посреди реки мы остановились, мы уже подумали, навсегда, но Миша неимоверным усилием стронул машину с места и переехал реку. Увидели мордушку, поставленную пограничниками, переполненную рыбой, очистили ее и поехали на погранпост. Ребята жарили пирожки с козлятиной и рыбу, чем нас и угостили. Рыбы этой у них было заготовлено в садке, ловили они ее и в ямах в озерах. Договорились с ними, что они завтра помогут нам проехать вверх по реке, отъехали за озера Чакан-куль, сколько хватило дороги, и поставили свой лагерь.

Озера Чакан-Куль. Караджилга-Сай. Утром я ничего не мог сообразить: темно и палатка не открывалась. Палатку, оказывается, за ночь занесло с верхом снегом, я подумал, что никаких маршрутов, конечно, не будет, но за палаткой раздались крики. «Сколько вы тут будете вылеживаться?». Я раскопал снег и выглянул из палатки: по брюхо в снегу стояли лошади наряда из двух пограничников, а два заводных коня были припасены для нас. Пришлось выбираться из теплых спальных мешков и выкарабкиваться из-под снега. Конечно, никаких завтраков, пограничники привезли нам штук 20 вчерашних пирожков с козлятиной. Так мы их и жевали во время всей поездки. Но сначала нужно было сесть на пограничного коня. Они же страшно рослые и к тому же спины у них широкие, как у слонов. Я на своего вскарабкался и сидел растопырив ноги, которые еле-еле доставали до стремян.

Так мы и начали подниматься вверх по долине, лошади как бы плыли в пухлом снегу по грудь, а главное, чуть повыше опять начался снегопад. С поворота долины начались обнажения, правда, редкие, но мы сразу же стали опробовать здешние ваханские граниты и так медленно продвигались вверх по долине: каждый раз слезть с коня и сесть на него было проблемой. Мы уже подобрались практически к верховью долины, снегопад усилился и постепенно превратился в настоящий буран. И вдруг раздался грохот, и на нас устремилась лавина кииков с гор. «Снесут», – подумал я, сидя на своем широком, как слон, пограничном коне. Сколько было этих кииков, трудно сказать, наверняка несколько сотен. Они кинулись с гор, спасаясь от снегопада. На всякий случай мы поднялись повыше к склону, и лавина животных промчалась вниз, в долину. Все залепило снегом, пришлось возвращаться. Пока мы ехали, распогодилось, а внизу вообще снега не было.

Обедать нас опять пригласили на погранпост. После обеда пограничники дали мне карабин и сказали: «Иди, убей зайца». Я пошел, выбрал заячье место: ровную террасу с разбросанными по ней крупными камнями и метров со 100 подстрелил зайца. На посту долго искали рану, но нашли только царапину на спине, однако заяц был убит. Ребята объяснили нам, что теперешний карабин бьет так, что «после попадания ты все еще бежишь, но ты уже мертвый». Бедный заяц мгновенно умер от шока – пуля только легонько чиркнула его по хребту. Мы вернулись в свой лагерь, переночевали еще раз, уже без снегопада, сняли палатку, распрощались с пограничниками и уехали. Вода в реке уменьшилась, так что переправа на этот раз прошла без приключений.

Тюльпар. Мы снова заехали в Тюльпар до тех пор, пока уже и Миша отказался пробиться наверх. Опытный, он поставил машину на гору, потому что добром ее здесь на морозе, не заведешь, тем более, что мы с ишаками уходили вверх на несколько дней. Караван благополучно добрался почти до конца сая, начиналась уже крутизна, высота была 4500 м, и вдруг ишаки стали падать и в конце концов совсем не смогли идти вверх. Так что мы с Сашей Ступниковым перегрузили снаряжение и продукты на себя, на брата пришлось килограммов по 50, и начали мучительный подъем вверх. Дошли до стены нашего массива, где-то на высоте 5000 м, поставили палатку, приготовили чай на захваченном снизу терескене, напились и завалились спать.

На следующее утро и в течение нескольких последующих дней обхаживали свой массив. Порфировидные граниты, в отличие от гранитов Ношо, содержали преимущественно вкрапленники плагиоклаза, а не калишпата. Так что пришлось сразу выделить новый, тюльпарский комплекс. Возможно, он был эквивалентом гранитоидных массивов Юго-Западного Памира, которым был дан условно протерозойский возраст. Нагруженные образцами и пробами, спустились вниз, загрузились на ослов, которые все эти дни кейфовали на лужайке, и спустились к машине. Пробовали ее заводить, крутили ручку, потом бессильно падали на крыло, дышали и снова повторяли операцию, но ничего не вышло. Поэтому Миша завел машину испытанным методом, спуская ее с горы, рывками. Наконец, мы выбрались из Тюльпара, потом из Башгумбеза и вернулись на мургабскую базу.

Курорт. Тяжелый сезон закончился вполне празднично: Месхи уехал в Душанбе, а нам с Гошей, моим однокашником, выбившимся из сил, распорядился дать отпуск на неделю. Нас завезли ниже правых притоков Мургаба Аксая и Джерунсая, мы поставили лагерь на зеленой поляне, в последнем кустарнике перед местом, где Мургаб входит в узкое ущелье и с ревом начинает свой бег к Сарезскому озеру. Сначала Гоша перебил из малопульки всех серых ворон, чтобы они не разоряли гнездышек птичек и не хватали добрых мышек. Обеспечили себя на первое время рыбешкой, которой наловили на удочку в ближайшем ручье.

Потом прогулялись вниз по Мургабу и обнаружили там протоку, в которой кишела рыба, жирные, откормленные, здоровенные османы! Протока была практически отшнурована, в ней появились ледяные закраины, так что рыба была обречена на гибель. Поэтому мы пошли на форменный разбой: приготовили два заряда по половине толовой шашки, один бросили в верхней части протоки, другой – в нижней, и вся протока покрылась оглушенной рыбой. Вода была ледяная, мы просто посинели, пока собрали ее всю, целый мешок! Пока дотащили до лагеря, наши плечи покрылись кровоподтеками, сами мы шатались… Теперь рыба была на завтрак, на обед, на полдник и на ужин. Жареная, пареная, печеная и вареная – из тройной ухи.

Поэтому мы имели возможность отсыпаться и заниматься своими любимыми делами. Гоша гипнотизировал и без конца чистил свои ножи и ружья, а заодно и мой револьвер, так что мне захотелось сделать ему подарок – я отдал ему щегольскую кобуру для револьвера, а сам решил носить свой наган в казенной, из чертовой кожи. Я днями напролет читал две книжки: одну, по совету Гоши, стихотворения древнего таджикского поэта Рудаки, а другую, по собственному выбору, классическую японскую поэзию. Читаю Рудаки в переводах Левика, почти все сделано прекрасно, но один перевод не понравился сразу, окончательно и бесповоротно. Вот подстрочник:
Мне в удел досталась роль (носителя) правды пророков.
Чего же искать мне воды в иссохшем греческом ручье?
Зачем для пестования тела я стану душу огорчать?
Позор ведь святому духу быть сторожем пса.
Благодаря песням, подобным трелям соловья, прикован я к своему стиху.
По вине красоты, подобной Иосифу Прекрасному, я словно узник зиндона.
Долго сидел я среди знатных и вельмож,
Я испытал их (когда они действовали) и тайно, и явно.
Из всех желаний я таил лишь одно – явиться для них примером.
А из всех наград мне досталась лишь одна – разочарование.

Вот перевод Левика:
Для радостей низменных тела я дух оскорбить бы не мог,
Позорно быть свинопасом тому, кто саном высок.
В иссохшем ручье Эллады не станет искать воды
Тот, кто носителем правды явился в мир, как пророк.
Мой стих – Иосиф Прекрасный, я – пленник его красоты,
Мой стих – соловьиная песня, к нему приковал меня рок.
Немало вельмож я видел и не в одном распознал
Притворную добродетель и затаенный порок.
Одно таил я желанье: явиться примером для них,
Но лишь разочарованье послал в награду мне бог.

Не спорю о форме, формы я не знаю, но перевод слишком вольный. Как могли в стихах мусульманина появиться свинья и свинопас? Ведь в подлиннике идет речь о том, что святому позорно быть сторожем пса. И поэт ничего не сказал о низменности тела. Рудаки не говорит, что «немало вельмож я видел», а что по вине своего прекрасного стиха долго сидел среди вельмож. Ведь он хотел сохранить свою поэзию на века в книгах, так как среди простого народа он мог только петь, а ведь песня живет с певцом, с певцом и умирает – вот почему против своей воли Рудаки пришлось долго сидеть среди вельмож и созерцать их показную добродетель и затаенный порок. И нет у поэта слов о сане, а только о святости.

У меня появилось желание перевести это стихотворение поближе к оригиналу, пусть не в такой форме, но с рифмами Левика:

Правду жизни должен миру понести я как пророк.
Где ж вода в ручье Эллады, если там один песок?
Ни один святой не будет сторожить простого пса.
Я для радостей телесных душу огорчать не мог.
По вине стихов напевных и прекрасных, как Иосиф,
К песням – трелям соловьиным приковал меня мой рок.
Долго я сидел средь знатных, испытал их и увидел
Показную добродетель и запрятанный порок.
Я одно таил желанье – быть для них всегда примером,
Но лишь разочарованье мне послал в награду бог.

Можно отточить перевод, сделать его ярче, вместе с тем ближе к оригиналу, можно сделать его гораздо лучше, чем это сделал Левик. Нужно очень бережно относиться к таким жемчужинам древней поэзии, и если уж от огромного наследия Рудаки дошли до нас только сотни строк, нужно так их дать читателю, чтобы перед ним во весь рост стал удивительный, гениальный поэт древности.

По таким же соображениям в другом переводе мне не понравилось слово «лассо». Лассо подошло бы в переводе для какого-то американского читателя, а чтобы сохранился восточный дух оригинала, надо использовать слово «аркан». Скажут, что не совсем изящно сравнивать косу красавицы с арканом. Но ведь сравниваются кудри с човганом – палкой для поло! Значит, выдумывать свое плохо, ведь Рудаки и был противником красивости, вследствие чего и создал свой особый, простой и вместе с тем изящный стиль. Вот почему, мне кажется, необходимо делать переводы ближе к оригиналу.

Я показал перевод Гоше, ведь это он мне подсунул книгу, и высказал свои соображения. Он хмыкнул, непонятно, с осуждением или с поощрением, но почти со всем согласился. Это только позже мы узнали, что он постоянно трудился над переводом рубайят, забирался и в Коран, а потом мучился над разгадкой тайны автора «Слова о полку Игореве».
28.09. Читаю японскую поэзию, особенно поразили меня замечательные танка и хокку (иногда произносят «хайку») – просто блистательные миниатюры. В какие-нибудь 7-8 слов поэт вкладывает так много: и природу, и свои переживания – только нужно вчитаться, представить себе среду, в которой написаны стихи. Тем и хороши эти крохотные песни, что они будят мысль и фантазию, заставляют по одной детали восстановить и время года, и переживания поэта.

Мне тоже захотелось кое-что сказать о Памире в форме таких миниатюр. Вот, например, наступила осень, каждое новолуние идет снег, пожелтели листочки ивы, как всегда, осень наводит какую-то едва уловимую грусть.

Снежная метель!
Желтеньким листочком ивы
Месяц из-за туч…

Все звенит вода!
Только горы молчаливы
И в снегах всегда.

Птичий крик звенит…
Перед нами с другом тоже
Дальний путь лежит!

Небо – бирюза!
Только горам ветер снегом
Залепил глаза.

Желтая трава…
Так и просятся из сердца
Грустные слова.

Вот орел кружит!
Но, увы! В глубоких норах
Спят давно сурки.

Голые кусты!
Как печален, без наряда,
У деревьев вид!

Вечные снега…
Кажется, что не ступала
Век сюда нога.

Шуршит сухим листом мне ива золотая,
Что теплым дням конец, что осень настает.
И вспомнил я –
Подруга дорогая
Почти полгода с нетерпеньем ждет.

Зажаты среди гор ревущие потоки,
Убийственные тропы повисли над водой.
Слежу с утра,
Как солнце на востоке
К тебе направит путь земной.

Гоша посмотрел на мои упражнения и хмыкнул еще раз – как всегда, не то одобрительно, не то неопределенно…

Тимур Албегов, наш безотказный шофер, в своем амплуа – примчался ночью, собирали лагерь при свете фар, а потом тряслись остаток ночи до Мургаба и базы. Сезон окончен! 03.10.

Уезжали в Ош мы 10.10, морозы по утрам были уже -10. Опять промелькнули по сторонам кулисы знакомых гор, Акбайтал был весь в снегу, а на Кызыларте вообще шел буран, Алайка серебрилась от инея, присыпало немного и Талдык. Но чем дальше вниз, тем становилось теплее, недаром говорится: «От Хорога до Оша дорога хороша!». В Оше нас встретил настоящий рай – безлюдная база, тишина, «шайба» с пивом и фантастический ошский базар с арбузами, дынями и прочими лакомствами. Затем поезд, еще одно испытание Урсатьевской и, наконец, Сталинабад (так раньше некоторое время назывался Душанбе). Мы дома!

А. И. Грабченко сдержал свое слово. Я узнал, что мое семейство живет в комнате в финских домах. В одном из этих жилых домов был кабинет начальника буровой экспедиции. Грабченко выселил его и отдал эту комнату моей семье. Нам же еще отвели и кухню. А в двух смежных комнатах поселилась семья А. И. Лаврусевича, будущего профессора палеонтологии. Комнатка наша оказалась небольшой, метров 15. Но в нее вошла наша кровать, кроватка дочки, в простенке поместилась полка с книгами, у окна – круглый столик с зеркалом, осталось место и для нескольких стульев. Паровое отопление, в кухне – газовая плита. Здесь мы водворили простой стол и несколько табуреток. Ну, это уже больше походит на жилье… До работы, переулками – 5 минут ходьбы.

МГУ, спектральная лаборатория. С химико-аналитическими работами в Управлении было еще не все в порядке, поэтому я предложил отвезти наши пробы в Москву, где я в родной спектральной лаборатории кафедры геохимии МГУ сам их и проанализирую. С командировками тогда было поразительно просто: написал заявление, издали приказ, выдали деньги, берешь билет на поезд и едешь. Но это долго, мы уже начали летать и на ИЛ-14. Он летел неторопливо, штук 5 посадок, иногда в пути заставала непогода, снегопад, так садились на промежуточный аэродром, например, в Актюбинске, отсыпались, буфеты всегда работали. Переждав, летели дальше. Потом стали летать в Ташкент, а от него на ТУ-104, который мне сразу активно не понравился: трясло, тошнило, всем раздавали пакеты и т.д. Но зато быстро. Потом появились ИЛ-18, это уже были очень спокойные самолеты.

В Москве я жил или у дяди Клавдии, Титыча, или у моего школьного друга Гены Терешкова, ездил в Храм и целыми днями и вечерами просиживал в лаборатории, которой по-прежнему заведовала наша учительница Л. А. Борисенок.

Сняв пластинки, подолгу сидел за расшифровкой и оценкой содержаний, тогда это делали визуально и обсуждали вместе верность выводов и этих оценок.

Так я ездил на свою кафедру геохимии несколько лет, пока спектральная лаборатория не открылась в нашем Управлении геологии. Данные, конечно, были приблизительные, но все равно полезные.

1

1

Камералка. Остаток года я сидел за микроскопом, смотрел вулканиты Кызыл-Рабата, граниты и мигматиты Южного Памира. Потом вулканиты, как наиболее интересный предмет, перехватил Анатолий Иванович, поручив мне только петрохимические пересчеты, которых он не знал. А в основном я занимался порфировидными гранитами, памирско-шугнанскими гранитами, мигматитами обрамления, а также всей геохимической и петрохимической частью работы.

Открытия этого года оказались столь значительными, что после изучения уртабузских, башгумбезских и памирско-шугнанских гранитов я написал текст статьи, выправил его вместе с соавторами и отнес в Записки Таджикского отделения Всесоюзного Минералогического общества. Затем составил текст тезисов для Ташкентского совещания (Второе всесоюзное петрографическое совещание). Наша статья вышла в 1959 году, тезисы тоже опоздали к публикации перед совещанием и вышли только в виде короткого текста в Трудах совещания в 1960 году. Сам я еще написал две заметки в Доклады АН Таджикистана об основных и ультраосновных породах и порфиробластических гнейсах восточной части Памирского хребта, которые мне встретились во время маршрутов по Шегембету, Кумды, Тамды и другим долинам. Так мы вписались в публикации по петрографии Памира, которые сначала напоминали ручеек, а позже превратились в настоящий поток.

III. 1958 г. В ущельях Бартанга, Язгулёма и Ванча

Задачей этого года является исследование массивов самого молодого гранитоидного комплекса Памира – ранне-альпийского. Несмотря на то, что эти массивы изучались петрографами Института геологии АН Таджикистана и кварцевиками попутно с поисками пьезокварца, состояние их изученности далеко от требований к составлению карт масштаба 1:200000. Надо устранить все имеющиеся недочеты. Что делать! Мы, «салаги», прямо со студенческой скамьи, беремся за это дело.

Моя партия. Мало того, меня вызывает Литвиненко и предлагает организовать и возглавить для этого отдельную партию. «Время не ждет!». Я надолго замешкался с ответом. Начальниками партий у нас в экспедиции были все старые памирские волки, самый молодой из них, Месхи, не был уж столь крутым, зато был чемпионом республики по боксу. Да и я бы стал чемпионом по борьбе, если бы мне не сломал ребра чемпион Союза - памирский палвон Азальшо Алимов. Вспомнил я также, что уже был маленьким начальником – прорабом в Южной Якутии, где работал в тяжелых местах Алданского щита и на стыке хребтов Джугдыра, Джугджура и Станового, в свое время красочно описанных в романах Григория Федосеева.

Так что пришлось соглашаться. Тем самым я укрепил Литвиненко во мнении, что мне можно накинуть на шею и еще один хомут – довести до отчета материалы партии, работавшей на Дарвазе, но распавшейся из-за пьянства руководителей и ухода одного из них в Институт геологии. Из всей партии прочно стояла на ногах только отличная петрографиня Нэля Попова, работавшая в петрографическом кабинете и обещавшая всяческое содействие. Начальника же перевели в нашу новую партию геологом, и он тоже был обязан участвовать в доведении дарвазской части отчета до защиты.

С таким балластом я сразу стал похожим на персонажа из завиральных историй небезызвестного барона Мюнхгаузена – гонца, который, чтобы не бежать слишком быстро в Стамбул, приковал себе к ногам тяжелые гири… Дарвазскую партию срочно переименовали в Андербагскую, по названию одного кишлака на Западном Памире, о котором никто из нас не имел никакого представления. Хорошо, что не надо было писать новый проект – это просто мучительное занятие, а все равно потом проект не выполняется начальством, а с нас жестко спрашивают буквальное выполнение задания. Но надо было набирать штат.

Первым пришел Эдик Дмитриев, выпускник Ленинградского горного института. Тут не возникло никаких проблем. Второй, здоровенный красавец мужчина, выпускник Кишиневского университета Кандид Федорович Стажило-Алексеев слинял на Памир из какой-то скучной депрессионной партии. Весьма остер на русский язык, который пока что не особенно хорошо и знал, а что будет дальше? Насмешник, с постоянным ироническим настроем. Но я долго не размышлял, и парниша сразу же деловито засопел над микроскопом. Потом пришел подвижный как ртуть, с хулиганскими физиономией и ухватками, но начитанный и интеллигентный Стасик Тарноруцкий, так ведь я работал в Якутии и не с такими – с 10-летними каторжанами! Много позже, уже после полевых работ пришел из Памирской пьезокварцевой экспедиции Слава Кириллов, которого я сразу же оторвал с руками – он долго работал на Западном Памире с известным памирским петрографом Маноном Хамидовым, очень хорошо знал раннеальпийский комплекс. К нам же присобачили и нашего Анатолия Ивановича из прежней партии Месхи – вот это уже было слишком! Что делать, партия была сформирована!

Петрографическое совещание в Ташкенте. Первый доклад о Памире. И тут мы все поехали в Ташкент на Второе всесоюзное петрографическое совещание. Все было очень празднично, масса знакомого народа. Впервые я увидел Юрия Алексеевича Кузнецова, петрографа-мыслителя, будущего моего учителя. Он возвышался над всеми белой глыбой, строил учение о магматических формациях, все другие занимались частностями, кроме, конечно, Д. С. Коржинского и В. А. Николаева с их усилиями и полемикой по построению теории метасоматизма и метаморфизма.

По сравнению с крупными учеными наше сенсационное сообщение про омоложение памирско-шугнанских гранитов выглядело детским лепетом, но в нашей секции вызвало даже довольно жаркую полемику. С нами обошлись очень по-доброму, дали ответить на все. Несмотря на нашу зеленую молодость, с нами обращались, как со взрослыми и серьезными людьми, это придавало нам уверенности.

К совещанию вышли большущие монографии Абдуллаева и Хамрабаева по Узбекистану, и я ужаснулся, сколько нам придется трудиться, чтобы приблизиться к такому знанию петрографии своего региона, Памира. Да делать нечего, в этой работе мы уже основательно завязли, придется терпеть до конца. Для зеленых специалистов со студенческой скамьи было это, однако, непомерно трудно. Зато у нас фактически была ниша, не занятая другими, если мы будем работать настойчиво, результаты будут на виду, подбадривая нас самих и не давая нам затеряться в сонме советских петрографов. Игра стоила свеч, во-первых, а во-вторых, мы в те времена просто горели желанием исполнить свой долг, хорошо сделать то, чему нас научили в ВУЗе и даже то, чему мы сами учились уже в процессе нашей работы.

Поле. Не так-то легко улететь, даже если билет у тебя на руках. Во-первых, самая неприятная часть – это проводы. Хорошо, когда тебя провожает хохочущая, орущая толпа молодежи. Но совершенно невыносимо видеть, как у отца дрожат руки, у матери навертываются слезы, Ольга притихла, как будто в год уже что-то понимает. Мы тоже начинаем волноваться, усиливая общее волнение, суетимся, вырывая друг у друга вещи, которые нужно донести до машины. Наконец, мы расстались. Машина уже ждет, мы вроде уже опаздываем, и в довершение всего дед-вахтер не выпускает с вещами, которые мы должны отправить багажом. Не велено – и все тут! Не помогает ни апелляция к гражданской совести, ни упреки в отсутствии человечности, ни угрозы вытащить шмотки самовольно. На деда насела вся толпа и, наконец, он согласился выпустить с вещами из Управления, если мы оставим ему расписку. Быстро грузимся и мчимся в аэропорт. Конечно, кроме 200 кг оплаченного багажа, всплывает еще 65 и с нами остается 130 (на 7 человек). Работники аэропорта протестуют, но в это время рейс отменяется. Вещи свалили на складе, вызвали машину и вернулись назад.

Человек с билетом в кармане – это не человек. Он болтается по комнатам, изнывая от невозможности чем-либо заниматься – ведь перед отлетом закончены все дела. Едем к 12 часам (возможен второй рейс), но и второй отменяют. Наутро повторяется то же самое. Отменены рейсы на весь день. На следующее утро уже не прощаемся – и улетаем. Через 1 час 20 мин. посадка в Хороге. Нас никто не встречает, так как на вопрос экспедиционного радиста, не прилетел ли кто, два дня отвечают, что нет, а на третий день уже не стал спрашивать радист. Пришлось ехать в Поршнев (16 км) на базу. Снова позвонили в аэропорт, оттуда ответили, что на аэродроме никого нет. Оказывается, ребята забрались в тенек, и никто, конечно, не увидел их. Ребята млели от жары до тех пор, пока я не вернулся автобусом (нововведение!) и не отправил их обратным рейсом в Поршнев. Шмотки брошены на складе, с собой берем только спальные мешки и кое-какие личные вещи – мы гости Ильи Лившица, радиста и начальника базы.

Начало работ всегда выглядит довольно бесцветно: хоть строители и хвалятся, что база почти готова, до конца еще уйма дел. Илья сидит один и еле-еле переваривает огромный поток радиограмм – идет организация, а в тех партиях, где уже начали работать, вдруг выясняется, что не хватает многих нужных вещей. Грузы иногда перевозятся бестолково, машины часто стоят из-за резины, рессор, аккумуляторов и т.д. Устроились на ночлег в саду, койки поставили прямо в клевер под деревьями, ночью была теплынь. 12.06.

Утром договорились, что Илья отработает, и мы поедем в Хорог. Илья – мастер спорта, выдающийся радист: имеет тысячи связей с радистами всех континентов, в том числе, и Антарктиды. У него огромная пачка карточек подтверждения связи. По установлении связи (традиционное приветствие, вопросы, не касающиеся политики) корреспондент присылает открытку, а если любитель свяжется с определенным числом радистов какого-нибудь района, он награждается грамотой. У Ильи несколько таких грамот и масса открыток. Недавно он установил рекорд СССР: за 5 часов связался с 5 континентами и с Мирным. Он состоит в сборной команде СССР. Вообще, положительный во всех отношениях человек. Особенно мне нравится, что, будучи членом партии, он не скатывается в партийный бюрократизм и замкнутость, и часто критикует руководство экспедиции и Управления.

Хорог с прошлого года немного подновился, появилось несколько сборных домов, кажется, что более оживленными стали улицы. На этом записи в дневнике обрываются, а мы еще и с базы не выбрались. Некогда было расписывать свои приключения и похождения…

Это ведь только пару дней мы кейфовали в столице Памира. Илья сдержал слово и поехал с нами в Хорог. Показал лотерейный билет и сказал, что 50% выигрыша пропивает с нами – и в самом деле выиграл, да сколько – целых 200 рублей! Вся ватага заржала и поперла в ресторан обедать. По пути Илья купил расческу и предложил ее обмыть. На обмывку просадили еще одну сотню, так что он лишился всего выигрыша, да и мы основательно порастрясли свои карманы.

Следующий день собирались, получали кое-какое снаряжение, продуктов не брали – все это есть на Ванчской базе. Днем съездили в Хорог, немного отдохнули в саду, поиграли в шахматы и на бильярде, вечером сходили в поршневское кино, и наутро следующего дня выехали в Ванч. На Ванчской базе провели пару дней, набрали продуктов и снаряжения, десятки наименований.

Кандид ходил на этюды, а Стасик подзуживал его, спрашивая, сколько он будет тратить времени, покрывая картонки масляными красками. Но вид по Ванчу вверх, в сторону ледника Федченко, оказался шикарным: сиреневые с тенями горы, край террасы с арыком и деревьями, немного тревожное небо… Стасик прикусил язык. Анатолий Иванович везде совал свой нос, но я ему дал понять, что у нас уже не партия Месхи, где он был вездесущим консультантом, мы все решаем сами и отвечаем за все – тоже. Он надулся, ситуация была для него непривычная. Парни тоже были настроены жестко: «Пусть работает, а командует у себя на кафедре!». Так что мой курс на единоначалие был поддержан всей командой.

Завбазой Коля устроил в нашу честь небольшой прием, на котором научил нас пить водку по-литовски: она наливается во флакончик для духов или одеколона с узким горлышком, при необходимости порция напитка вытряхивается в рот, естественно, обволакивает язык чертовская горечь, и после пары таких заходов ты уже хорош. Очень экономно, невредно и почти безопасно!

На другой день мы выехали с базы, проехали по долине Ванча около 100 км и остановились в крохотном кишлачке Поймазоре. Дальше на восток долина упиралась в сиреневый хребет Академии наук.

Ванч. Мы решили работать «на себя», т.е. начинать с самых отдаленных районов и, постепенно спускаясь по долине, двигаться по направлению к Ванчской базе. Для разминки в первое время ходили в недалекие от лагеря маршруты. Первый мне достался по речке Дустироз. Все равно он оказался довольно трудным. Если на Восточном Памире лагерь стоит на 4500 м, то подъем обычно не больше 500 м. Здесь же, на Западном Памире, лагерь стоял обычно внизу, в комфортных условиях, зато подниматься по маршруту приходилось минимум на 1 км, а то и на полтора-два. В один из дней съездили в поселок и базу пьезокварцевой экспедиции Дальнее. База стояла почти рядом с языком ледника Медвежий. Нас в столовой угостили обедом, мы поговорили с геологами, потом нам показали «разборку» – это такое место, где происходит отбраковка дефектных кристаллов кварца. Мы тут увидели просто чудеса, замечательные кристаллы и целые друзы, беда которых заключалась в наличии двойников и включений – они не годились в качества пьезокварцевого сырья, но как образцы выглядели просто уникальными. Нам разрешили выбрать из громадной кучи все, что понравится!

Здесь же, на месте мы поделили будущие маршруты: Анатолий Иванович выбрал ледник Медвежий, Стажило и Дмитриев так называемые «участки» месторождения пьезокварца – горные выработки, прилепившиеся временами на просто отвесных и невообразимых скалах, куда были проведены тракторные дороги или, на худой конец, тропы. А я выбрал себе ледник Географического общества, с тайной мыслью посмотреть, можно ли пройти с ледника Федченко сюда, в долину Ванча, через грозый полуторакилометровый почти отвесный ледопад Кашал-Аяк. Несколько дней мы занимались реализацией нашего выбора.

Анатолий Иванович рассказывал чудеса про то, как он поднялся на перевал и увидел ледник Федченко. Я уже начал было ему завидовать. Тогда мы еще не знали, что Медвежий – это «плюющийся» ледник. Ребята с участков принесли еще более прекрасные кварцевые друзы и пришли к выводу, что жильный комплекс аплитов, пегматитов, лейкократовых гранитов придется наверное, выделять в особую фазу. Но мы тогда только понаслышке знали о том, что Морозенко, Хамидовым и другими геологами здесь в гранитоидных массивах Центрального Памира выделялись четыре фазы. Перед выездом в поле нам не удалось порыться в материалах по региону, а надо бы. С другой стороны, и независимое исследование имело свою ценность: интересно будет сравнить наши результаты с представлениями наших предшественников.

Мой ледник оказался весьма трудным и утомительным объектом. Пришлось километров десять идти по очень грязным, захламленным обломками и валунами моренам, подняться к местам с чистым льдом так и не удалось. Лед появился, но грязный и разбитый продольными и поперечными трещинами. Ледник выглядел как настоящий пульсирующий тип, и путешествие по нему было малоприятным. Тем более, что в смысле геологии здешние однотонные толщи может быть и представляли интерес, но не для меня, петрографа. Переместившись к правому борту ледниковой долины, я посмотрел на умопомрачительную стену ледника и ледопада Кашал-Аяк, а ведь он начинался с ровной поверхности левого бока ледника Федченко. Мне как-то сразу расхотелось карабкаться по таким ледяным стенам. Они были интересны для гляциологов и альпинистов, но не для петрографов. Ну, что же, отрицательный результат – тоже хороший результат!

В один из дней я сбегал в маршрут по речке Абдукагор, которая вместе с ледниками Медвежий и Географического общества образовывали реку Ванч. Раньше это тройное сочленение наверняка было заполнено льдом, мало того, и прямолинейная 100-километровая троговая долина Ванча представляла раньше ложе гигантского ледника. Оказалось, что по Абдукагору до гранитоидов надо было добираться километров 10, по борту долин, заросшей травой, почти без тропы, а потом по самому Абдукагорскому леднику. Обнажения были не ахти какие шикарные, так что маршрутом я остался не очень доволен, а нагулялся основательно.
Зато ниже нас ждали замечательные в этом смысле места.

Сунгат. Следующий лагерь мы поставили у кишлака Сунгат. Зеленая ровная полянка, несколько деревьев, отличный лагерь. Но после пробного маршрута оказалось, что неудачный: чтобы проникнуть в речку Сунгат, надо было преодолеть страшно крутую тропу. Крутизна кончается и мы оказываемся в ровной долине.

1

1

Сразу же справа – первый ледниковый цирк, там вверху месторождение молибдена. Прямо здесь ставим палатку, а Эдик сразу же изъявляет желание подняться по первому цирку. С левой стороны в Сунгат здесь почти через равные промежутки впадают несколько цирков. Я осматриваю второй, а Анатолий Иванович рвется к самим гранитам – в третий.

Мой цирк оказывается интересным во всех отношениях. Он завершается стеной, на которой и обнажается месторождение Сунгат. Но на нее лезть можно только с альпинистской техникой. Зато в вывалах цирка – буграх окатанного и обломочного материала, вынесенного ледником, полно кавернозных красно-бурых пегматитов. В некоторых образцах чуть ли не треть пространства заполнено молибденитом. Сами эти вывалы уже могут служить рудой. На стене четко вырисовываются разные типы гранитов – Сунгатский массив тоже многофазный, но в нем больше лейкократовых гранитов и жил. В последующие дни исхаживаем весь Сунгат, а в один из дней, чтобы сохранить наш контроль за всем материалом, я иду в длиннейший маршрут с заходами во все цирки, возвращаюсь к ночи, хотя всегда настроен против поздних возвращений, так как мы условились не садиться за ужин, пока все не вернутся из маршрутов. Но тут это требовалось по ситуации, и я предупредил всех, что приду поздно, но мои товарищи все равно меня ждали, а гречневая каша уже совершенно разбухла.

Весь массив здесь был частью еще более крупного Ванчского массива, но тот был сравнительно узким, поэтому мы назвали эту часть массива Сунгатским раздувом. Он был интересен тем, что здесь видна была многофазность гранитов и преобладание гранитоидов последней, специально выделенной нами фазы, среди которой были очень интересные породы, вроде турмалиновых гранитов, турмалин в них иногда мог занимать до четверти всего объема гранита.

Из сунгатского лагеря Кандид и Слава добирались до следующих вниз левых притоков Ванча, вроде Гудживаса, Чихоха и вели там свои маршруты. Я выбрал себе ключевой маршрут по Гумасу. Речка была хорошая, только в самом верху возникли трудности, там стена поднималась к месторождению Сунгат. Считалось, что Ванчский массив (вместе с Сунгатским раздувом) и Гумасский массив – это разные массивы. Но я, забравшись в верховья, обнаружил, что перемычки из вмещающих пород между массивами нет. Гумасский массив сложен в основном породами средне-основного состава, поэтому, возможно, и думали, что он является отдельным телом, но это оказалось не так. С тех пор мы именуем весь длинный массив левобережья Ванча Ванчско-Гумасским массивом.

Я намекнул Кандиду, что весь материал по Ванчско-Гумасскому массиву будет передан ему, так что придется ему и смотреть его (шлифы под микроскопом), и писать соответствующую главу в отчет. Я продублировал некоторые его маршруты, и мы вместе обсудили, что там увидели, оказалось, примерно одно и то же.

Джамак. После окончания маршрутов по Ванчу, мы на пару дней заехали на базу и оттуда проводили Анатолия Ивановича в Душанбе. Просто работать и не командовать ему было скучно, да и начало учебного года в университете было не за горами. Здесь же мы познакомились с Василием Михайловичем Кисловым, прежним начальником Памирской экспедиции, а теперь – инспектором Госгортехнадзора по безопасному ведению геологоразведочных работ. Он нам доказал, что может сварить плов за 40 минут, и на этом мы ему проиграли ящик водки, которая, впрочем, у нас на складе и осталась. На следующий день в 6 утра, пока мы все спали, он уже уехал дальше в другие партии экспедиции, а нам оставил служебные записки со штрафами: за отсутствие капроновой веревки и кошек, ледовых и скальных крючьев, персональных ножей (я его сроду не носил, так как приходилось еще таскать с собой револьвер), за одиночные маршруты и т.д.

А мы на следующий день перебазировались в Матраун на р. Язгулем. Перед этим набрали в Ванче штат рабочих и караван ишаков – теперь нам придется работать на этом упрямом виде транспорта. День провели в Матрауне, разбирая груз и снаряжение. Наши рабочие, с которыми мы познакомились поближе, – Аскер, Нагзи и Давлят. Аскер был довольно кряжистым мужчиной и очень хвастливым, рассказывал о своих военных подвигах, но что-то, оказалось, никуда далеко в походы и не ходил, да и медальки у него не такие уж боевые, но он сразу стал командовать ребятами и распоряжаться караваном. Нагзи был очень скромен, исполнителен, тоже послужил в армии. Давлят был совсем маленького роста и большею частью молчал.
Давлят, ну а ты что молчишь, ничего не рассказываешь? Ты-то воевал?
– Немножко воевал.
– А где ты воевал?
– Немножко Москва, немножко Сталинград, немножко Киев.
– Ну, а дальше, что из тебя все приходится вытягивать клещами! Какие за границей города брал?
– Ну, немножко брал Берлин, немножко Вена.
– Да ты бывалый воин! А награды у тебя есть?
– Немножко есть.
– А какие?
– Ну, это две красных звезды, флаг гвардия, две медали с танками, медаль со Сталиным и медали с городами.
– Вот это да! Придется тебя назначить начальником каравана, как бывалого фронтовика.
– Как ви скажишь.

И тут же занялся вьючными седлами, сумами и упряжью.

На другой день перешли через покачивающийся и подрагивающий матраунский мост и отправились вверх по Язгулему. Привал сделали в кишлаке Будун, люди которого все русые, девчонки голубоглазые, с длинными толстыми косами. Наш гостеприимный хозяин угостил нас чаем и лепешкой, принес черешни и тпыст – такой сушеный и толченый тутовник, напоминающий твердую халву.

1

1

Мы отправились дальше и поставили свой первый лагерь на Язгулеме вблизи кишлака Вишхарв. У нас была хорошая полянка и арык с чистой водой. Нагзи расстарался, сходил в кишлак, принес полное ведро черешни, поставил его в арык. Вечером у нас был плов и черешня на десерт. И после нее у меня вдруг закрутило в животе. Другие тоже недолго молчали. Я посмотрел ведро с черешней и обомлел – оно было оцинкованное. У меня лично начались головокружения, слабость. И другие разгружались с обоих концов. Отравление было просто ужасным. Нагзи только на коленки перед партией не падал. Начали есть угольные таблетки, полоскаться марганцовкой. Двое суток занимались восстановлением боеспособности. Хуже всего перенес отравление я: у меня все продолжалось. Тарноруцкого, Эдика и Славу мы отправили вверх, им было поручено изучить Зайчский массив (основные и ультраосновные породы). Тарноруцкий пригрозил снять с Нагзи голову, если он не вылечит начальника.
Найди петуха, сделай бульон и пои его весь день!

Нагзи как ветром сдуло, побежал искать петуха. А нам с Кандидом достался Джамакский массив, интереснейший. Он многофазный, хорошо обнажен, некоторые граниты обладают такими же структурами, как финские граниты рапакиви: по всей породе рассеяны круглые овоиды красного калишпата с белыми оболочками плагиоклаза. Но этот интереснейший гранит не был вовсе изучен, в литературе о нем было только несколько упоминаний. Сначала мы повозились в развалах этих гранитов у кишлака Вишхарв, набрали массу замечательных образцов.

Пришли в лагерь, а там уже Нагзи подносит мне миску бульона. Я, уже совсем оголодавший, мгновенно эту миску очистил и тут почувствовал, что все у меня внутри загорелось – петух был просто задушен перцем. Утихшая диарея разразилась опять со страшной силой, Кандид ядовито подтрунивал надо мной и деликатно прыскал в кулак.

На другой день мы для разминки прошлись в кишлак Андербаг, по имени которого названа наша партия. Познакомились с народом. Женщины притащили замечательные длинные шерстяные носки – джурабы. С изумлением я увидел, что они щедро украшены свастикой. Народ клялся и божился, что таких нигде на Памире нет, сколько все помнят, такие джурабы вязали в кишлаке всегда. Мы закупили большую партию носков, на всех наших, это будет теперь наша форма, а на носках – древний фирменный знак жизни индо-памирских племен.

На следующий день мы с Кандидом отправились в кишлак Джамак, речка пересекала наш массив почти посередине. Но только мы в нее сунулись, сразу стало ясно, что по самой реке не пройти: она неслась в узком ущелье. Мы стали карабкаться по скалам правого борта. Это тоже была наука на будущее: так маршрут прокладывать нельзя, измотаешься в этом лазании по скалам и ничего не увидишь. Но пока мы бодро лезли вверх. Уже на приличной высоте встретили узкую полочку, которая почти по горизонтали уходила в ущелье, осторожно прошли по ней над ревущей рекой и пришли к замечательным обнажениям, которые основательно описали и опробовали, набрали по рюкзаку камней.

Стали возвращаться по той же полочке, и нам сразу стало некомфортно: она была узковатой для мужиков с рюкзаками. Проходя узкие места, становились спиной к спасительной скале, но задевали за нее рюкзаками, нас так и толкало в обрыв. А если стать лицом к скале – и того хуже: тяжелый рюкзак так и тянул назад, в пропасть. Вдруг на полочке показался куст шиповника. Как это мы его раньше не заметили! Пришлось, перешагивая, садиться на него верхом, держаться голыми руками за ветки. Проскочили сгоряча и только в лагере почувствовали, что у нас все горит от колючек. Не стали даже обедать, а сразу начали операцию: друг другу выдергивали пинцетом колючки шиповника. Все, естественно, просто горело… Зато у нас была замечательная коллекция рапакиви. Они считаются древними, но наш массив был альпийским, так что это была отчаянная новизна.

Пришли с Зайча наши парни, сделали очень хорошие маршруты. Мы с Кандидом еще походили по краям Джамакского массива, а Эдика я попросил подняться на перевал Гушхон и посмотреть массив сверху. На этом мы закончили работу в этом районе и спустились в Матраун.

Кумачдара с Окмиром и Кандидом. На нашей базе находился веселый энергичный бородач с несколькими своими сотрудницами и рабочими. Это оказался Окмир Агаханянц, известный ботаник и физикогеограф. Наша безоблачная дружба продолжалась с 1958 по 2002 год, когда мой друг скончался в Минске. А здесь мы познакомились и тут же решили идти вместе на Кумачдару. Окмира интересовали флора и ее зональность, а нас – Кумачдаринский массив, один из немногих в альпийском комплексе, который прорывал молодые породы.

На следующий день наш длинный караван потянулся к Андербагу, в котором мы передохнули, а потом стали втягиваться в ущелье Кумачдары. В одном месте тропа идет по краю обрыва высотой метров 150. Я сказал Давляту рассретоточиться, за каждым ослом теперь шел человек. Так что мы благополучно прошли это сужение. А несколькими днями позже Эдик здесь уронил ишака. Шли по тропе спокойно, но в сужении ослы стали толкаться и таки столкнули одного своего товарища со скалы. Он пролетел в свободном полете 150 м, бухнулся в воду, в речке здесь полно крупных глыб, так что поиски ишака не привели ни к чему, наверное, его затянуло под один из камней. Больше всего Эдик жалел свою полосатую пижаму, хотя во вьюке были вещи и поценнее, да и ишака пришлось потом списывать в экспедиции и платить хозяину. Жалко, разумеется, было и самого «яшку». За десятки лет работы в горах мы не потеряли вообще-то ни одного животного…

А пока мы продолжали путь по Кумачдаре, а потом по ее составляющей Ванаударе. Речка Ванау не очень норовистая, но петляет в узком ущелье, подмывая террасы, так что несколько раз пришлось бродить через речку. Окмир сажал себе на громадный рюкзак лаборантку Свету и так преодолевал водную преграду. Мы всегда протягивали для страховки капроновую веревку, а потом переправляли ишаков с вьюками. Накупались в ледяной воде вдоволь. Наконец вышли к осевой части Язгулемского хребта, который вздымался здесь почти двухкилометровой обледенелой стеной. Поставили лагерь под обрывом правого борта долины, чтобы не попасть под камнепад. Очень хорошо провели вечер у костра за чаем.

Назавтра мы с Кандидом и Окмиром двинулись вверх к перевалу Рошт-Жиркуталь (4685 м). Поднялись до ледника, Окмир предложил отдохнуть и сфотографироваться на последнем откосе с травой.

1

Он сказал, что на льду ему делать нечего, будет тянуть свой профиль здесь и ниже по Ванау. Место и впрямь было замечательное. Слева громоздился пик Северцева (5800 м), затем располагалась снежно-ледовая седловина перевала, а справа вонзался в небо остроконечный пик Ханым (5400 м). Так и сфотографировал меня моим аппаратом на его фоне Окмир и это фото позже опубликовал в своей книжке об истории географического исследования Памира.

На этом расстались, и мы с Кандидом стали подниматься по леднику. Остановились прямо посредине его, разгрузили ишаков. Поставили здесь палатку-памирку, на удалении от всех склонов, с которых камни к середине дня как из пушки обстреливают ледник. Ослов отправили вниз, а мы стали устраиваться на ночлег в своем ледяном царстве. Все было хорошо и тихо, но среди ночи нас разбудил пушечный выстрел. Мы выглянули из палатки, но все было спокойно. Это просто двигался ледник. Канонада продолжалась почти всю ночь.

Наутро встали, продрогшие на льду и не очень хорошо выспавшиеся. В отместку сделали фото таким образом, что у меня между ног, нахально расставленных циркулем, виднелся пик Ханым. Стажило сардонически улыбался. Встали мы очень рано, никаких чаев и горячих завтраков, на целую неделю стандартом для нас стала банка сгущенки с хлебом и ледяной водой, которую мы добывали, пробивая лед на лужах и ручьях на леднике. Обед состоял из того же хлеба и банки тушенки, которая превратилась в холодец. Сегодня мы решили взять перевал и осмотреться. Его весь затянуло льдом, который образовал ледяной купол, или ригель. Говорили в Андербаге, что здесь гоняют скот из Бартанга, коровам связывают ноги и спускают их по этому куполу. Спускались мы по льду и снегу, скользя на ботинках с триконями. Несмотря на их шипы, скорость все возрастала и возрастала, представляю, как неслись вниз намного более гладкие коровы!

Примерно с 12 часов дня начался обстрел камнями: где-то наверху камень подтаивал, срывался с места, набирал скорость и уже ближе к леднику просто завывал в воздухе. Как артиллерийский снаряд. Записывая наблюдения, мы укрывались за крупными камнями. Один раз камень с жужжанием угодил в мой рюкзак, пробил его, а рядом лежал фотоаппарат в кожаном чехле, представляете, что было бы при прямом попадании? Так что мы старались выходить пораньше, а к времени обстрела ретировались в лагерь. Дело в том, что мы, в нарушение самого строго правила техники безопасности, ходили в одиночные маршруты (иначе не выполнить напряженный план). Так мы трудились упорно целую неделю, обходили все окрестные цирки, обнажений было не так уж и много. Основной результат заключался в том, что в массиве, который раньше считался сложенным только диоритами, мы выделили дополнительно фазу средних гранитоидов повышенной щелочности – так называемых кварцевых монцонитов. Обнаружили также интересные жилы существенно альбитового состава – альбититы. Спускались мы с Кумачдары бодро, уже безо всякой страховки перемахивая речку…Хотелось чего-нибудь горяченького…

Рушан. Недолго мы нежились в Матрауне. Двинулись в Рушан, по дороге посмотрели гранитоиды язгулемского комплекса, и я решил предложить отвечать за них Эдику. Сам сделал несколько маршрутов в Шидзе, Дерушане и Барушане. На мой взгляд здесь была какая-то мешанина из древних и альпийских гранитов. Славу я попросил вырваться в Хихек и Арзахо, подняться по этим ущельям до осевой части хребта и найти там вулканиты, еще никем толком не описанные.

Распределение заданий. Итак, наши результаты. Мы изучили все фазы альпийского комплекса, эти, точнее, раннеальпийские граниты: базиты, диориты, гранодиориты и порфировидные граниты, биотитовые граниты, лейкократовые граниты – мы выделили одну новую фазу по сравнению с Морозенко и Хамидовым. Монография Морозенко о гранитах Центрального Памира была засекречена, хотя там не было ничего секретного, кроме упоминания о пьезокварце. Петрографией мы будем заниматься так: каждый просмотрит свои шлифы, а потом передаст материал ответственному за комплекс. Стажило будет отвечать за Ванч-Гумасский массив, Эдик – за язгулемский комплекс, Слава будет ему помогать и обрабатывать коллекцию вулканитов Арзахо. На себя я взял бартангские вулканиты по своей и Дронова коллекции, Кумачдаринский и Джамакский массивы, а также всю петрохимию и геохимию.

Потоп. Пришло время мне ехать с отчетом в Поршнев. Поехали в Ванч и вдруг там узнали, что начался разлив рек, временами катастрофический. Свою машину я сразу попридержал, стали искать попутную, но никто не решался ехать, наконец какой-то лихач набрал человек 15 пассажиров, в эту толпу и я вклинился. Ванч постепенно вздувался, видно как он расширился напротив поселка. Близ ванчского моста он бушевал так, что смотреть было страшно. Но еще страшнее оказался Пяндж: он стал коричневым и ревел в ущелье. Там, где линия столбов уходила ниже полотна дороги, показалась вода, а в некоторых местах телеграфные столбы крутились уже в водоворотах, как сосиски. Боковые речки тоже разбушевались. Временами полотно дороги скрывалось под водой. Язгулемский мост дрожал. Промахнули его.

И вдруг увидели скальную нишу, в которую периодически налетала сокрушительная волна с Пянджа, вода бурлила, потом опадала, но дорога полностью все равно не была свободной от воды. Мы слезли с машины, обдаваемая волнами, она проскочила опасный участок, а потом началась трагикомедия с нашей переправой. По одному люди бежали, в середине пути их накрывало волной и ошарашенные они выскакивали на сухую дорогу. Я поступил так: только ударила волна и стала расходиться пена, я по колено в воде побежал и проскочил опасный участок, очередная волна ударила только после меня. Мокрый, зато живой! Оставшиеся на той стороне тоже смекнули и бегали так же.

Ночью, разумеется не спали, а потихоньку ехали, особенно неприятны были затопленные и размытые боковыми речками участки дороги. Добрались до Рушана на рассвете, но не стали там даже чай пить, народ стал отговаривать нас от езды в Хорог, но нам уже некуда было деваться, поперли вперед. Бартанг представлял собой устрашающее зрелище, паромная переправа казалась совершенно невозможной, но все же мы переползли на левый берег. На углу Пяндж-Бартанг из-за подъема грунтовых вод забили родники, затопило дорогу метров на 200, машина пошла и встала через 10 метров. Так что все мужики высыпали в ледяную воду, которая резала как серпом, и стали толкать машину. Наверное, толкали ее не меньше получаса, все стали синими, рубашки и штаны порваны.

Таким растерзанным я и прибыл на Поршневскую базу. Мироныч мгновенно все смекнул: ничего не спрашивая, приказал очистить баню, принести мне стакан водки и котлету, нашел свои штаны и рубашку, мне тесные, и очистил койку в одной из комнат. После бани повел меня в столовую, налил еще, заставил съесть борщ и котлеты и приказал валиться в койку, что я и сделал. Только к вечеру я отошел от легкого шока этого путешествия и рассказал Киму Ивановичу и Каневскому о всех приключениях.

Назавтра я сдал свой отчет, и тут Литвиненко позвал съездить с ним в Хорог, чтобы привезти деньги из банка. На полдороге мы обнаружили, что Пяндж добрался и сюда, залило свиноферму. Наш газик сел в гигантской луже, но его перетащил на сухое грузовик. Мы получили в банке деньги и вернулись назад, к этой луже. Все попытки переправиться не увенчались успехом. Тогда мы бросили машину здесь с шофером, а сами пошли в Поршнев пешком, с целым рюкзаком денег. Бысто стемнело, и к базе мы уже подходили в полной темноте. Только светлячки помигивали с дувалов. И тут нас остановили пограничники, но сразу же узнали начальника экспедиции. Последнее испытание было: переправа через речку, которая протекала по территории базы. Литвиненко перебрался, а я, более тяжелый, стал тонуть на прогибавшейся доске с рюкзаком за спиной. Полпути прополз в воде и был вытащен за шиворот моим начальником. Бухгалтер Миныч схватил рюкзак и потащил его в сейф. Мироныч посмотрел на нас и опять побежал за спасительными котлетами и бутылкой…

День я отдыхал от путешествий и купаний. А потом заныл, что мне надо быстрее в партию. Но не тут-то было, сведения отовсюду собирались неутешительные: везде наводнение, дорога временами просто растерзана. Литвиненко сказал, чтобы я сидел на базе и не надоедал. Через несколько дней вдруг здесь появился Тарноруцкий, тоже весь растерзанный, им тут же занялись и привели его в нормальный вид. Оказывается, наши решили выехать на некоторое время в Язгулем, но поскольку я не возвращался, забеспокоились и отправили в Поршнев Стасика. К тому времени у Язгулема разлился Пяндж, пришлось ему лезть через хребет. А дальше такое же путешествие, как и у меня. Молодец, конечно, но все же это самовольство. Еще несколько дней мы проторчали на базе, а потом по расквашенной дороге нас доставили в Язгулем и, наконец, наша партия воссоединилась в Язгулеме, это было очень приятно, тем более, что я привез зарплату.

Рекогносцировка на Каракуле. Дорогу уже немного прибрали, почистили, я направил наших опять на язгулемский комплекс, а сам срочно выехал в Поршнев и дальше на Каракуль, в партию Эрика Таирова. Надо было провести рекогносцировку, ведь на следующий год мы собирались в Каракульской котловине работать, надо было расспросить геологов об условиях работы и о материалах, которые они успели получить по гранитоидам, да и самому взглянуть на все. Приехал и сразу угодил на какие-то именины, которые быстро превратились в разгул.

Но на следующий день суровый Романько повез нас в рекогносцировочный маршрут, в котором мне особенно не понравились дороги в кочках и переправы через топкие речки. Я также заметил, что подходы к массивам очень длинные, кроме Уртабузского массива в самой середине котловины. Каракульские граниты были многофазными, геологи откартировали сами массивы, но фазы откартировать было очень трудно, и эту работу они попросили сделать в будущем году нас, петрографов. Эрик познакомил меня с пограничниками, показал лодку, которую можно использовать для маршрутов по берегам озера.

Но в общем я запомнил эту поездку, как очень праздничную, а язвительный Романько все время усмехался и заставлял нас быть поближе к делу. С ним мы также понаблюдали многолетнемерзлые породы в обрывистых берегах озера, в некоторых местах были большие линзы льдов. Позже мы написали с ним статью об этих льдах и булгунняхах Салангурской впадины и отдали Окмиру в географический сборник, но издание было приостановлено, а мифическую статью я потом поторопился вставить в библиографию Памира. Но нам не стыдно, мы хотели, как лучше… Распрощался с каракульцами и вернулся к себе в Ванч, надо было уже проводить ликвидацию.

Зарплата нашим рабочим мукой. Ящик груш от Нагзи. У нас предварительная камералка уже была закончена, образцы уложены в ящики. Их оказалось так много, что придется отправлять их с другими машинами. Хорошо еще, что мы на базе издробили тяжелые пробы-протолочки и намыли из них серый шлих, который потом пойдет для минералогических исследований, изучения второстепенных, акцессорных минералов. Рассчитали наших рабочих, зарплату им выдали не столько деньгами, сколько серой мукой по 18 рублей за мешок. Эту муку специально для этих целей заказал к концу сезона завбазой Коля, это был самый ценный вид заработка, так как обеспечивал семьи рабочих хлебом (лепешками) на всю зиму. Так что мы основательно разобрали на складе штабель мешков с мукой.

Распрощались с Давлятом, который жил в кишлаке Даштак. Очень дружелюбно с нами попрощался Аскер, который за время работы стал немного помягче и заметно сдержаннее, не обиделся за справедливое смещение с почетной должности.

Нагзи заявил нам, что перед нами виноват (за цинковое отравление), и пригласил к себе домой на совершенно безопасного петуха. Петух и в самом деле оказался пресным, пришлось его сдобрить солью, горчицей, перцем и, естественно, стаканчиком. Дом Нагзи стоял на горе под несколькими неохватными грушами. После обеда Нагзи показал нам подарки: несколько ящиков груш, по одному каждому. Я посмотрел на эти огромные, зеленые, жесткие как камень плоды, и засомневался, надо ли их везти в такую даль, в Душанбе.

На другой день мы выехали, ехали двое суток, и когда я ставил дома свой ящик под кровать, груши уже налились медом и источали дивный аромат… Спасибо Нагзи, что не совсем отравил нас черешней из цинкового ведра и еще дал такой подарок!
Ну, что ж, Андербагская партия, совсем неплохо поработали!

1

Устрашающий отчет. Обо всем увиденном в поле и под микроскопом мы настрочили толстенный отчет. Я еще сидел и связывал в одно целое черновые тексты повешенной мне на шею предыдущей Дарвазской партии. Получилось чудовище толщиной в 1000 страниц. В отчете были описаны разнороднейшие породы, несомненно, в то время и в наших головах царил такой же хаос, зато мы загребали широким неводом, изучили такие интрузивные и вулканогенные комплексы, о которых не было со времен ТПЭ никаких петрографических, а то и просто геологических данных. Теперь постепенно все становилось на свои места. Кроме научной работы – для нее не было времени…

IV. 1959 г. В поднебесных котловинах (Каракуль и Рангкуль)

Первая защита. К весне я повез в Ленинград показывать наше произведение – отчет специалистам по Памиру. Н. К. Морозенко, сделавший первую сводку по магматизму Памира, взял отчет, подержал неделю и отказался его читать. Может потому, что он показался ему из ряда вон плохим, может из-за своей занятости – он работал в законспирированном отделе ВСЕГЕИ, куда и ходить-то было неприятно, под сверлящими серыми глазами охраны в допотопных шинелях.

Б. П. Бархатов, специалист по тектонике, тоже бегло просмотрел отчет и сказал мне, что нашел в нем немало нового и полезного для обобщения по тектонике Памира, к которому он приступил.

Потом я стал разыскивать В. А. Николаева, автора обобщения по магматизму Памира в итоговом томе ТПЭ (1937 г), которое и до сих пор читать интересно и полезно. Я нашел его в Горном Институте. Меня попросили подождать профессора в его кабинете. Он был сердечник, форточки были открыты настежь, а на дворе зима. В комнате стоял собачий холод. Пришел энергичный, сухой и подтянутый, сурового и бравого вида мужчина, я представился, мы познакомились. Для начала он мне показал коллекцию памирских пород, которая была разложена на полке. Большинство образцов я узнал, мимоходом мы обсудили некоторые вопросы магматизма и метаморфизма ЮЗ Памира. Профессор порекомендовал почитать руководство по метаморфизму, написанное под его редакцией, я ему сообщил, что уже начал его не только читать, но и применять, тем более, что там было много материала по памирской петрологии.

Николаев проявил большую заинтересованность. Держал отчет дней 10, зато я получил его назад, испещренный многочисленными замечаниями и исправлениями, отчет был прочитан с карандашом в руке от корки до корки. К этому времени сюда в Ленинград подъехал Месхи, и Николаев пригласил нас с ним к себе домой. Беседа продолжалась в домашнем кабинете, потом пришла медицинская сестра делать профессору уколы, а нас отправили пить чай, потом беседа продолжалась, мы провели у Николаева в общей сложности 10 часов. И со стыдом узнали, что ему нездоровится, а мы надоедали со своими петрографическими проблемами. Да еще с таким уродливо толстым отчетом. Спасибо нашему дорогому учителю.

Весной мы защитили наш первый отчет Андербагской партии.

Новые задачи. В этом году мы должны изучить гранитоидные массивы Каракульской котловины и древние вулканиты Рангкульской котловины.

«Сама котловина оз. Кара-Куль своеобразно красива, это – дикая пустыня, посреди которой лежит громадное озеро темносинего, почти черного цвета. Котловина эта окружена со всех сторон громадными снежными хребтами».
Д.В. Наливкин, Изв. ИРГО, с 218.

Озеро живописали и другие путешественники. Но лучше всех описал Кара-Куль мой друг, известный географ Окмир Агаханянц в книге «Один памирский год» (1987): «Сверху озеро Кара-Куль было до неправдоподобия красиво… Ветер рябил воду, и огромная акватория была похожа на черный переливчатый муар с зеленоватыми разводами… За озером белели гребни Зулумарта, правее был виден сияющий массив пика Ленина, а совсем вправо от меня – купол пика Красных Командиров… Пейзаж какой-то неземной, тревожный… Вокруг высоченные гребни. И ледники… Котловина просторная, в поперечнике до 30 километров, и сверху видно, как по ней бродят столбы смерчей. Как привидения. А вокруг горная холодная пустыня. Свистит холодный сухой ветер. Губы сохнут. Высушенная ветром и опаленная свирепым ультрафиолетом горного солнца кожа лица саднит. Не курорт».

Каракульские граниты. Итак, перед нами оказалась обширная котловина, со всех сторон, окруженная горами, при этом на севере и западе они были внушительными, ведь там торчали такие пики, как Корумды, Фрунзе, а чуть за ними нависал над всем пейзажем купол пика Ленина. Все возвышенности внутри этой котловины были сложены гранитами, они же слагали высокий Сарыкольский хребет на востоке и весь западный берег Каракуля. Мы представились уже знакомым мне пограничникам, сняли в поселке помещение, поставили дополнительно рядом свои палатки – и база была готова. Решено было начать изучение гранитов с самого доступного массива, а им оказался Уртабузский массив. Мы подъезжали утром к нему на машине, вели свои маршруты, к вечеру нас забирали на базу, а на следующий день повторялось то же самое.

Потихоньку глаза у нас стали вылезать на лоб: эти граниты, что по форме, что по составу, что по изменениям во вмещающих породах пока не походили ни на один из массивов, которые нам довелось до этого видеть. Обычно считалось, что большинство гранитов образует тела, называемые батолитами – расширяющиеся на неизвестную глубину. Уртабузский гранитный массив напоминал по форме воронку (у такой воронки есть научное название – этмолит), вмещающие породы везде падали под массив. Считающиеся по составу более или менее однородными, граниты на самом деле были представлены по меньшей мере тремя фазами – порфировидными гранодиоритами, биотитовыми мелкозернистыми гранитами и жилами лейкократовых гранитов, аплитов и пегматитов. Да в порфировидных гранитах еще содержались многочисленные ксенолиты.

В северном контакте гранитного тела вдруг оказались гнейсовидные, рассланцованные граниты. Было такое впечатление, что гранитный массив внедрялся во вмещающие породы, и в то же самое время какая-то сила надвигала его в северном направлении, это-то и вызвало появление ориентированных, или директивных структур. Роговики, которые обычны во внешних контактах гранитов, и имеют довольно скудный минеральный состав, здесь изобиловали различными минералами, по которым можно было выделить роговики разных температур. Пока мы не облазали Уртабузски массив со всех сторон и не забрались на самый его верх, и речи не было торопиться к другим.

Два шторма на Каракуле. Ночевка под снегом. Остров. Погодка была в один из дней, прямо скажем, пасмурная, довольно хмурая, но само озеро было пока спокойным. Поэтому мы погрузили в лодку минимум снаряжения, даже палатки не стали брать, только тент, и отвалили от берега. Мы – это Стажило, Кириллов, Тарноруцкий, завхоз Эрика и я. Восточную половину озера преодолели безо всяких проблем. Прошли мыс далеко выдвинутого в озеро полуострова и направились к западному берегу. И тут стало задувать, откуда ни возьмись, набежала волна, которая становилась все круче и круче. Мотор стал давать перебои или, наоборот, выл, когда обнажался из воды. Берег оказался скалистым, пристать и выгрузиться здесь было невозможно, тем более, что волна уже разгулялась под берегом до 2 метров. Двинулись вдоль берега к северу, высматривая место поудобнее, но ничего подходящего не было видно. Волна стала бить лодку в лоб и заливать ее, а сидела она и так уже довольно низко. Я в своем ватнике переместился на нос и подставил под удары спину. И тут внезапно повалил снег. Наконец, кое-как приткнулись к берегу, но все равно он здесь был крутоват, да и камни были гладкие. Волна еще поддавала под днище лодки, не давая нормально вылезти из нашего утлого суденышка.

Наконец, выгрузились, вытащили свои пожитки, завели лодку между двух камней и стали устраиваться на ночлег. А что тут устраиваться, оставалось только залезть попарно в спальные мешки, а вторым мешком и тентом накрыться. За ночь нас совершенно завалило снегом, наверное, по полметра намело на всю команду! Выкарабкались, конечно, никаких чаев и супов, открыли банки сгущенки и превратившуюся в холодец тушенку и закусили этим с хлебушком. Пока завтракали, вдали на горе показались киики, и наш Длинный Карабин – Кандид развалился в снегу, положил винтовку на камень и выстрелил. Киик свалился, так что первой задачей было сходить за ним, отрядили на это двоих, а остальные разбрелись по обнажениям смотреть граниты Караджилгинского массива. Не очень-то много мы здесь высмотрели, приходилось долго подниматься к обнажениям. Выяснилось, что здесь нам не удастся определить форму гранитного массива. Надо было заезжать и заходить на массив с других сторон.

К середине дня и охотники, и маршрутчики собрались к лодке. Озеро совершенно успокоились, пологая плоская волна никакой опасности для нас не представляла. Погрузили всю добычу (граниты и мясо) и отвалили. Лодка погрузилась в воду чуть ли не вровень с бортами. Пришлось банкой черпать воду, тут каждый литр был нам во вред. Небо постепенно очистилось, начало припекать солнышко, мы уже почти миновали полуостров, и вдруг мотор наш зачихал и остановился. Пока моторист копался в моторе, все задремали (после фактически бессонной ночи). Но кайф продолжался недолго, решили высадиться и идти берегом до поселка, а моториста с одним гребцом оставить на судне, чтобы привести его в гавань. Так нагулялись, что только добрались до базы, все сразу повалились спать, и только к вечеру стали интересоваться едой. А гадкий мотор завелся, и наше судно пришло к берегу почти сразу же после нас.

1

Эта западная часть озера, кстати, весьма глубоководна, еще по измерениям Свена Гедина 78-231 м, в то время, как восточная – всего 13-19 м. Похоже, что западная часть озера заполняла какой-то каньон. Этот швед Свен Гедин путешествовал по Памиру в 1893-1897 г.г. Он прошел по Исфайраму из Алая в Дараут-Курган, потом прошел по Алайке до Бордобы, перешел перевал Кызыл-Арт и пришел в Мургаб (Пост Памирский), где комендант его капитан Зайцев приветствоал путешественника, предложив ему бокал шампанского. Из Мургаба Свен Гедин прошел в Китайский Памир и через район Музтаг-Ата – в Кашгар. Затем вернулся к этой гигантской горе, пытался ее штурмовать, дважды поднимался до высоты 6300 м, но холода и метели сметали его вниз. Гора была покорена только намного позже советскими и китайскими альпинистами под руководством Е. А. Белецкого.

Второй рейс на лодке мы сделали со Стасиком Тарноруцким на остров. Опять же, с утра ничего не предвещало непогоды, вода была гладкая, аквамаринового цвета, вдали все более темная. Дно было видно почти все время, что мы добирались до острова – такая вода была прозрачная. Мы совсем разомлели от этой благости, высадились на острове и стали его исхаживать. Надо сказать, что ничего здесь особенно интересного и не было, почти сплошь обнажались вмещающие породы и не такие интересные, как на Уртабузском массиве. Все же эта работа заняла довольно много времени. Стал подниматься необычный ветер, с юга. Обед мы, конечно, отложили, загрузились и взяли курс на поселок.

Как только миновали южный мыс острова, в лицо ударил тугой ветер. Сначала было терпимо, волна была пологая, хотя уже и довольно могучая, а ближе к поселку озеро мелело, и одновременно волна становилась все круче и круче, дошла опять до 2 м. Лодку, естественно стало заливать. Пришлось непрерывно откачивать воду, но каждый удар волны сводил всю работу на нет, и мы потихоньку погружались все ниже и ниже ватерлинии. Упаси Господь, остановится мотор! Слава Богу, мы прорвались за последние ряды волн и приткнулись к берегу, на котором уже стояли зрители, и оттуда неслись бодрые, приветственные крики. Закоченевшие, до нитки промокшие, мы высадились, народ помог выгрузить камни, и мы поплелись на нашу базу, а чтобы быстрее шли, нам сказали, что там уже наварили мяса и приготовили для мореплавателей бутылку, чего бы вы думали – рома, как для пиратов! Насколько уютнее было нам на нашей базе, какой замечательный был горячий козлиный бульон и какие здоровенные куски мяса, да и ром пошел совсем неплохо, почему его обычно ругают, непонятно!

На леднике Октябрьском. Мы сворачиваем с тракта и начинаем объезжать озеро с севера, потом втягиваемся в долину Караджилги. Дорога все время кособокая, проложена по основанию склона. Ниже спускать ее было нельзя: речка выносит массу тончайшего ила, в котором утонуть – раз плюнуть. Лагерь ставим в расширении долины, недалеко от языка ледника Октябрьского, тут же близко и устье реки Байгашки. Среди камней оставлены ящики с консервами недавней альпинистской экспедиции. Пробуем тушенку, сыр и масло в банках – все хорошее. Но наш «Длинный карабин» уже вылез из палатки с винтовкой. Нам кажется, что он просто целится в верх скалы, чтобы еще раз проверить прикладистость оружия. Но звучит оглушительный выстрел (это старинная немецкая винтовка и в самом деле с длиннейшим стволом), и со скалы начинает падать туша киика, как бы паря в воздухе. Киик разделан и, как всегда варится и жарится печенка с рисом, к вечеру мы накормлены и готовы к тяжелым маршрутам.

Я разгоняю ребят посмотреть гранитоиды Караджилгинского массива, а сам выбираю самый неприятный маршрут – по леднику Октябрьскому. Язык его завален моренами, километрами идешь по грязному и замусоренному обломками льду. Обнажений, естественно, никаких, только несколько жалких точек. Ледник очищается, в средней части по нему даже идти приятно. Он начинается почти с пика Ленина и длиннейшей рекой течет на юг. И все же на этом леднике все время какие-то неровности, поэтому к вечеру я так нагулялся, что еле притащил ноги в лагерь. Ребята основательно просмотрели тыловую сторону Караджилгинского массива (со стороны озера его трудно достать). Лучше всех управляется с наблюдениями и материалом и к тому же аккуратно картирует массивы Слава Кириллов, и я ему говорю, что каракульские граниты – твои, будешь их изучать и писать, оставь только мне Уртабузский массив, по которому я основательно полазал.

Байгашка. В последующие дни ребята драконят Караджилгинский массив и его обрамление, а я отправляюсь в длиннейший маршрут по Байгашке с надеждой найти и изучить пермские вулканогенные отложения. Иду по краю долины, временами поднимаясь по склонам и по скалам к хорошим обнажениям, чтобы заодно окинуть взглядом и перспективу. В разрезе долины маячат вершины Зулумартского хребта, среди них пик Фрунзе, на него нам обязательно надо попасть, там гранитоиды каракульского типа, но это единственный массив, где широко развита ранняя фаза – диориты. Где-то справа громоздится пик Ленина на Заалайском хребте. Словом, чувствуешь себя здесь пылинкой на камне, слезой на реснице, как цветисто говорят на Востоке горцы. Как только в унылых разрезах перми показываются вулканиты, я начинаю детально опробовать разрезы, никто тут еще не занимался петрографией и петрохимией вулканитов, съемщикам было некогда. Долина Байгашки уходит на запад, там перевал в Баляндкиик, голубую страну мечты моего детства…

С этого же лагеря я провел свои маршруты по Караарту, где изучал пермские вулканиты Баляндкиикского полукольцевого рифта (северная часть его была срезана Уйсуйским разломом и сдвинута в неизвестном направлении), посмотрел краем глаза граниты Караджилгинского массива, а потом зашел высоко в долину реки Сарыгун и изучил там вулканогенные, предположительно карбоновые разрезы. Занимался также Аксуйским гранитным массивом, а рядом с ним обнаружил и опробовал пермские шаровые лавы. С ума сойти можно было из-за пестроты и огромного количества комплексов, для которых совершенно необходимо было получить вначале хоть какие-то положительные сведения…

Маркансу. Из курортной, в общем, Байгашки переезжаем в Маркансу. Как только ее ни величали: и Долиной Смерти, и Долиной Смерчей, и Мертвой Водой. И в самом деле, смерчи уже крутят с середины дня, шатаются по долине, как пьяные. Да и смерть уже свое взяла: часто встречаются кости и рога архаров и кииков. Мы ставим лагерь вблизи спуска с перевала Кызыларт, недалеко от домика дормастера. Здесь единственная площадка со скудной травой и мутноватый ручей. Ничего не предвещает ненастья, но в первую же ночь просыпаемся от ошалелых ударов ветра, поднимается песчаный ураган, к нему добавляется снег (летом!) и в довершение грохочет гром. Ну, что ж, здравствуй, Маркансу! Утром я жестко приказываю укрепить растяжки палаток: у некоторых они провисли, а палатка в нашей партии должна гудеть от натяжки. Никто и не пытается бурчать: снег с песком на стороне занудливого начальника.

Я сходил в маршрут к китайской границе, нашел там вулканиты, которые в последующих маршрутах попросил изучить Славу и Кандида.

На леднике Уй-Су. А сам со Ступниковым пошел на ледник Уй-Су. На нем обнажается восточная часть гигантской полосы карбоновых вулканитов, на западе, в Дарвазе, они называются калайхумбской серией, а здесь – сауксайской свитой. Какая там свита, мощность этой толщи больше 2 км, это, конечно, тоже подразделение более крупного ранга – серия! Но никто и не думал замерить и опробовать разрез, придется это сделать нам и сопоставить состав вулканитов запада и востока огромной вулканической дуги.

Оставляю Сашу составлять разрез на левом берегу Уйсу, а сам поднимаюсь по языку, а потом по самому леднику. Постепенно прикидываю состав вулканогенного разреза, опробую вулканиты. Уже совершенно ясно, что по возрасту они близки дарвазским, а по составу абсолютно на них не похожи: здесь, на востоке, преобладают светлые породы, альбитофиры. Они могут быть исходного основного и кислого состава, это можно будет установить только позже, просматривая шлифы под микроскопом и результаты химических анализов пород. К тому же, здесь вулканиты уже выклиниваются, мощность их не такая, как в Сауксае (до 2500 м) и, тем более, в Дарвазе (до 7000 метров!).

К вечеру возвращаюсь к Ступникову, он мне тут же жалуется на то, что вокруг расхаживал барс. Старый разведчик на всякий случай сидит спиной к скале и разбирает свои образцы и записи. Черт его, этого барса занес сюда, в эту пустыню! Охота тут для него неплохая, но ведь здесь сравнительно низко! Начинаем переходить Уйсу. Утром это была сравнительно узкая и неторопливая речка, сейчас вода разлилась метров на 40-50. Мы, дурни, сняли трикони и пошли переходить речку босиком, чтобы добраться до лагеря с сухими ногами. Но течение оказалось сильным, и нас начало колотить перекатывающимися камнями. Выползли на берег, все ноги в крови, побитые. Надели носки, ботинки, пока притащились в лагерь, все прилипло. Тут же напоминаю ребятам, что бродить речки надо всегда в обуви.

Оставляю свою партию в Маркансу, а сам уезжаю в Мургаб, чтобы сдать отчет, и за продуктами и деньгами. Возвращаюсь через несколько дней, а в партии полнейший разгул: стоят тяжелые машины, лесовозы, повариха с шоферами сидят за бутылкой и чаями, поют под гитару, некоторые из наших тоже в этом участвуют. Немедленно разгоняю всю компанию, расстегнув кобуру револьвера, ору, что в партии секретные документы и всем снесу башки. Проверяю продукты и вижу, что исчезло полмешка сахару и пол-ящика масла. Немедленно вешаю растрату на повариху и наших участников сборища.

Вот какой я крутой! Но мне жгуче стыдно и обидно и
за себя, и за своих. Только угомонились, разошлись молча по палаткам, даю команду собирать лагерь. Безропотно собираются, виноватые, грузятся, мы снимаемся с места, выбираемся из Маркансу, промахиваем через Каракульскую котловину и останавливаемся на песчаном склоне долины Музкола, проникнув сюда через узкий каньон, засыпанный барханом песка. Заметаем следы веником, теперь никто не знает, где мы, и никакие рейсовики к нам не заедут повеселиться. Место для лагеря отменное, я фотографирую его с пригорка: песок, на нем палатки, на ровной площадке следы колес автомобиля.

1

Позже, когда старый памирец К. Н. Паффенгольц прислал мне книгу, а отдарить мне пока было нечем, я послал ему эту фотографию и панораму Ранг-Куля. Он работал на Каракуле, Федченко, наверняка ему было приятно вспомнить эти места...

Ранг-Куль. Отсидевшись на Музколе и изучив Восточно-Каракульский гранитоидный массив, мы переехали на Ранг-Куль, встали опять на северном берегу.

Я выхожу из палатки где-то около 6 часов утра. Все бессовестно храпят. Никто не знает, какая панорама открывается из нашего лагеря на берегу озера при взгляде к югу. Зеркало озера не потревожено ни единой морщиной, желтые низкие берега обрываются в него с нашей стороны, а с противоположной поднимаются крутым подножьем, на котором возвышаются сказочные золотистые бастионы скал Мата-Таш. Они отражаются в озерном зеркале и даже непонятно, какое изображение яснее, то, что вырисовывается на светлом утреннем небе, или опрокинутое в светлое зеркало озера.

Я снимаю эту панораму, и осенью получу за нее шикарную премию на выставке фотографий – серебряную, с эмалью пепельницу китайской работы. Из палатки выползает наш охотник и художник Кандид Стажило-Алексеев, начинает цокать языком, но уже поздно, никаких этюдов с утра, нас ждет немая вулканогенная толща, которая разлеглась полосой в 18 км, и непонятны как следует ни ее состав, ни ее структура.

Нас зовут на завтрак, и после него мы начинаем подниматься по пологому склону к месту выхода в озерную котловину реки Иши-Булак – реки, в которой сейчас нет ни капли воды. Смутно намеченные раньше закономерности подтверждаются: толща сложена в пологие складки, она не имеет такой устрашающей мощности, которую ей раньше приписывали. Грубо говоря, внизу она содержит измененные базальты, в середине - белые кислые альбитофиры, эти слои имеют мощность метров по 700 каждый, а вверху – тонкий пласт розовых щелочных пород – трахитов.

Возвращаемся к вечеру, вымотанные, обезвоженные, есть пока неохота, зато кружками пьем холодный кисель. Только утолили жажду, солнце зашло за скалы Мата-Таш, и Кандид буквально взвился, бросился в палатку за своими принадлежностями, ему некогда было даже схватить кисть, и он стал мазать открывшееся на той стороне озера диво просто шпателем, хватая им краску, сдирая лишнее, оставляя бугристые где-то скопления, которые, к удивлению, начинают светиться. Да и сама панорама наливается умопомрачительной палитрой: освещенная часть скал приобретает цвет тяжелого золота, в тени скалы краснеют и даже становятся черными. Подножье скал оказывается в тени, но освещается каким-то вторичным, рассеянным светом, наливается багровым свечением и сияет не плоско, а всем объемом. Озеро становится синим, а потом фиолетовым, тень от скал падает в темную воду и становится черной.

С отвалившимися челюстями мы следим за лихорадочной работой нашего художника. Прикусил свой язык даже язвительный Стасик. Картина готова, Стажило вдруг ухмыляется и отдает ее мне: «Ведь это ты открыл эту панораму, жалко отдавать, но так и быть, – бери!». Я хватаю этюд и уже никому никогда не отдам, только Клавдии, когда у нас наступит развод. С этого этюда Кандид позже сделает мне картину, опять же грубыми мазками, шпателем, записав поверх наш семейный холст «Медведей на отдыхе», которая всегда, до этих самых пор, со мной…

День рождения. Подходит мой день рождения, 26 лет. По этому поводу во фляге поставлена брага, фляга уже просто прыгает в пыли, и я строго-настрого запрещаю открывать ее. Мы переезжаем на мургабскую базу. И тут с Ак-Архара спускается Гольберг, жалеет о том, что не сможет побыть со мной, потому что срочно едет в Ош. Предлагает нашей партии подняться на месторождение и провести праздник там, воспользовавшись столовой. Вечер мы, конечно, проводим в здешней столовке с ее знаменитыми котлетами. Мало нам показалось мешанины из спирта и красного вина, я нарушил свой же запрет, для дорогого друга, налил 5-литровый чайник бушующей браги и мы продолжали бражничать. Я еще раз убедился, что Анатолий, презирающий зарядку и спорт, намного крепче меня, борца, впрочем, зарядку я тоже не люблю.

Утром просыпаюсь в тумане, рядом сидят Главный терапевт Республики Боб Брагинский и Главный судмедэксперт Республики Анатолий Глущенко (оба занимаются проблемами работы в высокогорье). Они обсуждают между собой вопрос о том, что «ему придется вводить». Имеется в виду вода. Я взмолился слабым голосом, попросил перебазировать меня на травку поближе к речке вместе с банкой молока, ведерочком воды и 10-килограммовым арбузом. И поклялся вылечиться простыми средствами. Сначала ничего не шло… Потом потихоньку начал пить воду, молоко и, наконец, стал лакомиться арбузом. Дефицит воды был такой, что никуда не пришлось бегать… К позднему вечеру я уже был в полном порядке.

Ак-Архар. Мы и в самом деле решили сняться с мургабской базы, неудобно устраивать здесь разгул на глазах. Мы забираемся на месторождение бора Ак-Архар. Площадка находится на высоте 4300, выработки и скважины идут до 5000. Вниз протянулся почти километровый шлейф осыпи с данбуритом, боровым минералом. Но об этом никто не должен ничего знать – месторождение наглухо закрыто, так как сырье – стратегическое. Но нам это и не не надо, нам нужна столовая.

В кухне повара наделали лепешек, пирогов и пирожков, котлет и прочей еды, в столовой накрыто, все свободные от смены люди пришли на праздник, гостям предложили водки и красного вина, а в углу стоит заветная фляга. Праздник прошел очень весело, с шутками, тостами, враньем и песнями. Не стали только пыль поднимать с плясками. Кто-то прознал про флягу, и местный народ немного к ней приложился. На такой высоте действие этого яда было еще сокрушительнее, чем в Мургабе. Все полегли, как на Куликовом поле. Утром к нашему зеленому холму с палаткой стал сползаться народ. Смена прошла вверх, но через час спустилась: все дрожит, работать не получается. Мы расстелили брезент, выставили остатки браги и нарезали спасительных арбузов. После завтрака я счел за лучшее убраться с месторождения: неровен час, вернется Анатолий и, хоть он и сам предложил такой вариант, за бесчинства и срыв работы мне не поздоровится.

Вновь со Стажилой на Кумачдаринском массиве со стороны Бартанга (Баджу-дара?). Бартанг с Дроновым. Партию я направил опять в Ванч, слишком много там оказалось непонятного.

А мы с Кандидом и Стасиком примкнули к стратиграфической партии В. И. Дронова, чтобы воспользоваться оказией поработать на Бартанге. Я даже сделал маршрут по триасово-юрским аспидным сланцам, нашел в них плиту, на которой четко отпечатался папоротник. Но этого еще мало: он был пронзен большим новообразованным кристаллом андалузита. Это был уникум, профессор Лепезин до сих пор не верит в это, а я в то время тоже не вполне понимал это и подарил образец специалисту-палеонтологу – Б. К. Кушлину. Но я старался походить здесь по вулканогенным породам Бартанга, опять же толком они петрографически были еще не изучены. А Дронов мучился с их неотчетливой стратиграфией, которая усугублялась труднодоступностью нужных разрезов. Хорошо, что он такой двужильный, добрался до всего. Позже я смотрел и анализировал в химлаборатории как свою, так и его коллекцию вулканитов.

Дальше мы двинулись на Баджу-дару. Сами переправились по дрожавшему мостику, а коней переводили вброд по этой небольшой, но бешеной речке, но, слава богу, без приключений. Зато получили их на подходе к кишлаку Баджу. Я провел одного легкого коня с поклажей по оврингу и остановился в промоине, которая обрывалась вниз, в речку 100-метровым обрывом. Самый рослый конь в караване звался «Солдат», его стал вести по оврингу Кушлин. И вдруг овринг затрещал и стал рушиться. Солдат оступился, а Кушлин сразу, по инструкции, отпустил повод. Конь на копытах поехал вниз и упал в промоину, пролетев в общей сложности метров 15. Он стоял внизу и мелко дрожал. Чудом не свалился в обрыв, где завывала речка. Я поднялся на другой овринг и увидел, что он совсем прогнил, пнул его ногой, и он обрушился. Так что мы оказались всем отрядом в ловушке. Быстро стемнело, не оставалось ничего, кроме как укладываться спать, прямо поперек тропы, потому что в промоине не было больше ровного места.

1

Утром послали Стасика в кишлак, оттуда пришла подмога, притащили несколько бревен, к середине дня наладили овринги. Отряд Дронова остановился в Баджу, а мы повернули в речку Ауйц-Дару, которая подходила к Кумачдаринскому массиву с юга. Авантюрист Стасик вызвался залезть на пик Вудор (6100 м), моя позиция была такая: не хрена нам там делать, есть дела поважнее, да и опасны горки выше 6000 м. Стасик на некоторое время надулся, но скоро это прошло.

1

В одной работе Б. П. Бархатова был рисунок дайки рядом с массивом диоритов, но тектонист на ней не бывал. Мы с Кандидом двинулись к дайке. Ледник шел вверх с крутизной 45о. Мы надели кошки и связались в связку. Лед, чем выше, все твердел и твердел. Я сказал Кандиду, что мы плохие альпинисты и можем снести друг друга, и предложил развязаться. Кандид ответил, что сам хотел предложить такой выход, да показалось ему это постыдным. Развязались и полезли дальше. Добрались до дайки, опробовали ее. Посидели, мокрые, отдохнули и начали спуск.

А он оказался намного сложнее, чем подъем. Наша собственная тяжесть и наши рюкзаки с камнями так и тащили нас вниз. Я предложил спускаться по краевой трещине ледника, но она была местами очень широкой, так что мы оба перебирались в ней вниз, растопырившись и упираясь ногами, как баба-яга в печке. Мокрые, на подгибающихся ногах спустились вниз, да еще надо было пройти несколько километров до нашего лагеря – одной палатки. Все наше добро мы затащили сюда на себе. В лагере скучал комендант – Стасик. Стасик опять рвался на пик Вудор (6100 м). Но нечего там делать и, рискуя испортить отношения со своим не в меру ретивым подчиненным, я еще раз категорически и окончательно запрещаю всякие восхождения.

На другой день мы с Кандидом стали подниматься на перевал Рошт-Жиркуталь (4850 м). Он с этой стороны пологий, так что мы легко поднялись. Слева была пологая седловина, а справа стена с каким-то подобием тропы – это просто полка, естественная и слегка подправленная людьми. Сначала пошли на седловину, но наверху, не видя ничего впереди, мне что-то стало не по себе, и я предложил повернуть к стене. По полке мы и выбрались на перевал, перешли вниз, на ригель, и тут у нас захватило дух: седловина представляла собой снеговой карниз, из-под него свисали гигантские 200-метровые сосульки, а дальше вниз, в Ванау почти отвесно уходили обрывы… Я попросил Кандида вернуться на перевал и сделал снимок: крохотная фигурка над обрывом и гигантскими сосульками. Потом занялись своими гранитоидами…

1

На следующий день мы отдыхали в лагере. Я нашел дайку, прорывающую красноцветные песчаники, на контакте они переходили в зеленые, так я опробовал этот профиль, а потом изучил химизм контактового взаимодействия. Эти дайки оказались эквивалентами бартангской вулканогенной толщи, что позволило предложить концепцию вулкано-плутонической формации В приложении к нашим комплексам она удачно связала бартангские вулканиты с дайками и альпийскими массивами диоритов и гранитоидов.

Чихох. На этом работа здесь была закончена, и мы с удовольствием посыпались вниз, где нас подобрала наша машина и отвезла в чихохский лагерь в долине Ванча. Прежние мои просьбы ребята выполнили. Слава нашел и опробовал вулканиты Арзахо, а Эдик закартировал и опробовал язгулемские граниты. Некоторое время здесь они занимались уточнениями геологии ванчских гранитов. Ступников на свой риск заказал мне у знаменитого усто (мастера) Чихоха клинок ножа, он был изогнут, как турецкий ятаган, мы как-то обсуждали форму клинка, и я высказал мечту когда-нибудь такой заиметь. Клинок был изготовлен из рессорной стали, был острым, как бритва. А были времена, когда Чихох славился своими ножами далеко за пределами Памира, они изготовлялись из металла, полученного в примитивных печах из местной руды. Потом в Сталинабаде Саша отникелировал клинок, сделал для него эбонитовую ручку, получился не нож, а картинка, музейный экспонат! В Чихохе также нам разрешили насшибать грецких орехов, все мы измазались в кислом соке зеленых ореховых оболочек и почернели. Но натрясли по целому мешку орехов на брата.

Мы возвратились в Ванч, где стали приводить в порядок свою коллекцию и готовиться к отъезду. Стажило сделал солнечный этюд руин какого-то глинобитного сарая, я крепился изо всех сил, не ныл и не клянчил, но художник, наконец, с кряхтением отдал этюд мне…

Отсюда я еще раз ухитрился заброситься в Джамак, осенью вода спала, и я спокойно по руслу крутой речки, правда, немилосердно вымокнув, пробрался до самого языка ледничка, получив полный разрез Джамакского массива, нашел первые его фазы – базиты и кварцевые монцониты, набрал коллекцию рапакиви, которая стала потом основой моего доклада на ВМО и серии статей в разных журналах, в том числе и в самих Записках Всесоюзного Минералогического общества.

Первые статьи о Памире. В этом году вышли из печати первые научные статьи о гранитоидах, базитах и ульрабазитах Памирского (Южно-Аличурского) хребта. Первая статья опубликована в Записках Таджикского отделения всесоюзного минералогического общества, в которое всех нас, по рекомендации Р. Б. Баратова, и приняли, так что мой стаж в этом благородном обществе уже 46 лет. Петрографы Управления геологии получили поддержку петрографов Института геологии АН Таджикистана – М. Х. Хамидова и Р. Б. Баратова, так что наша петрографическая жизнь постепенно налаживалась.

В этом году вышла книжка топографа О. Чистовского о памирской экспедиции 1945-1949 г.г. Я прочел эту захватывающую книгу и загорелся мечтой о маршруте по леднику Федченко, ведь все равно нам надо было посмотреть западное продолжение наших каракульских гранитов, внести ясность в гранитный вопрос, так как мало кто из петрографов посещал этот заоблачный глетчер.

V. 1960 г. Великий глетчер (Федченко)

Так что именно в этом году мы замахнулись ни много, ни мало – на ледник Федченко.

Если бы маршрут по леднику Федченко планировался зрелыми людьми, они бы тысячу раз подумали, прежде чем решиться на такое предприятие. С вершины сегодняшнего моего возраста вся та затея выглядит, безусловно, безумной. Начнем с того, что наши кони были просто не приспособлены для форсирования рек этого района. Правда, два из них были списанными из погранвойск, рослыми и длинноногими. Из них самым могучим был Косой, но, как вы сами понимаете, был крив на один глаз. Рыжий был конь просто загляденье, но выяснилось при первой же переправе, что он страдает головокружениями, за что, наверно, и был списан. Две других лошаденки были просто посмешищем: Сильва была малорослой, нервной лошадкой, часто спотыкалась, так как начинала беспорядочно сучить ногами, а Лорд вообще был большим аристократом, с изумлением воспринимал как всадника, так и самый безобидный вьюк, с кряхтением прогибался под ними, а в речке просто ложился в воду.

К тому же наш завхоз, бывший офицер, одетый строго, как писатель Николай Островский, и поэтому произведший на меня вначале весьма положительное впечатление, сразу же крепко нас подвел: получил 800 рублей аванса (довольно порядочная по тем временам сумма) и частично их пропил. Я был в ярости, сразу же пригрозил снести ему башку и, занимаясь все еще классической борьбой, вполне реально мог это сделать. Провинившийся попросил меня не предавать дело огласке и поклялся искупить свою ужасную вину. Я его немедленно отправил в Ош, на конебазу, подобрать для партии четырех по возможности рослых лошадей. Но получили мы то, что удалось получить.

А между тем, всего только год тому назад в книге о высокогорной топографической экспедиции 1945-1949 г.г. («В стране великих гор») О. Чистовский писал: «Это целая ледяная страна с огромными ледниками, таинственными перевалами, уходящими высоко в небо вершинами. Неохотно она отдает свои тайны, встречая смельчака ледопадами, трещинами, отвесными стенами. Здесь нет пищи, нет топлива. Здесь затаился один из величайших ледников мира – ледник Федченко». Даже если в этих словах и есть некоторое романтическое и эмоциональное преувеличение, все равно от них веет затаенной опасностью… Но приведенные в книге фотографии показали реальность этих перевалов, вершин, ледопадов, трещин и бешеных рек.

До Алтын-Мазара. Все в этом году начинается мрачновато. Во-первых, невероятно трудно было достать билеты на самолет. Отчет защитили 09.06., думали уехать 11.06., но ничего не вышло. Зачастую дорогу нам перебегали свои ребята. Во-вторых, после того, как мы получили билеты, началась нелетная погода, и мы смогли вылететь только 14.06. В-третьих, полет был очень тяжелым (второй рейс в 3 часа дня) нас немилосердно болтало от самого Сталинабада до Хорога. И так-то все держались еле-еле, а тут еще летевший с нами топограф стремительно наполнял один гигиенический пакет за другим, всем своим видом призывая последовать его примеру. Худенький, чертяка, и откуда только у него взялось все это?!

В Хороге вылезли, окрашенные преимущественно в белые, зеленые и синие цвета и в течение получаса апатично сидели и лежали на лавочках, которыми украсился Хорогский аэропорт. Все здесь по-прежнему, за исключением шикарного куста роз, появившегося на клумбе, да уже упомянутых лавочек. Да, еще: самолет мягкий, со столом и диваном, правительственный. Видимо, поступил на линию после того, как в Сталинабаде получил гражданство ИЛ-18.

Наконец, пришла машина, и нас отвезли на базу в Поршнев. Кажется, база потеряла свой лоск: всего была одна зимовка, а уже выбиты окна, грязновато и прочее. На базе разброд, начальства никого нет, каждый варится в собственном соку. Начали вариться и мы. Сходили на Ваню Кочубея, фильм вызывает разные чувства: веселье, гордость, злобу. Судьба Кочубея несравненно трагичнее, чем судьба Чапаева. Вспомнил я, как мальчишкой плакал, читая роман о Кочубее…

Второй день был посвящен болтанию по базе, затем поездке в Хорог и, наконец, преферансу. В Хороге я купил книжки о Робеспьере, Бернсе и о современной философии США. Ребята приобрели «Три товарища», «Жизнь на Миссисипи», «В стране дремучих трав», «Ому», «Желтую маску» Коллинза, так что у нас есть, что почитать. Хорог медленно изменяется к лучшему: больше асфальта, новых домов и т.д. Интенсивно застраивается левый берег.

Следующий день посвятили получению снаряжения, которое повергло нас в пучину непередаваемой грусти. Крысы съели матрацы. Какая-то сволочь заменила новые спальные мешки старыми и стащила пару триконей. Завбазой психанул и не разрешил нам брать списанные уже вещи, которые еще можно использовать. Колья от палаток почти все растащили. Из нового получили очень мало. А ведь мы собирались штурмовать ледник Федченко!

Однако, довольные и этим, загрузили все на машину и выехали в 3 часа дня. Остановились в Хороге, столовая закрыта, но нам отвалили по огромному шницелю, и мы съели их где-то во дворе около кухни. Двинулись дальше. Теперь тракт изобилует новыми капитальными мостами, но сама дорога далеко не блещет, а временами просто скверная. У Чартымского завала фотографировались, лезли, насколько позволяло благоразумие (именуемое трусостью) на висячий раскачивающийся мостик.

В Джиландах нас ждало разочарование. Там образовалось большое скопище машин, и в результате нам отказали в обеде в харчевне ПАТУ, ссылаясь на то, что не хватает и «своим». Как мы ни доказывали, что мы тоже не фашисты, ничего не вышло. В довершение всего, магазин оказался закрытым. Сердобольные шоферюги дали нам лепешку, от которой потом долго урчали и волновались наши бедные животы (лепешечка была кисловатой). Так, на Койтезекский перевал мы полезли с чувством легкого голода. Весь перевал прошли и дальше ехали почти до устья Гурумды ночью. Решили заночевать, но превеликая российская лень помешала нам развернуть мешки и нормально выспаться. Примерно часа через два, начисто окоченев, решили ехать дальше, и в 5 часов утра были в Мургабе. Как всегда, все комнаты заняты, но одну мы все-таки нашли, в ней и улеглись вповалку.

Следующий день получали недостающие вещи, потом бросили в Мургабе письма, взяли две бутылки портвейна (отвратнейшего, как оказалось позднее) и «Арктический мост» Казанцева, который, конечно, был утерян в дороге. До Акбайтала было ехать очень скучно, все время затяжной подъем, зато после него понеслись стрелой. Муз-Кол, как всегда в это время года, весь в наледях.

Кара-куль уже очистился ото льда и поражает удивительной игрой красок: ближе к берегу вода грязновато-коричневая, далее прибавляется зеленый оттенок, наконец, зеленый цвет начинает преобладать и на середине озера переходит в синий. Самая даль – иссиня-черная. Все это живет и ежесекундно изменяется от дуновения ветра, набежавшего облака, от наличия или отсутствия волн. Поселок Каракуль строится: появился новый магазин, где мы купили съестного, исходя из наших средств и поговорки «в рот тебе кило печенья!». Дальше мы снова попали в мрачные пески Уйбулака и Маркансу, но Пустыня Смерчей (или Долина Смерти, если это звучит ласковее) встретила нас сравнительно приветливо. За все время, пока ее проезжали, увидели всего 2-3 смерчишки, да и то издали. Может создаться порядочное мнение о Маркансу, как когда-то у Магеллана составилось неправильное мнение о Великом (Тихом?) Океане.

Перевал Кызыларт разбит вдребезги, красная глина искорежена, ручьи размывают дорогу, мост, наверное, будет строиться еще сто лет. Зато как приятно было вырваться на зеленые просторы Алайки! Теперь долину перечеркнула на все 30 километров отлично укатанная дамба, по которой груженая машина шла со скоростью 60 км/час. Но нам еще суждено было быть совершенно покоренными величием Алайской долины.

Переехав ее поперек, свернули налево. Думали, что едем в провинцию, дорога будет похожа на проселок, но жестоко ошиблись. Красная почва была плотно укатана, недавно здесь прошел грейдер. То и дело мы восклицали «вот это кусочек!». Кусочек – это когда машина сделает небольшой поворот, и перед вами вдруг откроется прямой, как стрела, отрезок дороги, уходящей по зеленой равнине и среди отлогих холмов к горизонту. Машина мчалась не хуже, чем по дамбе, а, может быть, и лучше.

Алайка – это невероятно красивое зрелище, однако, в зависимости от того, откуда ты едешь: со стороны Оша или с Памира. Если едешь от Оша, впечатление стирается оттого, что те же зеленые до самых вершин горы ты видишь и раньше, проезжая через Алайский хребет. Если едешь с Памира, Алайка поражает обилием зелени, мягкими, плавными очертаниями холмов и равниной, зеленой равниной, которая тянется на десятки километров в длину и ширину. Контраст между Алайкой и Памиром, где господствуют мертвые пространства, оживляемые лишь терескеном (имеется в виду Восточный Памир), где горы, кулисообразно заходящие одна за другую, мертвы и скорее похожи на декорации, где лежат наледи и настоящие пески пустынь с барханами, где очень редко встретишь живое существо – этот контраст поразителен. Но есть у Алайки такая принадлежность ее пейзажа, которая познается не из сравнения и контрастов, а просто сама по себе, абсолютно: это панорама Заалайского хребта.

Дорога на Дараут-Курган идет по правому борту долины, в центре ее. А иногда и ближе к нам текут красные воды реки, далее идут плоские зеленые террасы, переходят к югу в пологие зеленые холмы предгорий и, наконец, над ними вздымается громада Заалайского хребта. Огромная горная цепь темна снизу, выше выделяется снеговая линия, пятна снега сливаются в единое целое, и дальше высятся могучие, куполообразные, как пик Ленина, вершины. Хотя в цепи много и остроугольных вершин, сверкающих своими ледяными и снежными гранями. Сочетание зелени и мягких форм Алайки с мрачными у подножий и лучезарными у вершин гигантами Заалайского хребта составляет непередаваемую, неповторимую красоту ландшафта, по-видимому, своеобразного, отличного от других. Может быть, все это есть в Кунь-Луне, но не известно, насколько повторяется очарование, свойственное Алайке.

У моста через Кызыл-Су видели вышку, интересно, для каких целей ее поставили. Наверно, пора прощупать недра Алайки. Ведь к востоку она переходит в Куньлуньский предгорный прогиб, в котором найдены нефть и уголь, а на западе – в Таджикскую депрессию, которая перспективна на нефть и газ. Но эта структура сильно сжата между дугообразными структурами Памира и Алая.

От Сары-Таша до Дараут-Кургана около 100 км. У Дараута долина несколько сужается. Далее на запад ей предстоит перейти в мрачное ущелье, по которому с ревом несется красная вода Кызыл-Су. Там, после слияния с Муксу, образуется Сурхоб (что тоже означает «красная вода», только по-таджикски). Печать Алайки еще долго будет стоять на воде этой реки и не только этой, но и Вахша и далее до самого Аральского моря. В Дараут приехали ночью, поэтому не смогли его как следует рассмотреть. Наутро оказалось, что это большое поселение с большими домами, полным набором предприятий (магазины, пекарня и т.д.). Неповторимую прелесть придает поселку панорама Заалайского хребта. Белые громадины обычно в тучах. С утра здесь тихо, а к вечеру, вернее, после обеда, обычно с запада начинает дуть ветер. Даже деревья поселка согнуты и обращены кронами к востоку, указывая направление ветра. Еще одной достопримечательностью отличается Дараут: шикарным кумысом, по две кружки которого мы выпили в местной столовой.

К вечеру мы переехали по мосту через Кызыл-Су, переправились вброд на машине через Алтын-Дару и остановились в 20 км от Дараута у входа в ущелье, по которой идет тропа на Алтын-Мазар. Здесь ждал нас провинившийся завхоз. Но несколько палаток уже было поставлено, рядом паслись стреноженные кони, они выглядели неплохо, на первый взгляд. Завхоз изготовил для каждого геолога простенькие камчи с выжженными лупой надписями на рукоятках типа: «Боевому джигиту», «Отважному геологу», «Лучшему, лихому наезднику» и т.п. Это была, безусловно, прямолинейная лесть, но после хорошего обеда со стопочкой мы пришли в благодушное настроение и простили грешника. Он от стопки скромно отказался. В дальнейшем проявил себя усердным и исполнительным хозяйственником. 22.06.

Мы в Алтын-Мазаре, пришли сюда вчера вечером. С прежнего лагеря, который называется «Перевалка» – на нем переваливают грузы с машин на лошадей, идущие на метеостанцию Алтын-Мазара и на обсерваторию ледника Федченко. 28.06. отправили пробный караван в Алтын-Мазар. Ребята дошли в 6 часов вечера, наутро в 8 часов рабочие вышли назад и уже в 2 часа дня были на Перевалке. Ребята прислали успокоительную записку, что, мол, дошли нормально, дорога хорошая и т.д. У рабочих, Романа и Толика тоже толком ничего не узнали, кроме того, что к станции «спуск угу-гу-у, большой, вот так!». При этом ладони ставились под углом 60о, чему мы, по простоте душевной, просто не поверили. На следующий день загрузили четырех лошадей, взяли в руки кто фонарь, кто чайник с маслом, кто авоську и тронулись, не подозревая, какие тяжкие испытания обрушатся на наши головы. Дорога и в самом деле оказалась хорошей: плотная, ровная, широкая тропа, правда, с подъемами и спусками. Однако, длина ее оказалась изрядной, не менее 40-45 км. После середины пути ноги ныли, несомненно, было много мозолей, так оно и оказалось, у самых несчастных были растерты зады. Поражаюсь выносливости нашей поварихи – тети Маши: тут здоровые мужики еле выдержали, а она, хоть и имела жалкий вид, все же шла и дошла вместе со всеми.

Когда перешли плоский незаметный перевал Терс-Агар, идти стало чуть-чуть веселее. По тому, как в прорезе гор в виде римской пятерки виднелись горы, покрытые снегом, было ясно, что мы находимся выше снеговой линии и что долина Муксу, на дне которой расположен Алтын-Мазар, где-то глубоко внизу. Перед спуском вниз горизонт распахнулся пошире, и на синем небе, как вырезанные ножом, показались три снеговых пика, это были Музджилга, Шильбе и Сандал, но мы еще ничего не знали о Мазарских Альпах, стеной стоявших перед нами.

Но никто не подозревал всей трагикомичности нашего положения. Кончился пологий спуск, и перед нами открылась пропасть, как потом оказалось, глубиной 800 м. На дне ее, на зеленом конусе выноса виднелись игрушечные домики станции и кибитки поселка. Широченная серая долина Муксу принимала в себя не менее широкую долину Сель-Дары. Вдали зияла угрюмая щель Балянд-Киика. Из невидимых отсюда щелей несли свои воды Каинды – голубовато-серую и Сауксай – красную. Это был невообразимо дикий хоровод хребтов, пиков, пропастей, щелей, долин и рек…

Спуск после такого длинного марша был ужасен. 45 минут пришлось спускаться вприсядку, время от времени унимая дрожь в коленях. Это был рекорд, потому что мы почти бежали и пришли в 8 часов вечера. Остатки каравана вместе с вконец разбитой тетей Машей пришли уже потемну, в десятом часу. Усталость была огромной. Ничего не хотелось. Лица были воспалены. Мозоли отчаянно драли, все ноги ломило. Карим, начальник метеостанции, встретил нас приветливо. В жарко натопленной кухне на плите кипело какое-то варево, но есть не хотелось. Ребята, которые уже прошли испытание, посоветовали попросить у Карима кислого молока, что мы немедленно и сделали.

Это было настоящим откровением! Силы наши непомерно возросли сразу же после двух кружек волшебного напитка с сахаром. После этого уже появился некоторый интерес к тому, что варилось на плите. В казане оказалось мясо – Кандид, наш Длинный Карабин, убил козла! Несколько кусков мяса, лепешки, пара кружек чаю – и мы уже почувствовали себя сносно. Я не пошел в лагерь (он стоял в полукилометре от станции, на лугу, в кустах), а остался у Карима. Он дал мне раскладушку, спальный мешок, и я уснул, как убитый. Но сегодня проснулся рано, часов в 7. Сходил в лагерь, который спал богатырским сном. Я вернулся обратно и стал ожидать ребят: вчера мы уговорились делать пельмени, дать себе настоящий отдых прежде, чем что-то предпринимать…

Сауксай и Сель-Дара. 06.07. Провести наш караван на высокогорную обсерваторию Федченко взялся профессиональный проводник Киргизбек, здоровенный, спокойный парень, его столь же спокойный конь высился над нашими бедными животными наподобие боевого слона Востока. Мы собрались на Федченко совсем налегке: во-первых, только вдвоем с Кандидом, во-вторых, практически без снаряжения (спальные мешки, ледорубы, молотки, веревки, ботинки с триконями, кошки – и все). Рабочий Сангмамадов должен был вместе с Киргизбеком вернуть лошадей с ледника в Алтынмазар.

Вереница всадников подошла к берегу Сауксая, по внешнему виду река была не такой уж и страшной, но сразу же, как мы вступили в воду, нас стало тащить и сбивать с ног. Киргизбек направил своего коня немного вразрез по течению, наши лошадки терпеливо стали продвигаться за проводником, и мы благополучно выбрались на противоположный берег. Привели себя в порядок, прошли до реки Каинды и, шутя, перемахнули ее светлые воды. После этой переправы мне показалось, что и остальной путь у нас сложится легко, да не тут то было! Прежде всего, Киргизбек не стал углубляться в открывшееся слева ущелье бешеной реки Баляндкиик. Он направился туда, где вырывающаяся из-под ледника Федченко совершенно дикая река Сель – Дара разливалась по плоской широкой долине, но у реки было 7 рукавов! Каждый по 50-70 м шириной! И в каждом из них бурлила мрачная коричнево-серая масса: смесь воды, глины с песком и валунов, которые глухо клацали, перекатываясь под водой.

«Прислушайся! Сегодня ночью валуны на дне реки разговаривают между собой. Послушай их!..
И сколько бы ты ни сердился, вода от этого не спадет, и река не успокоится, как бы ты ни проклинал ее…
…у кого голос громче, у тебя или у реки? Ну, прикрикни на нее, может, ты ее и пристыдишь…
Человек так ничтожно мал во вздутом брюхе потока».
Редьярд Киплинг. В наводнение.

Если смотреть на ледник с левой, восточной стороны, валунно-галечная равнина упиралась в отполированную ледником отвесную стену, которая вверху терялась в облаках. Справа, над Сель-Дарой громоздились вершины Мазарских Альп. А в самом ледниковом языке образовался гигантский грот, из которого и вырывалась коричневая Сель-Дара. Я потом сравнил то, что мы увидели, с фото из книги О. Чистовского (отряд топографа Гамалеева у языка ледника Федченко) и обнаружил, что наш грот был намного грандиознее. Наверное, в наши времена как раз и усилилось сокращение и таяние ледника, в то время как толщина льда у языка пока еще была большой…

Переправа через первый же рукав показала всю серьезность момента: вода захлюпала у нас в седлах, про сапоги и говорить нечего. Лошади беспокоились, ноги у них затягивало и, наверно, било перекатывающимися под водой камнями. Так мы терпеливо переезжали одну протоку за другой. Перед последней спешились, проверили еще вьюки, седла (стремена здесь были противопоказаны – вдруг потащит!), подпруги, уздечки. Караван вошел в воду, до берега оставались считанные метры, и вдруг Сильва под Кандидом заплясала, затопталась на месте, видимо увязая в неустойчивом дне, и завалилась в воду.

Образовался водяной бугор, мы, беспомощно озираясь, ждали, что вот-вот из него вынырнет Кандид, но все оставалось без изменения. Мы сгрудились выше по течению, чтобы хоть немного сдержать напор потока, наконец, под водой зашевелились, вынырнул с вытаращенными глазами наш товарищ, а потом и предательская лошаденка. Орать было бесполезно – река издавала громоподобный рев, но Кандид и без нас поступил очень правильно – не отцепился от лошади, и вдвоем они выползли на берег, а за ними и мы. Немного прошли по берегу, нашли ровную площадку, Кандид стал снимать и выжимать свою одежду, переоделся в сравнительно сухое, мы тоже выливали ледяную воду из сапог и т.д. Решили немного здесь передохнуть.

После вынужденного привала наша кавалькада стала втягиваться в конечную морену ледника, вдоль его левого бока. Тропа была символической, по мокрой грязи и льду скользили валуны и остроугольные обломки, но лошади пошли на удивление очень спокойно. Через некоторое время тропа поднялась на язык ледника, но все равно здесь он был безобразно замусоренным обломками и грязью. Только после нескольких километров такого пути мы перешли на сравнительно чистый лед.

Теперь стало ясно, что мы не прогадали, потратив массу времени на перековку всех наших коней еще на перевалке. Ковали мы с Кандидом, и поразительно, что ни одна из лошадей не заехала нам копытом по… Теперь коняшки деловито цеплялись новенькими подковами за лед и довольно споро продвигались вперед. А между тем уже смеркалось. Справа открылся ледник Бивачный, он спускается с хребта Академии Наук почти прямо от пика Коммунизма. Впадая в глетчер Федченко, Бивачный весь растрескался, вздыбился огромными ледяными сераками, «кающимися». Получился какой-то ледяной кавардак, хаос.

Киргизбек сказал, что дальше нам не стоит идти, так как выше нет места для бивака, и показал единственное место, где можно было остановиться – так называемое «Убежище» – полосу земли под скалами прямо у впадения Бивачного в Федченко. Было у этого места и менее романтичное название – Черный Гроб. На той стороне ледника Бивачного высилась гора, которую попросту называли «Стамеска», у нее и в самом деле был такой вид. Мы скинули вьюки, расседлали коней, протерли их немного сухими тряпками, опять накинули на них седла (ночью будет прохладно) и позже задали понемногу овса. Потом занялись собой: развели маленький костерок, поставили чайник, расстелили брезент, бросили на него наши ватники и спальники – и лагерь был готов. Чай, хлеб, консервы, лепешки, сгущенка – не так уж и плохо! Уже в полной темноте завалились спать.

07.08.
Проснулись благодаря понуканиям Киргизбека, еще в темноте, да и вообще в Убежище солнце появится нескоро. У Кандида за ночь поднялась температура. По-хорошему, надо бы его было спускать в Алтын-Мазар, но он просто взбеленился и запротивился. Я его понимал: в кои-то веки мы попали на ледник Федченко, а тут спускаться, еле ступив на него ногой! Были бы поопытнее, непременно спустили бы его вниз, хорошо, что это простуда и реакция на ледяное купание, а вдруг воспаление легких?! В таком случае только немедленный спуск с высоты помогает избежать смертельной угрозы. Но Кандид форсил и бурчал на нас, просто отказывался даже обсуждать такие вещи.

Пока собрали лагерь, провозились с чайником, начало светать. Завьючились и двинулись вверх по глетчеру, старательно обходя место впадения ледника Бивачного в глетчер, так как спокойно миновать эту вздыбленную массу льда было просто невозможно. Дальше вверх лед был уже чистый, временами даже наши подкованные лошади начинали скользить и беспокоиться. Иногда Киргизбек командовал спешиться (сам, наверное, так и въехал бы на станцию верхом, а с нами боялся, чтобы мы, неопытные, что-нибудь не начудили на леднике). Временами мы уже и сами соображали, что лучше надо бы идти пешком, ведя лошадей в поводу.

Некоторые трещиноватые места ледника пересекали поодиночке, аккуратно ведя каждого коня под надзором хотя бы двух людей. Часто путь становился извилистым: Киргизбек вел нас между зияющими трещинами, в которые так и тянуло заглянуть, а не надо бы… Все же мы пару раз удовлетворили свое любопытство, бросали вниз льдины, они клацали и звенели о борта трещин, звук замирал где-то глубоко внизу, но никогда не раздавался окончательный удар падения льдины на дно трещины. Они казались бездонными, хотя здесь были не глубже толщины ледника – 400 м!

В некоторых местах мы переходили на бугристую и каменистую морену, по ней идти было трудно, зато надежно. По большей части ледник был все еще покрыт снегом, а что там под снегом, не хотелось и думать…

Наконец, мы подошли к выпуклому снеговому возвышению, Киргизбек сказал, что это называется ригель. Ригель – это вообще-то, немецкое слово, строительный термин, обозначает поперечину, несущую конструкцию. А здесь – это возвышение коренных пород в русле ледника, правда, полностью с этой, северной стороны, затянутое льдом и заваленное снегом. Сама толщина льда глетчера здесь около километра, а ширина ледяной реки чуть выше станции доходит до 5 км! С ригеля вскоре просто посыпались зимовщики обсерватории, знакомились с нами, стали развьючивать лошадей, так как все грузы придется затаскивать на ригель, на котором стоит обсерватория, на себе. Киргизбек уже не стал подниматься в обсерваторию, сегодня, по его режиму, он должен был вернуться с караваном в Убежище. Через некоторое время мы распрощались, и Киргизбек с караваном и с нашим нашим рабочим Сангмамадовым начали спускаться по леднику.

А мы стали подниматься на ригель, а это несколько сот метров по глубокому снегу. Некоторые сделали по два маршрута, чтобы поднять на станцию все грузы. На станции нас встретили приветливо. Нам был предложен обед: борщ, картошка с тушенкой и замечательный компот, и по самодельной, очень вкусной лепешке. Потом накормили антибиотиками Кандида: зимовщики были серьезно озабочены его состоянием, ведь высота здесь 4220 м над уровнем моря. После этого нас познакомили с внешним видом и интерьером станции. Внешне она выглядела оригинально: приземистая, обтекаемая, вся металлическая. Мы даже залезли на крышу, дурачились там и сделали памятные снимки.

1

1

1

На некотором удалении стоят метеорологические приборы. Сейчас добираться до них не составляет труда, но во время зимних метелей, наверно, не просто. Внутри обсерватории кажется тесновато. Маленькие кубрики с койками в два этажа, тесная кухня, кают-компания со столом и узкой полкой книг у одной из стен, рубка связиста. Но нам показалось здесь очень уютно, а ребята на станции были просто блеск! Мы очень быстро сдружились. Нам показали также лари с продуктами, больше всего мы заинтересовались громадным ларем с сухофруктами, всем разрешалось в любое время залезать сюда и ими лакомиться. Вечером – чай и компот с оладушками, просто диво! После длинного дня народ разошелся по кубрикам и завалился спать.

08.07.
Стажило был безусловно болен, и никакой речи не могло идти об участии его в маршрутах по леднику, мы тут с ног сбились, пичкая его антибиотиками, упаси господь, начнется воспаление легких… В маршрут со мной назначили большого шутника Назарова.

Первый маршрут по леднику Федченко проходил по его правому борту напротив обсерватории, от осадкомера вниз по леднику. Сначала я зарисовал открывающийся с ригеля правый борт глетчера. До сих пор этот рисунок мне самому нравится: снизу под гранитный массив подходили темные вмещающие породы, дальше к северу обнажалась подошва гранитного массива, но не резкая; в нижней части массива плавало множество ксенолитов, которые подчеркивали пологий контакт. Похоже, гранитный массив ледника Федченко представлял собой огромный пласт, впрочем, как и большинство гранитных массивов Каракульской котловины, которые мы уже досконально изучили в прошлом году.

Мы с Назаровым спустились с ригеля, связались веревкой и стали пересекать ледник. Назаров был обут буднично, в кирзовые содатские сапоги, я был в ботинках с триконями, в рюкзаке имел на всякий случай кошки. Бежать по насту было замечательно, неясно было только, где тут под нами трещины… Сначала я задумал завернуть к леднику Наливкина, впадающему в глетчер справа. Но в месте впадения образовался такой хаос торосов, трещин и нагромождений сгруженных в это место льда, снега и морен, что мы благоразумно от этого отказались. Между ледником Наливкина и осадкомером располагался висячий ледник, стекающий вниз с вершины с отметкой 6023.6 м. На него тоже не было смысла карабкаться в лоб. Поэтому мы вышли прямо на осадкомер, установленный на скале напротив станции.

Назаров мимоходом снял показание, я пока изучал первое обнажение. Здесь обнажались вмещающие сланцы. Затем мы двинулись вниз по леднику. В 800 м к северу все еще шли те же самые сланцы, но в верхней части склона уже давно были граниты. Через 300 м по ходу маршрута сланцы оказались сильно смятыми и просто испещренными многочисленными жилами, прожилками и линзами кварц-полевошпатового состава. В 700 м к северу мы вышли на контакт сланцев и гранитов. Эндоконтакт гранитного массива представлял собой зону, насыщенную громадными ксенолитами вмещающих сланцев, простирания которых подчеркивали пологий характер контакта. Дальше 600 м мы шли уже по гранитному массиву. Граниты были, безусловно, каракульского типа. Поэтому некоторые прежние сравнения гранитов Федченко с альпийскими гранитами ледника Витковского в верхней части глетчера были явно несостоятельными.

Я так подробно описываю простой, в сущности, гранитный массив потому, что сам появился здесь почти через 30 лет после первого геолога, пришедшего на ледник Федченко (это был К. Н. Паффенгольц, с которым я недавно познакомился заочно: он прислал мне книгу, а я отдарил его фотографиями Каракуля и нашего лагеря в песках Музкола). И почему-то уверен, что следующий петрограф появится здесь нескоро (сейчас, когда я пишу эти строки, прошло уже 45 лет, так никто пока за это время и не удосужился опять там появиться).

Еще 1.5 км мы шли уже по гранитам, это были крупнозернистые биотитовые граниты, отвечающие третьей фазе каракульского гранитного комплекса. В конце маршрута в гранитах обозначилась слабая гнейсовиднось (такая же наблюдалась в контактовых зонах Уртабузского массива гранитов на Кара-Куле).

Назаров намекнул мне, что ледник постепенно раскисает сверху, и неплохо было бы нам вернуться на обсерваторию, что через несколько часов мы и сделали. Ведь и в самом деле, тут количество уже переходит в качество: при метровом снеге речь шла о глубине снега, а при двух метрах проваливающегося неизвестно куда промокшего снега – уже о глубине духа. Я себя не очень-то уютно чувствовал, а Назарову все было непочем.

По дороге вымокли, снег сверху раскис, там, где обнажился лед, текли беспорядочные ручьи. Почавкали мы и в грязи раскисших сверху морен. Не хватало еще нам свалиться в трещину. Мы с удовольствием перевели дух, когда перебрались через глетчер и очутились под ригелем. Развязали нашу веревку и поперли вверх (а там метров 250-300), и скоро уже были на родной станции, где нас встретили зимовщики и Стажило. На всякий случай, за нами все время наблюдали в бинокль. Дежурный, он же кок, сразу предложил по кружке компота и по свежевыпеченной лепешке, а потом всем просигналили на обед. Я повинился перед зимовщиками, что мало того, что мы свалились им, как снег на голову, да еще и таскаем их по своим маршрутам, на что начальник сказал, что неплохо немного всем нам растрясти жирок, накопившийся от сидения на станции. И все равно надо было взглянуть на осадкомер. Все мы остались довольными первым днем маршрутов.

09.07. Я сегодня дежурный: встал в 5 утра, вытащил старое тесто, на нем подмесил еще, раскатал лепешки и поставил их подняться. Потом поставил чайник, набрал в ларе сухофруктов и поставил вариться компот, начистил картошки и поставил ее жариться. В 6 поднялись зимовщики и сходу приступили к своей работе. С трудом удалось найти момент, когда всех можно собрать за столом. После завтрака я оказался относительно свободным и начал копаться в библиотеке. Тут было множество раритетов 30-ых годов, и не только художественная литература, но, например, и такая редкость, как «Геология» Ога. Я выбрал себе книжку Левандовского о Робеспьере, этого писателя в последнее время что-то не печатали.

Стажило чувствует себя сносно, хотя температура у него повышенная и временами он жалуется на вялость. Мы его пичкаем антибиотиками.

10.07. Маршруты по левобережью Федченко ниже станции должны были соединить уже сделанные наблюдения в общую картину. Сначала я вышел на Ледник Военных топографов и обнаружил там примерно ту же картину, что и на правобережье глетчера. Следующий книзу за ним меньший ледник оказался намного интереснее для петрографа. По обоим бортам его обнажались крупнозернистые биотитовые граниты с жилами лейкократовых гранитов, пегматитов и аплитов. В биотитовых гранитах все еще находится множество ксенолитов, т.е. мы здесь по-прежнему находимся в эндоконтактовой зона массива. Плотные, черные, тяжелые породы содержат много слюды – это кристаллические сланцы, а, возможно, и вулканиты, все станет ясно только в камералке после просмотра шлифов.

11.07. Приходилось сделать немалый холостой ход по вчерашнему маршруту, чтобы добраться до новых обнажений. Дальше в массиве уже преобладали граниты, но все же мне казалось, что здесь имеется некое тектоническое нарушение, так как в гранитах проходила бурая зона, в которой часто встречались жилы с баритом, кварц-карбонатные и сидеритовые жилы и мелкие прожилки. Дальше, ниже, граниты стали компактнее, приобрели равномерную серую окраску, а потом, еще ниже, стали вновь буроватыми. Контакт крутой, широтный, падает к северу, как и на противоположном борту глетчера. Я был доволен маршрутом, убедился в пластообразной форме гранитного массива, опробовал все разновидности гранитов и жильных пород и вернулся на станцию.

12.07. Маршрут по ригелю, на котором расположена обсерватория, был намного приятнее путешествий по леднику, но и неизмеримо скучнее. Крайний юг ригеля – это обрыв, с которого видны необозримые просторы глетчера. Справа начинается пологий подъем, за которым, я знаю, прячется гигантский ледопад Кашалаяк, обрывающийся в сторону ледника Географического общества, который я видел в маршруте со стороны Ванча. А в геологическом смысле он не очень интересен – здесь обнажаются зеленые сланцы, ближе к станции идет их переслаивание с черными сланцами, на северо-востоке черные сланцы преобладают. Сланцы прорваны кварцевыми, кварц-полевошпатовыми и кварц- карбонат-гематитовыми жилами. Но все равно, это были очень важные результаты, так как контакт гранитного массива на имеющихся картах проведен по ригелю ошибочно, на самом деле он дальше к северу, а сланцы ригеля входят только в его экзоконтактовую зону. Сланцы, по сравнению с правым бортом глетчера, меняют простирание, гранитный массив тоже, так что, надо полагать, он согласный со структурой вмещающих пород.

Итак, выяснилось в этом коротком маршруте по ригелю, что гранитов здесь нет, а везде только вмещающие породы. Ну и что, нечего печалиться! Как потом писал мой друг Окмир: «Между прочим, строчка факта – это совсем неплохой результат» (Один памирский год). Зато я набрал образцов этих вмещающих пород, потом в Душанбе сделал шлифы, просмотрел их все под микроскопом, хоть и скучные это оказались сланцы: за все годы с приходом людей сюда никто еще не удосужился этого сделать. А это уже новизна, которой обычно хронически не хватает. Но только не на Памире: здесь не соскучишься, новизна за каждым камнем!

День, 13.07, камералили, сложили коллекцию, все упаковали, заодно передохнули. Я сделал несколько снимков Федченко, но погода была неясная, ледяная река терялась внизу в тумане. Снял также скипетровидную вершину над обсерваторией, то ли это пик Комакадемии, то ли пик Военных топографов. Пофотографировались также еще на крыше обсерватории – я, стриженый недавно наголо, с пистолетом на боку, в кругу моих веселых друзей-зимовщиков, на парадном северном крыльце станции, вход отсюда на станцию закрыт, а есть только два входа с южной стороны. Много дурачились, приготовили хороший обед.

На другой день, 14.07., мы устроили на обсерватории большое совещание. Обсуждали, как спускаться с глетчера. Зимовщики сказали: «Как, как, да как обычно, вниз!». Но Кандид у нас еще не полностью отошел от купания в Сель-Даре, ему, безусловно, психологически трудно было решиться войти в эту речку дважды. Но он не показал вида. И все же предложил другой вариант: спуск по ледопаду Кашалаяк на ледник Географического общества и дальше спуск по Ванчу до ванчской базы. Я возразил: он очень ослаблен болезнью, а там необходимо будет идти в связке, в кошках и с ледовыми крючьями, да и маршрут спуска совершенно незнакомый, но по имеющимся сведениям, просто ужасный: 1.5 км ледяной стены и хаоса ледопада. Вдвоем, такой малочисленной группой, опасно. Поэтому я предложил держаться вместе и спускаться прежним путем. Тем более, что караван все равно придет сюда за нами. Я думал, что караван придет сегодня, но зимовщики сказали, что маловероятно. Придет завтра утром, чтобы нам спуститься с ригеля, тем временем лошади передохнут, и в тот же день спуститься до Убежища. Ночевка для лошадей на леднике на этой высоте была, конечно, нежелательной.

15.07. Утром на леднике появилась вереница всадников. Вася сказал, что люди сюда подниматься не будут, слишком тяжело, а спустимся все мы. Груз, который доставил Киргизбек, зимовщики постепенно перетаскают на станцию сами. Так мы и сделали. Простились с обсерваторией, спустились с ригеля. Кроме Сангмамадова, от нас еще пришел и своевольник Тарноруцкий, я-то не хотел лишнего риска, но он уж очень хотел побывать на глетчере Федченко! Что делать!

Киргизбек рассказал, что провел караван без особых проблем. Немногословен был и Стасик Тарноруцкий, но глазенки у него слегка бегали, вижу, что-то не договаривает. Только наш рабочий Сангмамадов сказал правду: «Ой, товарищ начальник, я жи от страх плачиль, у меня 6 детей, чуть не обо…рал со страх, такой бешений река!».

Последний мой маршрут по глетчеру проходил параллельно со спуском с обсерватории по леднику Федченко до Убежища. В середине спуска я зафиксировал две визуальные точки 22 и 23: правый борт и левый борт глетчера. Ниже мы уже приближались к северному контакту гранитного массива. В одном обнажении я осмотрел послойно-инъекционные мелкозернистые биотитовые и лейкократовые граниты с тенденцией к гнейсовидности и образованию пегматоидных обособлений с мусковитом. Граниты приобретают розоватый цвет, а были до этого по всему почти массиву серые. Последняя моя точка наблюдения – в 0.5 км от Убежища: здесь я опробовал жилы лейкократовых гранитов с пегматоидными обособлениями в гранитизированных эффузивах. Дальше я уже двигался в контактовой зоне массива и, наконец, отметил последнюю гранитоидную жилу.

Стамеска. Возникли большие затруднения с наблюдениями вблизи ледника Бивачного. На пик Стамеску лезть просто не было времени, но косвенные наблюдения внизу заставили меня насторожиться: гранитоиды здесь пошли совершенно непохожие на граниты массива Федченко. Зато их сразу узнал Стажило: он их видел на правобережье Ванча, там они входят в состав Дарвазского гранитоидного массива. На меридиане ледника Федченко на прежних картах был показан изгиб того же самого массива, что и на правобережье глетчера, т.е. предполагалось, что к западу продолжается один и тот же массив гранитоидов каракульского типа. Но теперь мы задумались, похоже, что с этого места, возможно, начинается новый гранитный массив, а не изгиб массива Федченко, так и оказалось на продолжении этого массива в Ванче: это уже были плагиограниты, аналогичные связанным с баляндкиикскими гипербазитами и гранитизированными диоритами. Окончательно этот вопрос был решен Кандидом позже, при сравнении гранитоидов Дарвазского массива и гранитоидов ледника Федченко.

Я возился у подножья Стамески довольно долго и, когда в сумерках спустился вниз, лагерь был уже установлен, а еда готова.

16.07. мы покинули Убежище. Я отобрал у Кандида сволочную лошаденку Сильву и отдал ему своего красавца Рыжего, Сангмамадову отдали Косого, а самый крутой из нас Тарноруцкий должен был ехать на субтильном Лорде, который, впрочем, за эти несколько дней наел заметные бока и стал спокойней и трудолюбивее. Прошли по гладкому льду глетчера благополучно, заглядывали в некоторые трещины, а что толку, – глубина там могла быть 0.5 км и больше, ничего не видно и не слышно. В некоторые трещины втекали поверхностные ручьи и целые речки и бесследно исчезали в этих ледяных прорвах… Миновали нижнюю часть по гладкому льду, потом зарылись в морену на спуске с языка, она уже была вся грязная, текла по льду.

Сель-Дара. Пришли на берег Сель-Дары, и тут мне стало не по себе: вся долина до гладких скал противоположного берега была заполнена ревущей водой, а это метров 600. Все прежние 7 проток слились в одно грозное рычащее чудовище. Я посмотрел на Стажило: он разыгрывал из себя индейца, ни один мускул на лице не дрогнул. Посмотрел на Тарноруцкого, и тот отвел свои глазенки. Сангмамадов вцепился в поводья спасительного гиганта Косого. Киргизбек сказал, чтобы мы пока отдохнули, а он съездит на разведку брода. К моему удивлению, он стал продвигаться наискосок против течения, но потом я понял, что он вообще идет зигзагами, по одному ему известному маршруту. Продвигался в коричневато-серой массе воды, становясь то ниже, то выше ростом вместе с лошадью, потом фигура стала быстро уменьшаться в размерах. Превратился в малозаметную точку, переправился, вышел на берег и некоторое время отдыхал, а потом тем же порядком отправился в обратный путь.

Я подумал, как же будем переправляться, если даже переживать за Киргизбека было тяжело и страшно?! Он выбрался на берег, и тут я увидел, как бледнеет Киргизбек: лицо его было серым, но я – то знал, что оно каленое, обожженное, чуть ли не черное. Но он сказал, что ничего пока страшного не заметил, предупредил только, что нужно двигаться цепочкой, след в след. И расставил наших коней так: сразу за ним Лорд со Стасиком, потом Сильва со мной, потом Рыжий с Кандидом, последним – самый сильный Косой с Сангмамадовым. Я удивился, что пока еще было сравнительно неглубоко. Даже там, где должна быть первая протока, было ненамного глубже. Я понял, что, разлившись по всей долине, Сель-Дара сравняла берега этих проток, и дно оказалось более или менее плоским, а вода не такой уж глубокой. Конечно, ближе к середине реки нас стало прилично захлестывать, но лошадки трудились и вереницей шли за слоноподобным конем Киргизбека. Черт с ними, с сапогами и штанами, лишь бы все прошло нормально… Только заметно подмокнув, мы выбрались на берег, отдыхать и унимать дрожь людей и лошадей не стали, а сразу двинулись к Каинды. Эту прозрачную речку мы перемахнули, не останавливаясь, сходу, хотя и намокли в ней почти так же основательно.

Сауксай неприятно поразил меня своим горбом – так, вздыбившись, вырывалась из узкой щели рыжая вода. Но деваться некуда, да и за рекой нас ждал Алтын-Мазар с его скромными удобствами цивилизации. Так что мы дружно полезли в воду за Киргизбеком и без приключений выбрались на берег. Еще немного, и мы были дома: Киргизбек на метеостанции, а мы в своем комарином лагере среди травы и зарослей кустарника.

В свое время А. П. Федченко прошел по Фанским горам и Ягнобу (Гиссарский и Туркестанский хребты), а после соединения этих зребтов с Алайским прошел через него, вышел в Алайскую долину и открыл пик Кауфмана (ныне пик Ленина). Но потом, всего 29 лет отроду, погиб на склонах Монблана. Его товарищ по МГУ В. Ф. Ошанин дал имя своего друга открытому им гигантскому памирскому глетчеру.

Путешествие наше по леднику Федченко позже возбудило интерес и к другим памирским ледникам. По оценкам Д. В. Наливкина (из ИРГО), Аличур-Гунтский ледник имел длину более 200 верст. Перевалы Койтезека он считал местом прежнего, уже исчезнувшего ледникового щита. Музкольский ледник имел в длину 40 верст. И даже Акбайтальский – 25 верст. Хингоуский – 70 верст. Да возьмем хотя бы долину Ванча, ведь она троговая, а длина ее 100 км, таким прежде и был ванчский ледник. Ледник подножий, Алайский имел длину 100 верст и ширину 10 верст (а вся Алайка 30х200 км, т.е. ледник занимал треть всей этой обширной долины по ширине и половину по длине). Теперь от этих ледяных гигантов не осталось ни льдинки, а только долины с корытообразными боками, так называемые троги. Я прочел позже книжку Забирова об оледенении Памира: кажется, от этих холодных ледяных пространств на самом деле отдавало жаром, стоило только вспомнить путешествие по леднику Федченко. Поистине:

«На ледниках сияет Свет
Иных планет…»
Андрей Юшков. Струны сердца.

В ледниках нашел я счастье, в ледниках,
Где вершины в снежном насте, в облаках…
Храмы гор там гордо реют
И в молитвах пламенеют –
В тех лучах, что рождены в иных мирах!..
Андрей Юшков. Струны сердца.

Позже в дневнике 1997 года я писал: «Образ ледника, к которому часто обращается Сент-Экзюпери, для наших гор и нашей жизни имеет непосредственное значение.
« Не хочу вместо ледника – лужи...» ( Цитадель, с. 452). Ясно, что речь идет о ценности общего, великого, единого, сложного – и смене его частностью, дробностью, мелким. Ледник для Азии – это жизнь. И вместо ледника лужа – это означает вместо жизни – смерть. На самом деле ледник живет несколько жизней. Сначала это ледник во всем величии. Затем растет его конечная морена и с ревом несется начинающаяся река – как ледник Федченко и Сель-Дара. А потом остаются стокилометровые троговые долины, сначала с реками, потом с озерами, лужами и, наконец, в безмолвии замирают сухие троги. Променять величие на ничтожество, великое на мелочь, общее на частность, картину на дробность (мазка) – это всегда потеря. И если, в общем, все это имеет отвлеченный философский смысл, для Средней Азии проблема ледника жизненна, животрепещуща, как актуальна она для художника, занятого поисками единства в калейдоскопе отдельных мазков – картины.

Каинды. 19.07. Переправа в разгар лета через Сауксай – это уже не то, что было всего две недели тому назад. В это время полевого сезона река с грохотом вырывалась из узкой щели, красновато-коричневая вода стояла на стрежне высоким горбом, свиваясь в жгут, который всем своим видом источал опасность.

Наш проводник, известный охотник и барсолов Гульмамад стал впереди нашей кавалькады (конь у него был долговязый и жилистый, тоже, правда, уже списанный с заставы) и повел ее в реку. Спокойно за ним прошел только Косой со Славкой Кирилловым, старым, битым памирцем в седле. У моего Рыжего от мчащейся воды закружилась голова, его сбило и понесло, никакие понукания не могли его повернуть наискосок по течению. Четыре раза нас сбивало и сносило на 20 - 30 метров, мы выкарабкивались на берег и снова лезли в реку.

Наконец, Рыжий вцепился копытами в дно, стал мало - помалу продвигаться вперед, на стрежне, естественно, меня захлестнуло водой по пояс, но конь чудом удержался и, наконец, мы выбрались на противоположный берег. Сильва под долговязым Кандидом устроила вначале дьявольскую пляску у берега, потом скачками стала продвигаться в середину реки. Тяжелый всадник вдавил ее в дно, так что, немного погодя, они тоже вылезли на берег. Лорд под старым кадровиком Сашей Ступниковым сначала уперся, как осел, всеми четырьмя копытами в галечник, а потом норовил завалиться в воду, но старый фронтовик безжалостно хлестал его нагайкой, Лорд двинулся вперед и чудом перешел реку.

Гульмамад вернулся, перевел за собой порожних лошадей, посадил на Косого нашу повариху тетю Машу, на других коней Тарноруцкого, рабочего Сангмамадова и нашего завхоза. Себе за спину посадил киргизского мальчишку из Алтын-Мазара, которого мы взяли с собой. Он интересен был тем, что охотился на кииков на солонцах с ножом: когда козлы просто дурели от соли, он прыгал на выбранное им животное и вонзал в него свой острый, как бритва, нож – ну, феномен!

Я обреченно наблюдал за переправой, не имея никакой возможности чем-нибудь в этой ситуации помочь. Но кавалькада на удивление благополучно перебрела Сауксай.

И тут вдруг Гульмамад подал в отставку, – у него разболелся живот, – видно, сильно переживал за нас, сегодняшняя переправа оказалась пострашнее ловли барсов. Он подробно объяснил нам, как найти его летовку, она стояла прямо на тропе, на середине склона долины Каинды. Но перед этим надо было одолеть перевал Зарасак из долины Сауксая в эту самую долину Каинды. Что делать, распрощались, и мы самостоятельно двинулись вперед, уже пешим порядком, так как лошадям было довольно и вьюков, которые у нас в отряде имелись. Переползли перевал Зарасак, тропа хорошая, постепенно она стала еще ровнее, вышла на середину правого борта долины Каинды и почти на одном уровне высоты пошла вверх по реке. Здесь травы, они еще гуще стали около летовки Гульмамада, которую и искать не надо было: она стояла прямо на тропе.

На сегодня довольно с нас было приключений, и мы стали располагаться на ночевку, тем более, что уже стало и смеркаться. Несмотря на волнительный день, устроились мы совсем неплохо, хотя палатку установили только для поварихи. Она, кстати быстро релаксировалась и напекла нам замечательных оладий, не считая приготовленного вместе с завхозом супа и картошки. Так что ужин оказался очень даже неплохим. Остальные ковбои расположились на большом брезенте в своих спальных мешках.

Только улеглись, внизу в березняках около Каинды раздалось громоподобное рычание барса. Лошади присели и прижали уши, а Лорд затрясся мелкой дрожью. Там, внизу, Гульмамад обычно ставил свои капканы и ловушки. Несколько раз рыкал барс, но потом замолк. Лошадки волновались и долго не могли успокоиться, хотя и предельно устали за этот трудный для всех день.

Наконец, народ отошел ко сну. А мне что-то не спалось, я лежал и таращился на небо. Несмотря на темноту в ущелье, небо было еще сравнительно светлым, как и верхние части окружающих хребтов.

И вдруг я увидел в узком разрезе ущелья вверху блестящий огромный шар, абсолютно правильной формы, сверкающий, как никелированный или как полированный алюминий. Шар стремительно и бесшумно пролетел с юга на север, я не успел как следует даже сообразить все это, челюсть у меня так и осталась отвисшей. Тем более, что через некоторое время с севера на гораздо большей высоте к югу пронеслась эскадрилья практически невидимых самолетов, которые оставили за собой белые полосы выбросов, они, впрочем, быстро растаяли.

Это отвлекло меня от главного явления: я вдруг подумал, уж не началась ли война. Но все спокойно сопели в своих мешках, лошади уже успокоились, барс тоже, наверно, залег внизу в березняках, так что и я постепенно успокоился и заснул.

Когда я позже начинал рассказывать об этом явлении, народ поглядывал на меня скептически. Многие сразу начинали говорить об американских зондах. А то мы не видали этих зондов: тусклых, бесформенных, медленно дрейфовавших по ветру, многие их видели уже упавшими на ледниках и скалах. Никакой это был не зонд, а сверкающий, отполированный металлический шар, бесшумно двигавшийся с непостижимо большой скоростью…

Зато как приятно мне было позже вычитать у Николая Константиновича Рёриха в его дневниках «Алтай – Гималаи» о таком же явлении, которое он наблюдал на границе Тибета и Гималаев, абсолютно похожее! Он его интерпретировал, как указание на существование особого мира Шамбалы, который является посредником между Космосом и человечеством Земли. Да уж, это не прозаический американский шпионский зонд! Их тогда, в двадцатых годах, еще не было. А все-таки, что это такое?!

Впервые на Баляндкиике. 20.07 пробудились спозаранок, завтрак уже был готов, так что мы сразу после него принялись за сборы. Задача была такая: с четырьмя конями Кириллов, Ступников, Тарноруцкий, Стажило, мальчишка и я должны были пройти перевал Каинды (5100 м), спуститься в Балянд-Киик и изучить там одноименный массив габбро-плагиогранитной формации, а также гранитоиды пика Фрунзе (диориты и граниты каракульского типа). Все остальные должны были оставаться на летовке Гульмамада и ждать нашего возвращения. Здесь дополнительно еще установили одну палатку и двинулись в путь.

Пока тропа была широкой и ровной, мы ехали верхом в свое удовольствие, меняясь местами в колонне, не мешала даже подвьючка спальников, некоторого снаряжения, палатки и продуктов. Коняшки все же прядали ушами и немного беспокоились, наверно, барс разгуливал где-то внизу в своих владениях. Но чем выше мы забирались, тем спокойнее становились лошади. Тропа вдруг вошла в скалистый участок, всем пришлось спешиться. А дальше и вовсе она спустилась к реке и вдруг потерялась. На самом деле она проявилась на другом берегу, значит, здесь был брод. Мы благополучно переехали речку на лошадях, а дальше до самых верховий переходили с берега на берег наверно 10-12 раз. Переправы были не обременительны для нас, да и лошадки чувствовали себя неплохо. Выше тропа сошла с русла реки и стала подниматься на перевал. Тропа здесь уже была затертой лавинами и полуосыпавшейся. Мы спешились и повели лошадей в поводу. Пока подъем проходил без проблем, хотя и был крутоват. На подходах к перевалу появился снег, которого становилось все больше и больше, наконец, он совершенно закрыл склон, и мы потеряли тропу, но уже видна была седловина перевала, и мы вместе с конями зигзагами постепенно поднялись на перевал.

На перевале стоял тур в стороне от седловины. Я осмотрел его и нашел в консервной банке записку. В ней было выспренне написано о «прохождении» перевала: «Совершили прохождение перевала Каинды такого-то числа мы, команда Грузии в составе», и дальше следовали довольно известные грузинские фамилии.

Я вспомнил всю грузинскую команду, которую встретил раньше в Джиландах, все выглядели как князья, ехали из Оша на двух такси, но в шоферской столовке Джиландов хлебали суп с черным мясом кутаса, правда, напитки у них были какие-то изысканные и разные лакомства на закуску. Познакомились со мной, я представился геологом ПГРЭ, но они тут же обо мне забыли и расхвастались о своих памирских приключениях и альпинистских достижениях. Занимались они, кажется, вопросами проходимости перевалов и дорог Памира. Кто поручал и почему именно этой команде, было неясно. Смахивало это на самодеятельность и мелкий шпионаж или на простую похвальбу.

Пока лошади и люди отдыхали, я тоже написал записку: «Мы совершили прохождение перевала Каинды», далее следовал список людей (Буданов, Стажило-Алексеев, Кириллов, Ступников, Тарноруцкий, Аскер), а потом лошадей (Косой, Рыжий, Сильва и Лорд), и еще для веселья я нарисовал нахального поросенка в тельняшке и бескозырке. Свою записку положил в банку, а грузинскую записку снял для подтверждения нашего «прохождения», каких (с лошадьми) уже давно, а, возможно, и никогда здесь не бывало. На Балянд-Киик заходили обычно с юга, через высокий, но плоский перевал Тахта-Корум.

Чуть передохнув, начали спуск, сначала он шел по сравнительно гладкому склону, а потом тропа вошла в узкое ущелье, мы потеряли обзор, и только через некоторое время нашли ровную площадку для лагеря. Дело в том, что прошли уже километров 35, а уже вечерело. На западе был виден край плато, за которым был Балянд-Киик. Но чтобы попасть на это плато, надо было перейти речку. Сегодня это сделать было уже трудно, так что мы с легкой совестью стали устраиваться на ночлег.

Утром 21.07. завьючились, прошли остаток спуска и вышли на край обрывистой долины речки, которая отгораживала от нас плато. С трудом спустились по крутой тропе, перебрели речку и стали подниматься на плато, изрядно намучились, так как тропа во многих местах уже обрушилась. Зато на равнине был сплошной кайф: широкая тропа, ровно, хороший обзор, можно было сворачивать даже с тропы идти без дороги, так было ровно. Подошли к западному обрыву плато, внизу открылось ущелье Балянд-Киика, тропа круто, но с пологими участками змеилась вниз. Спустились, вышли на первую террасу над рекой, но она оказалась пустынной и довольно пыльной, спустились с нее к реке, нашли травянитую площадку, развьючили и стреножили коней и стали устанавливать лагерь, всего одну 6-местную палатку.

И вот я очутился в стране голубой мечты моего детства. Надо сказать, что реальный Балянд-Киик оказался не очень похожим на тот заброшенный в скалах, ледниках и ущельях мир, который в свое время описал Г. Тушкан. Да и кишлака здесь никогда не было, пастухи обходились летовками и юртами. Река оказалась довольно бурной, но в среднем течении проходила в широкой долине и только ниже нашего лагеря вгрызалась в хребет, чтобы вырваться к Сель-Даре. Кверху долина суживалась и неглубоким ущельем выходила к перевалу Тахта-Корум.

Задачей нашей было быстро изучить габбро-плагиогранитную формацию, так называемый Балянд-Киикский массив и диориты гранитоидного массива пика Фрунзе. Дело в том, что диориты в массивах каракульских гранитоидов встречались обычно в виде ксенолитов, а здесь слагали значительную часть массива. Но первые же маршруты показали, что нам придется здесь задержаться на более длительный срок. Слишком длинные были подходы и превышения, на чистый маршрутный ход оставалось всегда мало времени.

22.07. Сегодня маршруты распределили так: Стажило с Тарноруцким должны были подняться к пику Фрунзе с севера, заодно поохотиться на козлов. Раньше здесь бродили тысячные стада, а сейчас, когда люди отсюда ушли, оказалось, что и киики тоже исчезли, а должны были бы расплодиться на свободе. Мы еще ни одного козла не видели. Кириллов отправился вверх по Балянд-Киику. Ступников остался в лагере, а я стал подниматься по речке Чугкуртой, правому притоку Балянд-Киика. Мне удалось пересечь весь массив габбро, а также посмотреть вмещающие сланцы и мраморизованные известняки перми, в которых залегал массив. Габбро были разнообразные, плагиогранитов встретить не удалось, но некоторые разновидности габбро были заметно светлее, напоминали диориты. В габбро встречались участки ультраосновных пород. В некоторых местах массива, но вроде уже за его пределами, встречались своеобразные ороговикованные, а может и кремнистые породы. В таком случае, массив представлял собой практически полную триаду, напоминающую классические офиолитовые комплексы, которые считались фрагментами разрезов океанического дна.

Стажило увидел только пару козлов на недосягаемой высоте. С большими трудами в этом маршруте ребятам удалось подобраться к подножию пика Фрунзе и опробовать преобладающие здесь в массиве граниты. Кириллов наблюдал более широкое поле габбро и вмещающие породы. Картина, словом, для нас прояснялась. Но ходить здесь тяжеловато.

23.07. я торчал в лагере, занимался лошадьми, хозяйством, ребята с разных сторон подбирались к пику Фрунзе. Лазать по этой горе было трудно, некоторые детали строения массива можно было установить только визуально, издалека. Но его ведь вообще никто пока не изучал.

24.07. я забрался в верховья реки Зап. Караджилга, правого притока Балянд-Киика и очутился около языка ледника, у западной оконечности массива пика Фрунзе. Здесь обнажались только исключительно граниты. Визуально контакт на правобережье реки казался согласным с вмещающими сланцами и известняками (такой контакт называется конформным), но изобиловал многочисленными апофизами и жилами, которые внедрялись в черные кристаллические сланцы, т.е. на самом деле имел несогласный, секущий характер. В краевой части массива было много ксенолитов кристаллических сланцев, которые своей удлиненной формой и сланцеватостью подчеркивали общую конформность контакта и направление его плоскости. Удалось разыскать и более светлые, лейкократовые граниты, а также жильные породы. Словом, массив содержал фазы диоритов, порфировидных гранитов, лейкократовых гранитов и жильный комплекс. Набрал образцов, спускаться оказалось непросто, приплелся в лагерь уже в сумерках.

Голод: пропавшая лепешка и гороховая баланда. 25.07. Надежды на везучесть нашего охотника не оправдались, и перед нами встал вопрос о нехватке продовольствия. Сегодня случился неприятный инцидент. Разбирая стопу наших лепешек, я вдруг обнаружил, что одной не хватает. Вечером я провел собрание, сказал, что какой-то козел съел лепешку сверх нормы. Мужики понурили головы. Я размышлял: Славка Кириллов, вечно худой и голодный, любитель пожрать, неужели он? Да нет, старше нас, битый памирец, благороден и интеллигентен, несмотря на то, что тянул лямку в кварцевой экспедиции. Ступников? Фронтовик, оперативник, утащить у товарища? Невозможно! Стажило, Кожаный Чулок, Длинный Карабин, Соколиный Глаз, дворянский вид, надежнейший друг? Да никогда! Тарноруцкий, хулиганистый и жесткий, но вместе с тем начитанный и интеллигентный и надежный товарищ? Маловероятно! Я сам не брал, лучше сдохну! Мой спич был коротким. «Никого не хочу подозревать, тяжелое это дело. Но ситуация у нас неважная. Поэтому лепешки буду хранить у себя под задом, под спальником и выдавать по норме. Придется их есть такими, раз уж нет терпежу!». Народ безмолвствовал, виноватый, но я чувствовал себя деспотом и мракобесом…

Последние дни мы провели на гороховой болтушке: утром выпивали по кружке желтого пойла с куском лепешки и отправлялись в свои маршруты. Еще у нас было немного риса, но не хотелось его есть без тушенки. Вечером гоняли чаи, все с тем же куском лепешки.

26.07. На левый берег Балянд-Киика мне никого не хотелось пускать, решил попробовать пройти туда сам, но на коне. Для переправы выбрал Лорда, так как другим коням посильнее придется тащить через перевал наши камни, пусть отдохнут, а Лорда все равно сильно не нагрузишь. При первых же метрах переправы на левый берег Балянд-Киика Лорд у меня привычно завалился в воду, пришлось слезть с седла и отходить его, как следует, нагайкой, впрочем, как вы помните, вполне бутафорской, во всяком случае, щадящей и совершенно безопасной для лошади. А, между тем, нас обоих уже довольно сильно тащила река. Я снова взгромоздился на коня, вода бурлила, естественно, поверх седла, но Лорд, надо отдать ему должное, поднялся, и мы в полном одиночестве завершили переправу, некому даже было подбодрить нас, так как наши товарищи тоже были в маршрутах или остались в лагере.

Я стреножил нашего аристократа, оставил его попастись на зеленой лужайке, а сам стал подниматься по левому притоку Балянд-Киика. Посмотрел здесь черные известковистые сланцы и белые жилковатые мраморизованные известняки, в которых залегал наш массив. Он здесь сначала был сложен рассланцованными зелеными породами, а потом диоритами, в значительной степени окварцованными. Настоящих плагиогранитов и ультраосновных пород найти в этом маршруте не удалось, но их обнаружили ребята в других пунктах, так что все главные разновидности пород этого плохо изученного ранее массива нами уже были опробованы.

27.07. Нагулявшись по скалам и накупавшись вчера в бешеной речке, я сегодня остался на лагере. Пересчитал лепешки, подкинул на руке мешочек с рисом, посмотрел мешочек с гороховой мукой и с некоторым беспокойством подумал, как мы, такие ослабленные, полезем на перевал. Обвинил себя за легкомысленную надежду на умопомрачительную охоту. Вся эта топонимика, вроде Мин-Теке (Тысяча козлов), Билянд-Киик (Много козлов) сыграла с нами дурацкую шутку. Козлов здесь как не бывало! К тому же Кандиду некогда было охотиться, каждый маршрутчик был на учете и при деле. А, таская в маршруте длинную немецкую винтовку просто так, киика не добудешь…

28.07. Этот день мы потратили на камералку и сборы в обратную дорогу. Камней набралось порядочно, мы прикинули, как их распределить по вьюкам и по каким лошадям. Вечером побаловались чайком и улеглись спать.

Два моих трофея. 29.07. поднялись чуть свет, после чая с последней лепешкой на всех быстро завьючились, вылезли на первую террасу и начали затяжной подъем на плато. На нем шли, фактически отдыхая, перешли речку и втянулись в ущелье. Я шел немного впереди на всякий случай с винтовкой, ребята вели лошадей. И вдруг краем глаза увидел, что слева с обрыва вниз смотрит коза. Я завозился, чтобы лечь за камень, но стрелять вверх было неудобно. Коза тут же смылась. Подошли ребята, я сказал, чтобы шли дальше, а я все-таки вылезу на обрыв, посмотрю, куда делись козы. Пока я на него карабкался, прошло немало времени. Вылез и увидел на дальнем склоне, в полукилометре стадо кииков, сбившихся в почти незаметное пятно. В сердцах, от досады выстрелил в их сторону просто так, навскидку, и собрался уже спускаться в ущелье. Но потом раздумал и решил сходить туда и посмотреть, а вдруг…

Подъем был некрутой, да силенок было мало. Подхожу и что же вижу? Лежит коза! Подошел, посмотрел – пуля попала ей в шею, наповал! Я завопил изо всех сил, ребята в это время уже выползли из ущелья на сравнительно отлогий склон. Скоро оттуда на лошади прискакал Аскер. Погрузили козу, не очень крупную, на лошадь и спустились к отряду. Быстро посовещались и решили здесь, почти под перевалом заночевать. Поставили палатку, начали возиться с мясом, быстро наладили костер и стали жарить печенку и одновременно варить остатки риса.

Я вылез из палатки и обомлел: чуть выше нас спокойно паслось стадо кииков под водительством огромного белого козла. Я схватил винтовку, закрыл глаза ладонью и стал приближаться к стаду, залег за камень, и тут обнаружилось, что в магазине кончились патроны. Я засигналил Стасику рукой, он подполз ко мне, потом вернулся в лагерь, притащил патроны. Я начал выцеливать, сопеть, в это время стадо заволновалось и двинулось вперед. Белого козла я сразу пропустил, прицелился во второго, тоже огромного, выстрелил и попал ему в крестец, но он на передних ногах стал быстро ковылять вниз. Пришлось бежать за ним с километр и потом пристрелить из револьвера. Погрузить его на лошадь сразу не удалось, она при каждой попытке это сделать шарахалась в сторону. Пришлось Аскеру освежевать его на месте, мясо сложить в мешок и ведро и таким образом тащить его в лагерь. Пока мы возились с этим делом, в лагере был уже готов казан печенки с рисом. Весь вечер мы кейфовали, и только сначала опасались обожраться после голодухи, но ничего с нами не случилось. Потом все завалились спать.

Стычка с Тарноруцким. 30.07. встали чуть свет, опять лакомились жареной печенкой, распивали чаи. Потом стали пересматривать вьюки, так как груза прибавилось, только козел весил наверняка килограммов 100. Наконец, завьючились и выступили. После такого питания моментально поднялись на перевал, не торопясь, спустились по крутизне, снега там уже почти совсем не осталось, вышли на ровную тропу и стали то и дело бродить через Каинды. Я вырвался вперед, намереваясь на часок обогнать караван, чтобы на летовке начали готовить обед. Смотрю, за мной увязался Стасик, таща бедную лошадь, основательно перегруженную. Я остановился и попросил Стасика идти помедленнее и снова ушел вперед почти бегом. Через некоторое время обернулся, а они опять торопятся за мной, вьюк уже скособочился от такого быстрого и беспорядочного движения. Я взорвался и заорал на Стасика, так что тот схватился за нож. «Я тебя и без ножа зарежу, попробуй только опять увязаться за мной!». До сих пор мы остаемся друзьями, но этот неприятный для обоих эпизод стоит между нами…

Тропа сузилась, я побежал быстрее, а Стасику с завьюченной лошадью стало идти намного труднее, и упрямец, наконец, отстал. 35 километров я промахнул и сам не заметил, как. Пришел на летовку, население меня встретило с энтузиазмом. Они соскучились, к тому же недавно на летовку пришел какой-то странный человек, обросший вековой бородой, в шортах, с устрашающе волосатыми ногами. Они со страхом оставили его ночевать, а завхоз деликатно держал все время за спиной топор. Потом мы выяснили, что это был одиночный ленинградский турист Юра, очень рисковый парень. Он обошел Сель-Дару через Балянд-Киик, но я до сих пор не могу сообразить, как он перебрел Сауксай! Позже он так и погиб где-то в области ледника Федченко, ему непременно хотелось его посетить.

Тетя Маша сразу поставила оладьи и замесила лепешки. А тут и все наши пришли на летовку Гульмамада. Теперь мы были все вместе, на комфортной летовке, у нас было полно мяса, и жизнь наша быстро налаживалась.

01.08. Этот день сделали днем отдыха, но я все же решил сбегать в маршрут по водоразделу Каинды-Сауксай. Вылез на перевал Зарасак, спустился до середины левого борта долины Сауксая и тут же обнаружил, что спуститься ниже в ущелье не удастся: скалы заросли травой и были сильно обводненными, скользкими. Я, видимо, налетел на сауксайскую свиту, она очень мощная, и здесь я убедился, что по всей доступной мне мощности обнажаются одни и теже рассланцованные эффузивы кислого состава, альбитофиры, пересеченные согласными телами гранофиров – белых мелкозернистых пород. Надо бы померить подобные разрезы в более доступных местах, например, от перевала Терсагар до Сауксая по правой стороне этого ущелья. Так, повисев на этом травянистом, мокром и скалистом склоне в разных местах, я убедился в постоянстве состава этой вулканогенной толщи и вернулся на летовку.

02.08. Сегодня мы поднялись и собрались очень рано, чтобы подойти к Сауксаю, когда вода в нем после ночи стоит (вернее, несется!) на минимальном уровне. И все равно, при переправе было несколько инцидентов. Как всегда, куролесила Сильва, все время сохранялась угроза, что она оступится в воде. Но Кандид придавил ее своей тяжестью, и они благополучно вылезли на берег. На Лорда погрузили самый легкий вьюк, посадили самого легкого всадника – нашего киргизского парнишку Аскера, они прошли почти всю реку, но перед самым выходом на берег Лорд оступился, и его понесло, мальчишка поплыл рядом с ним, вцепившись в гриву. Их тащило метров 200, после чего они благополучно вылезли на берег, но без вьюка. Унесло оберточную бумагу, спальники и вьюк со всякой мелочью. Что поделаешь, приходится примириться с потерей. У Рыжего подо мной слегка кружилась голова, нас малость протащило, но недалеко. Только Косой шел в воде как танк, надежно! Добрый конь!

03.08. я просмотрел разрезы Терсагара и правобережья Сауксая, заходил на них сверху, так как снизу было не пройти, выбрал разрез и передал его Ступникову для замеров и опробования.

04.08. все занимались камералкой, сборами и подготовкой к переходу на Перевалку.

05.08. специально съездили с Кандидом, чтобы посмотреть, можно ли пройти по Кызылсу и Муксу вниз и очень быстро убедились, что нельзя: овринги и тропы на первой речке были сорваны, так что нельзя было даже спуститься к Муксу, которая вообще являла собой дикое, захватывающее зрелище. Очень понятны поэтому были впечатления Я. С. Эдельштейна, опытного путешественника, спутника Н. Л. Корженевского в путешествии по Муксу в 1904 г: «…все-таки приходил в неподдельный восторг, когда с каждым поворотом открывались один другого обворожительнее ландшафты».

Поэтому мы наметили себе маршруты на пару дней вперед здесь, поблизости, в более приветливых местах.

06.08. я отправился в маршрут по левобережью Кызылсу, прошел вниз до устья, а потом стал подниматься по правобережью Муксу вверх. Левобережье Кызылсу здесь было сложено сильно рассланцованными зелеными афанитовыми (без вкрапленников) вулканитами. На правобережье Муксу, к южному крылу антиклинали эти эффузивы замещаются конгломератовидными вулканитами (скорее, агломератами, спекшимися в горячем состоянии), в которых и округлые облмки, и цементирующая их порода напоминают те же самые вулканиты, что и на Кызылсу. Все это принадлежит к широкой здесь полосе карбоновой сауксайской свиты.

08.08. Сегодня я иду в Дорадек, правый приток Муксу. Забрался на 2 километра от устья этой речки, где встретил светлосерые рассланцованные вулканиты кислого состава. В них развиваются белые зоны альбитизации, именно в таких породах содержатся здесь повышенные концентрации золота, которое в прошлые времена здесь добывалось. Ниже афанитовые породы сменяются разновидностями того же состава, но с порфировой структурой. В них встречаются зеленые эпидотизированные зоны, иногда с прожилками асбеста голубовато-зеленого цвета. Наверное, это своеобразные зоны минерализованных нарушений, в них же встречаются правильно образованные таблитчатые кристаллы альбита. Дальше вниз эти породы вновь сменяются афанитовыми вулканитами, а потом такие чередования слоев повторяются. В целом толща выглядит так: ее верхи сложены кислыми кварцевыми порфирами (альбитофирами), а в низах имеет место чередование кислых пород с более основными, но тоже сильно альбитизированными и эпидотизированными.

Кандид в это время изучал мелкие массивы диоритов в разрезах сауксайской свиты, тоже сильно альбитизированных и окварцованных. Вся толща вулканитов с включенными в них массивами интрузивных пород выглядит именно так, монотонно.

Похоже, на этом надо было ограничить работы здесь внизу.

09.08. подняли лагерь, завьючились, подняться на Терсагар было, конечно, трудно, зато было весело идти вниз к Перевалке, хотя и далеко (около 50 км). Пару дней передохнули на этой комфортной базе, договорились, чтобы нам всегда в 6 утра привозили бурдюк кумыса. Всадник с гиканьем налетал к лагерю, лихо бросал бурдюк из-под ноги на траву и уносился прочь, а мы с утра до вечера занимались кумысолечением. Полезно, и довольно крепкая вещь!

Бросок в Ош за машиной. Переполох в экспедиции из-за пропажи целой партии! 12.08. отправили отряд в ущелье Мин–Теке (местные киргизы произносили это название «Мын-Теке», так оно и вошло в название триасовой вулканогенной свиты). Кандид с Кирилловым проделали там очень хорошую работу. Сидеть и ждать машину на Перевалке было бесполезно, поэтому я решил добираться до Оша на перекладных, и оттуда уже дать радиограмму в экспедицию с требованием машины. И в тот же день двинулся в Дараут-Курган, там нашел попутку и ночью уже был на базе в Оше. Вся база вскочила со своих кроватей, оказывается, мы уже давно объявлены в розыск, который возглавлял замнач экспедиции по хозделам. «Да ты знаешь, что скоро с меня за вас снимут голову?!». Я ответствовал в том духе, что завтра надо дать радиограмму, что партия найдена, за это можно и премию отхватить. Так он и поступил, назавтра устроили торжественный прием по этому поводу в «Шайбе», в парке.

А мне было передано требование начальства немедленно явиться в Поршнев. Немедленно-то, немедленно, да не было машин, пару дней мы ожидали подходящей оказии, потому что я могу ехать и на попутках, а замначу по хозяйству это не к лицу. А он должен был сопровождать меня до самой базы, хотя я и уверял его, что теперь уже никуда не убегу. К тому же я требовал машину для переброски партии, но такой машины тоже пока не было, а главное, со мной, наверно, хотели разобраться сначала в Поршневе…

Поездка в Поршнев. Вот таким образом, с почетным эскортом, да еще на комфортном джипе я и отправился на разборку к начальству. С начальниками вообще очень хорошо ездить: везде вас встретят, предложат обед, скромную бутылочку, на худой конец, крепкий чай со всякими лакомствами, убедят, что уже поздно и оставят на ночлег. На рейсовых попутках мы пролетали от Оша до Хорога за одни сутки, а здесь ехали неторопливо, замнач по ходу поездки решал хозяйственные дела. Заехали на конебазу, я мимоходом намекнул, как мы намучились с низкорослыми лошадьми, и сказал, что поставлю этот вопрос перед начальником экспедиции, на что замнач сказал, что я его уже поставил перед ним, и этого достаточно, а то получится, что я ябедничаю, а это непристойно для памирского геолога.

На Мургабской базе тоже было довольно много нерешенных для него вопросов, так что я опять же там отдыхал, хотя все время сверлила мысль, что сезон-то уходит!

27.08. В Поршневе. 5 выговоров. Приехали в Поршнев, а начальник ПГРЭ Ракит Хасанов в отъезде. Вместо него шумно распоряжался на базе Мироныч. Меня сразу же погнали в баню, там был довольно крепкий пар и замечательный душ, шутник Сеня Глатер, наш взрывник, приборист и мастер на все руки, сделал его так, что он внезапно включался и сверху и снизу и бил довольно сильно, почти как душ Шарко. Затем Мироныч распорядился подать мне в пустой столовой обед и налил стакан. После обеда он меня спросил, какого хрена я где-то исчез и знаю ли, что мне наверняка влепят 5 выговоров. «А почему пять, а не три или, скажем, десять?». «А потому, что по закону и по правилам». И Мироныч элементарно разъяснил мне, когда, за что и почему.

Появился главбух Андрей Минович (по-простонародному, Миныч), я у него попросил аванс рублей 400, он сказал: «Вот, бери сто и отвяжись, тут и без тебя тошно!». Я стал допытываться, в чем дело. Оказывается, выходил срок получения денег из банка, а Ракита с его подписью не было здесь. Я сразу же предложил выход из положения, который хочу сохранить в секрете. Начальство второго уровня засомневалось и захмыкало, но потом решило проверить все на деле. Меня взяли в Хорог в качестве охранника.

На удивление, операция в банке прошла без сучка и задоринки, мы получили мешок денег и возвратились в экспедицию. Главбух Миныч сказал, что если мне что понадобится, сразу чтобы шел к нему, и к ужину выставил магарыч. Через пару дней вернулся начальник, не повышая голоса и не спрашивая никаких отчетов, сделал мне дисциплинарный втык, а наутро следующего дня показал мне приказы о пяти выговорах: за отсутствие связи, за непредставление отчетности за 3 месяца, за нарушения финансовой дисциплины. Кстати, когда узнал, как был разрешен банковский кризис, вызвал нас всех на ковер и всем мошенникам пригрозил открутить головы.

Потом сменил гнев на милость и предложил мне перебраться из общежития базы к нему на квартиру с садом. Он ждал приезда с Восточного Памира Главного судмедэксперта республики Анатолия Глущенко и Главного терапевта Боба Брагинского, уже хорошо мне знакомых по Мургабу. Они и в этом году участвовали в медицинской экспедиции на Памире, которая выясняла особенности работ в высокогорье. Затем Ракит подробно расспросил меня обо всех событиях за прошедшее время сезона, временами крутил головой и порывался еще раз меня взгреть за безрассудность, но все более или менее обошлось.

Приехали наши друзья, после небольшого отдыха мы вышли в сад и засели за вечерний преферанс, который постепенно превратился в ночной. В роднике стоял ящик коньяка, водки и вина, но на удивление, джентльмены только пообедали, а пить вообще не стали. В саду на приколе прогуливалась коза, я и не предполагал, что это гуляет будущий плов в честь моего дня рождения. В этот день мирно отошли ко сну, кто в помещении, а кто прямо в саду на раскладушках.

Утром 27.08. Ракит за завтраком поздравил меня с днем рождения, к нему присоединились наши друзья, а потом они все сели и уехали в город, но меня с собой не взяли, а оставили отдыхать в одиночестве. Через несколько часов компания возвратилась из Хорога, и мне торжественно подарили гармошку, у Боба в руках находился также ударный инструмент, что-то среднее между бубном и пионерским барабаном. «Не хватает только пионерского горна!». Мы стали осваивать инструменты и подобрали мелодию для припевок. Обедали в столовой, опять абсолютно трезво.

Вернувшись отдохнуть в сад, я обнаружил, что коза исчезла. «А где коза?» – «Однако, в казане», – ответил хозяин этого дома. Только когда стемнело, в саду появился дастархан, казан с пловом и заветный ящик из родника. Собралось человек 20 гостей, довольно теплая компания, все поздравляли меня. В своем тосте начальник сказал, что если еще раз исчезну на три месяца в горах, то лучше мне на базу не возвращаться. «Ну правильно, как говорила моя мама Анна Федоровна, если утонешь, лучше домой не приходи!». Народ травил анекдоты, а потом созрел для песен. После них мы выступили с Бобом с припевками, от них и от самого нашего вида публика просто с хохотом каталась по траве. Словом, дурачились просто до полнейшего отпада.

После концерта мы вчетвером уединились за преферансом, не обращая внимания на застолье, которое, впрочем, часам к 2 ночи поредело и испарилось, а мы сидели до 5 утра, и только потом отошли ко сну. Но мне было некогда разлеживаться, с самого утра я поспешил к Минычу, мне отсчитали нашу партийную зарплату за все проработанное время, получился увесистый рюкзак. Потом я насел на замнача и получил машину. Набрал продуктов, недостающего снаряжения и подарков ребятам. Бросил в кузов заветный мешок, чтобы он не привлекал постороннего внимания и к ночи уже был в Мургабе, а на следующий день – на Перевалке. Я оседлал Сильву и поехал в Алтын-Мазар, где выдал деньги Киргизбеку и Гульмамаду новенькими купюрами. Было уже поздно, и я остался ночевать на станции.

Туристы. Ночью пришли сибирские туристы, они прошли через хребет Зулумарт из Каракульской котловины через Байгашку, прошли перевал Каинды и сняли нашу записку. Хотели в сцепке перейти Сель-Дару, но вода стала прибывать, и они оказались на острове, стали громоздить камни, повышая площадку, их почти залило, ночь провели среди рева реки, потом с трудом вернулись. Чудом, без потерь перебрались через Сауксай. Хотели снова повторить свой трюк, пройти по Федченко и спуститься по Кашалаяку в Ванч. Я попросил их не дурить и направил на Перевалку, обещая отдых, мясо и кумыс, а сам в этот же день заехал в ущелье Минтеке, где Кандид, Ступников и Кириллов составляли разрез вулканогенного триаса. Оттуда все вернулись на Перевалку, и завхоз всех нас целый день отпаивал кумысом, а тетя Маша приготовила праздничный обед и потчевала оладушками. Туристы уже отбыли, оставили записку с благодарностью за теплый прием. Потом я раздал зарплату своей партии длинными новыми хрустящими серыми сотенными ассигнациями с Кремлем.

К концу сезона четыре наших барана, которых мы взяли «живым весом» за бесценок, по 35 копеек за килограмм, разрослись на вольной траве и разъелись до неприличия, еле таскали свои огромные курдюки. Нам они были ни к чему, так как наш «Длинный Карабин» исправно снабжал нас кииками. Поэтому мы совершили простенькую операцию, небольшую аферу, – отвезли их на ошской базар, а оттуда за это нам была доставлена целая машина арбузов, дынь, винограда, яблок, других фруктов и овощей, ну, естественно, пиво, водка и несколько бутылок сухого вина. Я вспомнил, как в точности так же поступала Каракульская партия, а ее главный геолог, интеллигентнейший Женя Романько, как гурман и эстет, всегда заказывал от себя ящик сухого вина.

Конец августа прошел в переброске партии вместе с лошадьми с перевалки в Кудару. Было несколько неприятных мгновений. При переправе через Кокуй-бель-су машина замедлила ход и сразу же стала погружаться в воду и песок. А мы знали, что здесь машины затягивает по самую крышу кабины, после этого приходится ловить где-нибудь трактор. Так что умоляли шофера сделать все возможное. Он кое-как на пониженной скорости переехал коварную речку. Второй момент – это спуск в долину Танымаса, наверно, около километра, состоящий из множества коротких серпантинов, на которых даже наша машина не могла разворачиваться сразу, приходилось сдавать назад. Ребята ехали стоя, поставив ногу на борт. Тетя Маша трепетала и плакала. Хорошо, что мы сообразили в следующем рейсе высадить коней из кузова и спускать их «пешком».

Остановились, не доезжая до кишлака Кудара в замечательном березняке с арыком. Но сама долина Танымаса мне показалась слишком широкой, голой и неприютной, серого цвета. Танымас прихотливо извивался, делился на протоки, а то и разливался по всей широченной долине, а ведь через этот Танымас придется нам бродить. Зато лагерь был очень уютный. Целыми днями у нас бурлил казан с мясом. Завтрак состоял обычно из огромного куска мяса и литровой кружки бульона. После этого мы по 10 часов находились в маршрутах, возвращались, и есть все еще не хотелось, выпивали по несколько кружек киселя и чая, и только к вечеру появлялся интерес к еде.

Танымас. 01.09. повсюду дети взяли книжки и пошли в школу, а мы отправились в маршруты. Мне достался маршрут по левобережью Танымаса. Здесь обнажались вмещающие породы Кударинского гранитоидного массива. Это были гранитизированные гнейсы, кристаллические сланцы, филлитовидные сланцы, мраморизованные известняки. Повсюду встречались примазки медной зелени, а в многочисленных кварцевых жилах, секущих и согласных, было много горного хрусталя в виде небольших, но замечательно чистых и правильных кристаллов. На противоположном берегу Танымаса был хорошо виден контакт небольшого гранитного массива, с множеством апофиз и жил, в гранитах темнели многочисленные ксенолиты. Я остался доволен маршрутом, хотя в нем и не было интрузивных пород.

03.09. я опять же по левобережью Танымаса переместился ближе к массиву и изучал вмещающие толщи, прорванные многочисленными жилами биотитовых и лейкократовых гранитов, а также контактовую зональность в кристаллических сланцах и зональность в самих гранитных жилах.

05.09. опять по Танымасу смотрел те же вмещающие породы, в которых появилось большое количество граната, а в контактовом ореоле появились жилы пегматитов. Здесь в них неплохо была выражена классическая зональность. Краевые зальбанды были сложены белыми аплитами, затем шла прерывистая зона графических пегматитов (называемых также по характеру рисунка, напоминающему угловатый ивритский шрифт, еврейским камнем) и, наконец, блоковая зона с крупными кристаллами полевого шпата и кварца.

Несколько дней позже мы потратили на отбор протолочек из всех разновидностей гранитоидов и вмещающих пород, отправим их с нашей машиной. В один из этих дней к нам в лагерь зашел гость, путник. В чапане, с чукурчуком – длинной полированной палкой. Лет шестидесяти, но с очень ясными глазами, слегка сутуловат, но моложавый. А улыбнулся, засмеялся – весь рот в золоте, ни одного своего зуба, просто какой-то золотой ухват. Мы с Кандидом его приняли, пригласили попить чаю, а потом попросили разогреть бульон и выложили кусок мяса. Не очень-то он был многословен. Сказал, что из Рошорва, что долго был вдалеке от Памира, проехал всю страну от Дальнего Востока до Средней Азии. Э, да это ЗК! Вели светские разговоры, старик отдохнул, стал благодарить и прощаться, мы ему с собой дали ногу козла. Пригласил нас, если будем идти по Бартангу, зайти к нему в гости в Рошорв. «А как мы тебя найдем?» – «Спросите Ширбачо». Вот так имячко – переводится как «Кровь с молоком»! Путник двинулся к кишлаку Кудара.

Кудара. 10.09. Сегодня я отправился в маршрут вверх по левобережью Кокуй-бель-су. Эта часть массива сложена слегка гнейсовидными биотитовыми гранитами. В них обильные ксенолиты биотит-гранатовых гнейсов, но кристаллы граната достигали 2 см. Это означало, что здесь не обычные контактовые породы, а включения глубинных гнейсов кристаллического основания. Очень интересными оказались пегматитовые жилы, кристаллы полевого шпата в блоковой зоне достигали внушительных размеров – до 20 см. В гранитах я обнаружил своеобразные скарнированные зоны с эпидотом, волластонитом, скаполитом и флогопитом. Это был сравнительно редкий тип эндоскарнов, образовавшихся внутри массива, а обычно они располагаются вне массивов на контакте гранитов с вмещающими известняками и мраморами.

11.09. Сегодня продолжал вчерашний маршрут, но вниз по левобережью. Во вмещающих породах, кроме гнейсов, обнаружил кварцитовидные сланцы и мрамора. В скарнах оказалась очень богатая минерализация: гранат, эпидот, диопсид, скаполит. Пегматиты образовали здесь внушительные жилы мощностью до 5 м, в них в блоковой зоне кристаллы полевого шпата и турмалина выросли до 30 см. В кварце имеются занорыши с прекрасно образованными кристаллами горного хрусталя, диаметром до 10 см. В этой же блоковой зоне образовались кристаллы слюды – светлого флогопита, пластинки которого достигали 10 см. Здесь вполне можно будет организовать дополнительные поиски кондиционного по размеру и качеству флогопита. А пока я набрал этого флогопита на определение абсолютного возраста.

12.09. Сегодня я перебрался маршрутом на правобережье Кокуй-Бель-Су и обнаружил, что вмещающие гнейсы падают не от интрузивного массива, а под него. Вырисовывается, таким образом, форма массива, как лакколита (напоминает гриб), похожего на знаменитые лакколиты Кавказских Минеральных вод. Среди гнейсов широко развиты очковые разновидности, еще раз подтверждается глубинный, а не контактово-метаморфический их характер. В занорышах пегматитовых жил обнаружил пластинки биотита и мусковита размером до 10 см. Особенно интересен в качестве минерального сырья мусковит, здесь можно ожидать проявлений кондиционной слюды этого типа.

13.09. Продолжал вчерашний маршрут и уже вошел в поле сплошного развития гранитов. Они тут оказались удивительными по своей структуре. Это так называемые шаровые граниты: темные включения в них окружены белыми полевошпатовыми оболочками. Такая структура, скорее всего, могла образоваться при гранитизации ксенолитов, они в пластическом состоянии приобретали округлую форму и отделялись от гранитов светлой оболочкой. Чудеса, да и только! Набрал 6 протолочек: граниты, пегматиты, очковые гнейсы и др.

Спуск по Бартангу: Кудара-Танымас-Ходжа-и-Лямдор-Рошорв-Чадут-Сипондж-Рушан-Поршнев. 14.09. Сегодня наша партия разделилась: машина была загружена снаряжением, протолочками и образцами и отправлена в Поршнев через Мургаб (тогда автодороги вниз по Бартангу еще не было). А мы с Кандидом оседлали своих четырех коней, завьючили минимумом снаряжения и приготовились к переправе через Танымас. Дальше нам предстояло пройти 250 км и спуститься по Кударе и Бартангу до Рушана, где нас должна была ожидать машина. Так что весьма достойным завершением сезона было это грандиозное мероприятие: спуск по Кударе и Бартангу на конях и предполагаемый маршрут на Язгулемский ледник.
Подошли к реке, выглядела она пока вполне безопасно, единственно, что не понравилось, так это ее ширина, долина распахнулась здесь километра на полтора. Наш караван стал переходить основное русло и многочисленные протоки реки и пока безо всяких проблем. Но основная масса воды прижималась к правому борту. Мы уже почти дошли до берега, и вдруг река стала углубляться и углубляться, а перед самым берегом оказалась глубокая промоина, так что мы основательно нырнули и вымокли до пояса, но благополучно вывели на берег свой караван. Сначала мы предполагали по ходу провести маршрутные наблюдения и отобрать протолочки, но пришлось отыскивать место для лагеря.

Мы прошли до мазара Ходжа-и-Лямдор, прошли немного за него и обнаружили прелестное местечко: круглое озеро в березняке и травяными лужайками вокруг него. Мы не знали, что озеро искусственное, вырыто нашими предшественниками, геологами ТПЭ. С края террасы открывался прекрасный вид на долину Кудары с ее многочисленными террасами. Дров было навалом, так что здесь мы поставили себе палатку, а лошадей стреножили и оставили пастись. Днем ходили в маршруты, вечерами сидели около костра.

15.09. Сегодня я ходил в Хаврез-Дару. Эта речка интересна тем, что где-то высоко вверху там обнажаются вулканиты, подобные тем, что мы видели на Бартанге и Пшарте. Но подниматься в ледниковую область снизу очень долго и тяжело, а у нас мало времени. Так что я сосредоточил свое внимание на гнейсогранитах, пегматитах и скарнах. Это, возможно, такой же гранитный массив, как и Кударинский. Но на Кударинском только фрагмент кровли из вмещающих пород, граниты хорошо обнажены и в основном обладают массивной текстурой. А так называемый Полизский массив правобережья Танымаса еле вскрыт внизу скальных выходов, на нем сохранилась кровля толщиной 2 км, а граниты все почему-то имеют гнейсовидный облик. Я опробовал все разновидности гранитов, скарнов и пегматитов, посмотрел состав пород кровли и вернулся в лагерь.

16.09. Сегодня пошел на главный выход Полизского гранитного массива. Влез с километр на его кровлю, посмотрел породы кровли. Если бы это была простая кровля, контактово-метаморфизованная, здесь были бы развиты мелкозернистые роговики. А на самом деле в разрезе есть и гнейсы, и кристаллические сланцы, а главное, никакой гранитный массив не смог бы прогреть кровлю толщиной 2 км. Значит, это были породы кристаллического основания, ранее метаморфизованные, а только потом прорванные альпийскими, молодыми гранитами. Набрал здесь также протолочек из гранито-гнейсов, пироксеновых и эпидотовых скарнов.

17.09. Чтобы посмотреть северный контакт обнаженного здесь гранитоидного массива, пришлось забраться довольно высоко по реке Башурв-Дара. Опять же я с завистью посмотрел на заснеженные хребты севера, где наверняка имелось поле вулканогенных пород, наверно очень интересных и важных для понимания всего молодого вулканизма Памира. Да отсюда не достанешь, авось, когда-нибудь специально сюда зайдем. Но я был еще сравнительно молодой памирец и не знал, что всегда надо брать все, до чего добрался на Памире, потому что позже что-нибудь обязательно помешает тебе снова заняться этим же объектом. И на вулканиты к северу от Танымаса мне так и не удалось больше попасть, это сделал мой друг Дронов и отдал мне коллекцию для изучения, а потом мы написали с ним статью.

19.09. Сегодня мы с Кандидом целый день свозили в наш лагерь протолочки, отобранные здесь, на правобережье Танымаса. Разложили их, прикинули и поняли, что, в конечном счете, получится две вьючных лошади по 100 кг на каждую. Тяжело, как мы с ними управимся? Да и на наших верховых лошадях тоже будет солидная подвьючка (наши спальные мешки, палатка, брезент, кое-что еще, правда, продуктов уже почти никаких не было). Помараковали, а что делать, так и придется спускаться, а раньше все мечтали спуститься налегке, чтобы быть мобильными, а не связанными таким караваном. Не удалось стать летучими ковбоями, придется остаться азиатскими караванщиками…

Дальше надо было приготовить себе правильное снаряжение и сложить вьюки. На это ушел весь следующий день. Если просто взгромоздиться в седло и проезжать каждый день по 50 км, сотрешь вдребезги зад, да и ляжки с икрами тоже. Кандид некоторое время сардонически усмехался, а потом вытащил из вьючной сумы каждому по ватным штанам и по паре геологических сапог. Ну, черт возьми, вот молодец! Теперь все наши нежные части тела были в полной безопасности! Потом мы перебрали все камни и тщательно упаковали их во вьючные сумы, получилось, конечно, тяжело, но компактно. На этом мы подготовку закончили и спозаранку завалились спать, так как подъем назавтра назначили на 5 часов утра.

21.09. Встали в 5, в сумерках оседлали коней, завьючили, натянули ватные штаны (к тому же в такую рань довольно холодно), обулись в щегольские геологические сапоги с пряжками и ремешками, а, главное, с крепкими голенищами. На коней, еще подвьюченных нашим снаряжением, залезть было не так-то просто, но все же мы это сделали и двинулись по тропе вниз (и думали, что все время так будет!). Но тропа была неровной, спуски чередовались с подъемами. Крутой спуск нам был ни к чему, так как вьюки с камнями сползали у лошадей на шею, а при подъемах – назад вместе с седлами, как ни туго они были затянуты. Каждый вел одну лошадь с камнями в поводу, иногда у них возникали трудности, а временами сквозило некоторое упрямство, верховая лошадь шла вперед, а вьючная упиралась, и тогда всадник оказывался как бы распятым в своем седле. От таких упражнений очень скоро заболели руки и плечи. Тем не менее, продвижение шло более или менее нормально. Прошли километров 25, сделали привал, вьюки сняли, верховых лошадей оставили отдохнуть с грузом. Сами посидели и полакомились сгущенкой, некогда было распивать чаи.
В Рошорве у Ширбачо. Отправились дальше, стали подходить к Рошорву, но внизу у реки был расположен только маленький кишлачок Япшорв, а Рошорв был где-то наверху, надо было подниматься по крутому склону обрыва, тропа временами превращалась в овринг, сузилась, пришлось несколько раз развьючивать лошадей, перетаскивать вьюки на себе, а потом снова завьючивать. Наконец, вылезли наверх, а там широченная равнина, вся золотая от хлебов (часть полей была сжата, но стерня тоже отливала золотом). Да это просто какая-то Кубань! Но над этой Кубанью нависал устрашающий пик Ледяная Стена. У первого же прохожего спросили, как найти Ширбачо. Он не стал объяснять, а просто взял под уздцы одну из вьючных лошадей и стал подниматься вверх. Дом Ширбачо оказался почти на самом верху полого поднимающегося к горам плато, от него был замечательный обзор. Вышел сам хозяин и приветствовал нас. Мы спешились и кавалерийской походкой вошли в дом. Лошадей расседлали и развьючили какие-то люди. А в доме началась большая суета: очистили одну комнату, притащили и расстелили огромный ковер, потом принесли чай, лепешки, конфеты, и мы с удовольствием развалились на курпачах. Ширбачо явно нам сочувствовал, видел, как мы за день устали.

За дверями стояли трое мужчин, мы спросили Ширбачо, не пригласить ли их тоже, но он сказал, что не надо. Выяснилось, что это председатель колхоза, парторг и секретарь сельсовета. Нам стало не по себе, кто же такой тогда сам Ширбачо? Стали его расспрашивать про Рошорв, вспомнили его путешествие по стране.

Очень долго нам было невдомек, с каким Николаем дружил его отец, почему Николай давал ему много ружей, почему воевали с афганцами, пригоняли оттуда много скота и приводили красивых женщин. Мамочки! Наконец, стало ясно, что Ширбачо – сын Рушанского бека, что Николай – это наш русский царь, что Рошорв – это настоящая крепость, в которой запирались при нападениях афганцев на Рушан, и могли здесь сидеть месяцами, за неприступными тропами с оврингами и с огромными запасами хлеба. После революции бека посадили в тюрьму, где он и умер, а поэтому, как объяснил Ширбачо, вместо отца посадили и его, досиживать за папу, и в этих отсидках и на поселениях он провел 25 лет. Вернулся, жил тихо, но оставался очень влиятельным здесь, помогал школам, многодетным семьям. Стали понятными теперь орлиные взгляды, которые он бросал на женщин и строгость по отношению ко всяким парторгам и секретарям сельсовета.

А тут подошел и плов. Публика и семья получили свои порции, но в другом помещении, а своих гостей Ширбачо не уступил никому, так и провел все время с нами, просидели допоздна, мы выпили по стаканчику водки, сам Ширбачо не стал. Расспрашивал и нас о наших семьях, нашей работе и одобрительно отозвался обо всем этом. Мы уже клевали носами, так что хозяин стал уговаривать нас отдохнуть. Приглашал пожить, погостить у него, но мы ему объяснили, что полевой сезон наш еще не кончился, еще надо спуститься, а потом идти в Язгулем, возвращаться в Поршнев и ликвидировать партию. Наконец, распрощались с хозяином и залегли спать в своих потрепанных мешках, но на шикарном ковре.

Утром 22.09. встали очень рано, нам принесли плов, чай, а в это время ребята оседлали и завьючили лошадей, и Ширбачо пошел проводить нас на бартангскую тропу. Я предложил ему лошадь, но он отказался и пошел впереди нашей кавалькады. Подошли к западному обрыву Рошорвского плато. Ширбачо сказал, что на спуске несколько оврингов и узких мест, мы думали, что он пойдет домой, но он сказал, что проводит нас донизу, а там объяснит, как идти дальше. Ничего себе, ведь спуск-то около километра! Так спокойно он и спустился по этой тропе впереди нашего каравана, лошадей с грузом удалось провести не развьючивая. Внизу Ширбачо сказал, что мы должны попробовать пройти нижней тропой. В нескольких местах река затопляет тропу, надо будет развьючивать лошадей. Если воды будет много, придется перейти на верхнюю тропу, а это то и дело будут чередоваться километровые подъемы и спуски, так что путь будет трудный. После этого мы тепло распрощались, поблагодарили за гостеприимство, и железный старик стал подниматься к себе в крепость. Удивительная его судьба!

В Чадуте. А мы сначала немного проехали на лошадях, а потом стали втягиваться в узкое место тропы, вьюки стали задевать справа об скалу, так что пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. А вот и вода, да довольно глубокая. Развьючили коней, перетащили вьюки, опять завьючили. Прошли немного, и впереди тропа опять прижалась к реке, и мы поняли, что Ширбачо оказался прав – надо переходить на верхнюю тропу. Сразу оказалось, что это довольно трудное дело: крутой подъем, некоторые узкие участки, когда надо снова тащить на себе вьюки. На ровных участках и сравнительно пологих склонах ехали верхом, как только тропа становилась круче, даже на спусках снова шли пешим ходом. Эти упражнения длились целый световой день. Только раз мы ненадолго остановились, чтобы передохнуть и дать отдых лошадям. Наконец, мы подошли к кишлаку Чадут.

Нас приглашали остановиться в доме, но мы только спросили, нельзя ли купить здесь картошки, на что нам просто принесли ведро картошки и сказали, что прямо в нем можно и сварить, а потом оставить ведро. А остановиться можно на лужайке за кишлаком. Она оказалась довольно тесной от валявшихся повсюду на ней каменных глыб обвала, но мы прекрасно разместились. Поухаживали за лошадьми, развели костер, сварили ведро картошки, достали кастрюльку с маслом на дне и за вечер, не торопясь, это ведро картошки съели почти до дна, оставив немного на завтрак. Разложили брезент, палатку ставить не стали, залезли в мешки и отошли ко сну, сразу, наповал.

Утром 23.09. встали, поели замечательной памирской картошки, холодной, с маслом, напились чаю и стали седлать и вьючить коней. Ниже Чадута можно было подниматься вверх и спускаться в следующую излучину Бартанга, но это было трудно для перегруженных лошадей., поэтому мы перешли по мосту на левый берег Бартанга и долго шли по так называемому Басидскому оврингу: это вообще-то не овринг, а длинная тропа, которая тянется невысоко над водой по полочке на гладкой скале. Одним словом, оступишься и загремишь в Бартанг! Часть пути мы проделали верхом, а когда полочка сузилась, а скала стала еще более гладкой, мы спешились и остаток овринга прошли пешком с лошадьми в поводу. Спуск продолжался, тропа пока была довольно тяжелая все 25 километров, которые мы прошли до отдыха. После этого тропа спустилась в расширившуюся долину Бартанга, и до Сипонджа мы ехали сравнительно спокойно.
В Сипондже, в гостях у учителя. Прямо перед входом в кишлак совершенно случайно нас встретил учитель и пригласил остановиться у него. Нам очистили айван около дома, бросили на него старенький ковер, но совершенно новые курпачи, приняли и расседлали лошадей, и мы расположились на отдых. В первый час просто сидели, а потом постепенно появился чай и стопа белых и черных лепешек. Потом принесли шурпу. Все это время мы просидели в разговоре с учителем.

Затем в гости пришла миловидная учительница-памирка. Учительница, пораженная красотой и мужественностью Кандида, думая, что он грузин, сделала ему комплимент, что самый чистый русский язык – это грузинский. Я над ним все время подтрунивал. Так что мы были голодными, но через несколько часов нам натащили и от нее свежих лепешек, яблок, груш, урюка, чаю, позже принесли шурпы и т.д. На Памире никогда не пропадешь!

24.09. решили провести здесь дневку, заодно посмотреть и опробовать бартангские вулканиты по Баджу-Даре, чтобы сравнить их с дайками и диоритами и монцонитами Кумачдаринского массива, на который мы с Кандидом заходили в 1958 году. Мы были на нем и в 1959 году со стороны Бартанга, но не удосужились взять протолочку из вулканитов по Баджу-Даре, так как путешествовали налегке, с одним ишаком.

Сцена в Емце, в саду. 25.09. завьючились с помощью наших гостеприимных хозяев, поблагодарили их за помощь и отправились вниз по Бартангу, теперь уже по автомобильной дороге. Она была узкая, осыпалась все время в Бартанг, начиналась за Сипонджем, так как провести ее в кишлак мешала последняя скала, требовались взрывные работы. По дороге в Багу и Емце взяли еще протолочки вулканитов. В Емце, в тенистом саду сделали остановку, так как прошли уже приличное расстояние, да еще закапризничала Сильва, стала семенить, оступаться. «Дай-ка я на ней поеду, заодно и поучу!». Кандид отдал мне лошадку, я для начала отхлестал ее нагайкой, в это время Кандид снимал мою перекошенную физиономию и сардонически улыбался, я даже раскраснелся. Но лошадка успокоилась, перестала спотыкаться, а как только начинала волноваться, я грозно на нее кричал и размахивал нагайкой, а умное животное уклонялось прямо как боксер на ринге – нырками и уклонами. Над нами потешался Кандид, ехавший на моем флегматичном Рыжем.

Вблизи с паромом нашей машины не оказалось, поэтому мы переправились на левый берег Бартанга и продолжали движение, повернули уже в долину Пянджа.

Около кишлака Пастхуф мы опробовали породы, резко отличающиеся от основного фона вулканитов Бартанга: они были светлые, с порфировой структурой, и временами эти порфировые вкрапленники преобладали над основной тканью. Эти породы слагали то ли отдельные слои, то ли согласные силлы в вулканической толще.

Ночевка в Сохчарве. В Сохчарве один из хозяев предложил остановиться у него в саду. Замечательное было место, мы отлично выспались, а утром полезли на высящийся перед нами Сохчарвский гранитоидный массив. Надо было проверить версию о прорыве вулканитов гранитами. Полоска сланцев между гранитами и вулканитами Бартанга здесь, безусловно, имелась, но в вулканитах под воздействием гранитов образовался роговиковый ореол, значит, вулканиты были древнее гранитов. 2 октября мы уже были в Поршневе.

Пот. Вспоминая наше умопомрачительное путешествие по Бартангу и вообще работу на Памире, когда мы обливались потом, вспомнил также отца. Он играл на гитаре и на аккордеоне, да где ему было для этого взять время? Они с мамой замечательно пели русские и украинские песни. Так бы и жить, да нет! Он уходил из дома в 6 утра, являлся в 12 ночи, и это при сердечной недостаточности. Мать сдирала прилипшую к спине, пропотевшую рубаху. Так что, обливаясь потом на вершинах Памира, а также в тайге и аравийской пустыне, я считал это в порядке вещей, у меня был достойный образец. К тому же мы были исключительно здоровы, здоровому человеку попотеть не во вред.

Язгулем. Из Поршнева через некоторое время мы снова прямо с лошадьми выбросились в Матраун и двинулись вверх по Язгулему. Продвижение по низам долины оставляю без комментариев, там все было привычным. Поднимались мы к верховьям Язгулема по левому берегу, но очень скоро после кишлака, вернее, летовки Убагн поняли, что вряд ли продвинемся далеко. Тропа на осыпях еле угадывалась. При проходе одной промоины лошадь сорвалась с тропы и упала в эту промоину. Мы ее развьючили, но поднять на тропу было просто невозможно. Распаренные, пришли в себя и увидели решение: пробить в борту промоины новую, косую тропу. Работали дотемна, пробили эфемерный след, и наша умница, поддерживаемая нами под уздцы и за хвост, выбралась из западни. Осталось только вернуться в Убагн и расположиться на ночлег.

На другой день утром перешли на правый борт по Барнаваджскому мосту и, не заходя в кишлак, стали подниматься по еле заметной тропе. В местах схода лавин тропа оказывалась каждый раз погребенной под сцементированной осыпью. Приходилось ледорубами хотя бы намечать след, по которому могла идти лошадь. Только к вечеру мы подошли к летовке Навн и поняли, что за все наши мучения получаем замечательную компенсацию: летовка Навн была просто райским уголком! Ходили в маршруты, я поднимался на Язгулемский ледник, перейдя перед этим Пул-и-Сангин (Каменный мост) – эфемерную каменно-земляную перемычку над узкой трещиной, в которой где-то на глубине десятков метров завывала вода Язгулема, вырывавшаяся из-под языка ледника. Ледник внизу, у языка – это очень неприятная вещь: грязь, валуны, щебень, ручьи, скользкий от грязи лед, словом, полнейший хаос. Зато выше – прелесть: сравнительно узкая долина заполнена льдом, фирном и снегом, белая равнина, по сторонам – прекрасные обнажения с язгулемскими гранитами. Выше все это белое великолепие соединяется с Ледниковой Лапой великого глетчера Федченко, но, слава Богу, нам туда уже не надо!

С верховий Язгулема мы привезли довольно полную коллекцию гранитов всех фаз, вмещающих гнейсов, а также все разновидности жильного и метасоматического комплекса – скарны, пегматиты, аплиты и лейкограниты.

Кейфовали мы на летовке Навн, и нас с Кандидом так и подмывало двинуться еще дальше и пройти речкой Ракзоу и перевалом Хурджин в Бартанг, в Рошорв, да времени было мало. И дорога была в таком состоянии, что с лошадьми пройти таким маршрутом было невозможно. А здорово было бы еще раз появиться в гостях у Ширбачо в Рошорве и еще раз, уже налегке, спуститься по Бартангу. Но благоразумие взяло верх, мы спокойно спустились в Матраун, нас уже ожидала машина, мы погрузили на борт лошадей и приехали в Поршнев. Машина же отправилась в Ош, сдавать наших теперь уже заслуженных лошадок на конебазу Памирской экспедиции.

На этот год уже достаточно было нам всяких приключений, надо было ехать домой! Слава богу, унесли ноги живьем!

И мы после короткой веселой пьянки за благополучный спуск чудом ухватили себе билеты на самолет и вылетели в Сталинабад.

В этом году вышла наша статья о формах гранитоидных массивов Каракуля. Они были самой разнообразной формы, но преобладали плоские, умеренной мощности тела, так что нами нечаянно была развенчана столетняя теория батолитов (батос – глубокий, литос – камень, т.е. массивы представлялись расширяющимися с глубиной), наши же все поголовно были пластообразными, иногда гарполитами (в поперечном разрезе они выглядят как серп), а временами представляли собой этмолит – воронку – (т.е. совсем наоборот!).

VI. 1961 г. Страна Пшартов. Нападение и защита (ВСЕГЕИ)

ГДР. В мае у нас появилась отдушина, и мы отправились по путевке в путешествие по ГДР и Чехословакии. Вся группа состояла из старух и стариков, кроме наших трех семей: будущего академика Хуршеда Каримова с женой, строителя Анатолия Арванитаки с женой и меня с Клавдией. Во главе группы стоял суровый худой человек, обличьем своим напоминавший писателя Николая Островского и, одновременно, моего беспутного завхоза времен эпопеи ледника Федченко. Мы, молодежь, сразу сгруппировались. Этому немало способствовал наш гид Анатоль (мама у него немка, отец француз), молодой, живой и веселый, сразу с нами сдружившийся. И в первый же день пребывания в Берлине вышли из-под контроля нашего руководителя: пока все метались по суперунивермагу, мы слиняли и пошли гулять по городу.

А позже в Дрездене, в отеле «Белая лошадь» вечером Анатоль предложил пораньше уложить старух на ночлег и пойти проведать местный подвальчик, который нам не понравился из-за дыма, духоты, тесноты и многолюдства. Намного интереснее было посидеть в более тихой компании в зале, пить мозельвейн, а потом любезничать с администраторшей, травить анекдоты, в соревновании по которым мы ее победили, и она выставила нам коньяк, правда, кисловатый, не то, что наш благоухающий армянский с тремя звездочками.

Побывали мы в Веймаре, ночевали в отелях с комнатами Штрауса, Шиллера. Наш турист Иван Иваныч, по прозвищу «кувшинное рыло», орал, что «на хрена ему эта рояль, если в комнате нет ванной». Все время втихомолку поддавал из флакончика, а старушки в автобусе так же втихомолку чавкали селедку и, предполагаю, вечерами под одеялами жевали колбасу. И все время жаловались на недостаток хлеба и отсутствие борща, хотя нас кормили на убой мясом, всегда на столе стоял таз вареной картошки и пива было, хоть залейся, были, кстати, и протертые супы, всегда горячие булочки на завтрак и немного немецкого безвкусного хлеба на обед и ужин.

Были на Лейпцигской книжной ярмарке, в Бухенвальде, с легкостью в первом городе и с тяжелым чувством в этом городе мертвых. Бургомистр одного из городов устроил для нас прием в ратуше. Оказалось, что красавица, комсомольский лидер одновременно является владелицей парикмахерской, а другой комсомолец собирает телевизоры на крохотном заводике. В небольших городках мы насмотрелись на частные магазины: они располагались в нижних этажах домов, на верхних было жилье хозяев, в магазинах было все, иногда от иголки до автомобиля, если вы входили, хозяева бросали все занятия и любезно обслуживали даже нас с нашими скромными покупками. Маленький бизнес процветает под контролем государства, но немцы все время косят на ФРГ, там можно за 6 месяцев заработать на машину.

Саксонская Швейцария. Сам путь к Саксонской Швейцарии оказался очень интересным, по ущелью в лесистых горах, по узкой дороге, с последующим подъемом ее в скалах. Приехали к началу маршрута, посмотрели, что есть в сувенирных лавочках, я выбрал себе довольно серьезный нож с рукояткой из козьей ноги. Дальше мы обходили весь парк, все по замечательным, ровным дорогам и тропинкам. Там было много не столько туристов, сколько самих немцев, всех поголовно в шляпах с перьями и в шортах из сырой кожи. В конце маршрута нас вывели на смотровую площадку: это был вертикальный обрыв над рекой, высотой метров 300, а может меньше, по реке плыли игрушечные пароходы и баржи. Открылись равнинные, лесистые дали противоположного, низкого берега. Замечательно, конечно. Я подумал, сколько таких видов можно было бы показать на Памире, не отходя далеко даже от наших центральных геологических и отрядных баз…

Чехословакия. Как только пересекли границу Саксонии и Чехословакии, сразу же почувствовали разницу: нас никто не встретил, а когда встретили, мы ждали два часа, когда нас поведут на обед. Блюдо из кусков голимого теста мне не лезло в глотку. Дома обшарпанные, ребятишки такие же, есть даже сопливые. Ну, слава богу, свои братья-славяне! Нечто чешское мы почувствовали только на фабрике чешского стекла в Карловых Варах, это все и в самом деле умопомрачительно.

По приезде в Прагу к нам в номер примчалась обслуга, спрашивать, нет ли у нас водки и кофе на продажу. Водка имела просто непререкаемый авторитет, а кофе у них был в 40 раз дороже, чем в ничего об этом не подозревавшей России. В Праге, безусловно, самое сильное впечатление произвела месса в Соборе Пражского Града и Пражский музей с его коллекциями минералов не только со всей Европы, но и, например, с Урала.

Сильное впечатление производит обувная фабрика в Готвальдове, но как выяснилось, темп труда абсолютно потогонный, горячие цеха похожи на ад кромешный. Зато рабочие живут в прелестных каменных домиках с крохотными садиками. По дороге над городом сделали остановку. Обнаружилось, что она обсажена черешней. Все мгновенно повисли на ветках деревьев. У многих старушек отвисли подолы юбок и заголились жилистые или одутловатые, в зависимости от комплекции, ноги, гусарские трусы и прочее наше умопомрачительное белье... Наша молоденькая гидша пришла в полнейший ужас и кричала, чтобы не смели есть эту черешню, потому что она отравлена выхлопами автомобилей и присадками тяжелых металлов. Но ничего не помогло. Только мы, таджики, стояли печально в стороне и «любовались» на это недостойное зрелище…

Надо сказать, что мы с некоторым облегчением пересекли границу в Чопе. Быстро докатили до Москвы и улетели в свою солнечную страну.

Петрографические дыры. В этом году появилась последняя возможность залатать все дыры в наших представлениях о магматизме Памира в целом. Во-первых, назревал окончательный отчет по магматической тематике (1962 год) и, во-вторых, уже начинали требовать оформления и последующей защиты во ВСЕГЕИ легенды для магматических пород всех 13 листов Государственной геологической карты Памира масштаба 1:200 000 (лучше всего прямо в этом же году). В конце июня мы уже были на Памире и изготовились к бою на самом его юге, в Ишкашимском районе.

В первом маршруте я опробовал наматгутские граниты с целью определить их абсолютный возраст. Для этого по речке Зерев-Дара пришлось как следует облазать сами граниты, пересмотреть прорывающие их жилы пегматитов, выбрать из них самые блоковые и отобрать из них пластинки слюды мусковита. Анализ такого мусковита дал бы нам верхний предел возраста этих гранитов.

В начале июля мы переехали дальше к востоку и на речках Едом и Кызыл-Кырчи стали изучать кайнозойские красноцветные отложения. Они нам были интересны с двух точек зрения: есть ли в них пирокластика (материал вулканического происхождения) и есть ли в них обломки самых молодых, с нашей точки зрения, здешних гранитов – гранитов памирско-шугнанского типа. Пришлось исходить все обнажения, выбрать самые полные разрезы, а потом опробовать их, одновременно измеряя мощность слоев веревкой. По внешнему виду образцов горных пород ни один из этих вопросов не решался, так как все породы были очень мелкозернистыми.

Поэтому мы переехали в район перевала и озера Харгуш, чтобы изучить внешнюю часть Памирско-Шугнанского плутона и вмещающие его породы. Здесь мы сделали довольно серьезное открытие: нашли известково-силикатные породы, напоминающие скарны, с гранатом, пироксенами и другими интересными минералами. Позже выяснилось, что это очень редкий тип пород, встречающихся только в древних щитах Индии, Африки, Америки, да и то нечасто.

А 10.07. мы уже были на Иши-Булаке, на северной стороне Рангкульской котловины. Задача заключалась в том, чтобы найти такие обнажения, в которых отчетливо были бы выражены возрастные отношения базальтов и кератофиров (основных и кислых пород этого вулканогенного комплекса). Такие обнажения мы нашли на самом входе в долину Иши-Булака, на левобережье. В своем маршруте я зафиксировал несколько примеров того, что кислые породы, безусловно, перекрывали основные, т.е. были моложе их. А потом началось настоящее везение: я обнаружил в комплексе еще и шелочные породы: эти розовые трахиты с ориентированным расположением вкрапленников сразу же бросились в глаза. В нескольких обнажениях они определенно занимали самые верхи разреза, то есть были самыми юными.

Структура вулканического комплекса была разгадана. Если раньше думали, что мощность вулканитов – 18 км, мы выяснили, что она – всего 1500 м, поровну спилитов и кератофиров и сверху – немного трахитов. Позже выяснилось, что комплекс очень напоминает вулканогенные породы Урала, образовавшиеся на этапах начального прогибания геосинклинали. Но в отличие от такой типичной спилито-кератофировой формации, наши вулканиты переслаивались не с морскими, а с континентальными пестроцветными отложениями, и в них еще были трахиты. Так что это был нестандартный комплекс. Просто блеск!

Позже я поработал еще на восточной оконечности комплекса, обнаружил здесь множество баритовых жил и опробовал их, надеясь, что они могут оказаться золотоносными, но впоследствии это не подтвердилось. Еще три дня я ходил в маршруты по вулканитам Иши-Булака и, наконец, в одном из них нашел замечательный контакт: базальты прислонялись к вмещающим песчаникам, а на контакте наблюдался слой так называемых миндалекаменных базальтов. Скорее всего, это и была кровля потока, в которой базальты бурно вскипали, а пузыри позже, при остывании заполнялись хлоритом, кальцитом, кварцем, т.е. низкотемпературными минералами.

16.07. мы заехали на перевал Ак-Байтал и встали лагерем чуть ниже домика дормастера. Нам надо было изучить вулканиты акбайтальского комплекса, которые были аналогами неогеновых пшартских вулканитов. В первом же маршруте по реке Зап. Ак-Байтал, уже по ту сторону перевала мы с Клавдией обнаружили мелкие штоки эссекситовых габбро – весьма экзотических пород, ранее на Памире неизвестных. Это уже было настоящее открытие. Это были пока, вероятно, самые молодые интрузивные породы Памира (не считая пород из диатрем и даек Дункельдыка).

В последующих маршрутах каждый раз приходилось тщательно изучать и опробовать вулканиты, которые здесь залегали в осадочных породах в виде тонких прослоев и линз. Во время одного из маршрутов я обнаружил большое тело амфиболовых пород, эти амфиболы позже оказались не простой роговой обманкой, а субщелочным амфиболом – баркевикитом, который характерен для интрузивных пород Мозамбикского пояса в Африке. Опять экзотика, которая еще не была известна на Памире, да и в смежных горных районах тоже.

22.07. мы переехали в долину реки Восточный Пшарт, чтобы подетальнее изучить здешние неогеновые базальты, которые я раньше видел только мельком. Самый подходящий разрез был найден на левобережье Пшарта близ впадения его в Ак-Байтал. В базальтовой толще было выделено 16 слоев, различных по составу, цвету, структуре базальтов, каждый опробован, позже изготовлены были шлифы, получены химические анализы. Все это были редкие типы базальтов, так называемые муджиериты. Несмотря на то, что потоки базальтов залегали в песчаниках и конгломератах молассы, т.е. в континентальных отложениях, в них обнаружилось подобие шаровых лав, которые обычно образуются в морских условиях.. Удалось расшифровать структуру потоков: найдены донные брекчии – базальты с разномастными обломками, средняя часть была представлена стекловатыми базальтами, верхняя – миндалекаменными базальтами – признаком вскипания. Иногда поверхность потоков представляла собой лавовые брекчии: одни базальты содержали обломки других, фрагменты более ранней поверхности потока. Шары образовались либо в результате вскипания внутри стекловатых базальтов, либо при излиянии лав в мокрые осадки, илы. Почти все базальты были сильно разложены, приобрели красный цвет. Никто их никогда детально не изучал – опять новинка!

После этого мне нужно было по хозяйственным делам появиться в Поршневе. А уже 25.07. я пошел в маршрут в междуречье Варшидз – Дузах посмотреть на соотношение юрских и неогеновых отложений с докембрием ваханской серии. Надо было подниматься больше, чем на 1000 м. Оказалось, что юра и неоген слагают тектоническую чешую, которая перекрывает по надвигу ваханскую серию и ничего не дает для выводов о возрасте. Заодно я поискал в юрских известняках фауну, вспомнив, как интересно мне было с этим возиться на студенческой практике в Крыму. Среди детритуса, обломков ракушечников я вдруг обнаружил отличный коралл. Позже я передал его для распиловки и определения, но образец непостижимым образом потерялся. А это была единственная находка такого рода здесь, в юрских отложениях.

Затем мы снова вернулись на Пшарт. Я сделал здесь два маршрута, первый – вблизи перевала Ак-Таш. Здесь любопытны были соотношения пшартских гранитов с красноцветными отложениями палеогена. Выяснилось, что граниты не оказывают никакого воздействия на вмещающие породы и не меняются в контакте сами, так что граниты безусловно древнее палеогена. Второй маршрут сделал по оврагу Кульчак, пересек граниты Пшартского гранитоидного массива. Занимался главным образом изучением того, как образуются крупные вкрапленники полевых шпатов. Оказалось, что они могут пересекать гранитные жилы, а также развиваться частично и в ксенолитах в гранитном массиве. Это определенно указывало на то, что по крайней мере часть вкрапленников образовалась метасоматическим путем, а не кристаллизовалась из гранитной магмы.

Немало и еще было здесь интересного: вулканиты, правда, проблематичные и грубозернистые амфиболовые породы, возможно, выдвинутые по разлому со значительных глубин. Но времени ни на что уже не хватало. Поэтому мы переместились вниз по Мургабу, там я сделал маршруты по аксайским м джерунсайским гранитам, которые считались аналогами пшартских. Понаблюдал формы этих массивов, опробовал граниты. Массивы, оказалось, представляли собой такие же крутопадающие пластообразные тела, как и множество других в зоне Южного Памира. Их внедрение структурно контролировалось разломами, в гранитах развивались директивные, ориентированные структуры, но в то время пока еще не было ясно, почему. Только намного позже мы узнали, что такая структура свойственна коллизионным гранитам, а Памир представляет собой стопу коллизионных пластин, сжатых и вдавленных в Евразию под напором Индостана.

Надо было возвращаться в Сталинабад строчить свой гигантский отчет и в это же время готовить единую магматическую легенду для всей серии памирских карт.

Схема магматизма Памира. Несколько раз начальники и главные геологи партий собирались, чтобы обсудить контуры магматической легенды. В представлениях о возрасте магматических пород царил ужасный разнобой. Всякая магматическая мелочь получала свою местную датировку, весьма неуверенную, но каждая партия горой стояла за нее. Деликатный Месхи потратил уйму времени на уговоры, но дело не двигалось вперед. Тогда я предложил для начала представить частные маленькие легенды по каждой партии и потом подолгу гипнотизировал их, то и дело хватаясь за голову, такая это была неразбериха, мешанина и пестрота. Но потом оказалось, что выделяются примерно близкие возрастные группы, которые можно было без особого ущерба с учетом карт именно этого масштаба объединить в более крупные группировки и дать им несколько упрощенное, зато единое определение геологического возраста.

В один из дней, опять с шумным объяснением каждым своей позиции, я схватил простой карандаш и на старых черновиках нарисовал всю легенду, как она мне представлялась. На меня набросились за чрезмерное обобщение. Я возразил, что мы не сдвинемся с места и не выдержим сроки, в которые с нас требовали легенду во ВСЕГЕИ, где ее и должны были утвердить. К тому же, во ВСЕГЕИ был единственный специалист по магматизму Памира Н. К. Морозенко, но он уже отказался рецензировать наш отчет 1958 года, да и работал в секретном отделе, проникнуть к нему туда было довольно трудно. Обычно специалисты ВСЕГЕИ жестко курировали местных геологов и давно бы уже составили и навязали нам свою схему – но некому это было сделать. Надо воспользоваться этим моментом, а обобщение пойдет нам самим только на пользу. Уточнения же будет никогда не поздно сделать (тогда мы думали, что будем работать на Памире всю жизнь, вечно!)

Нападение и защита. Мы вчетвером (Дронов, Левен, Месхи и я) привезли памирскую схему обозначений к будущим листам геологической карты всего Памира в Ленинград, во ВСЕГЕИ и начали ее «прокатку». Первым нас «катал» наш куратор по Таджикистану Н. Власов, по прозвищу «кишкомот». Первые обсуждения мы провели вместе.

Несколькими вечерами сиживали в пивных барах Невского, это у нас называлось «посидеть на жердочке», и это понравилось даже почти непьющему Эрнсту Левену. А потом оказалось, что надо здесь основательно задержаться, поэтому Дронов и Месхи уехали, а мы с Левеном остались доводить дело до конца (я отвечал за магматизм, а Эрнст за стратиграфию). Никита и в самом деле вымотал их из нас эти геологические кишки почти полностью. Но, в конце концов, окончательный согласованный вариант был перепечатан, раскрашен и представлен на рассмотрение других старых памирских геологов. Виноградов, Лихачев, Чуенко, Наливкин и другие памирские гиганты были намного покладистее нашего куратора, и работу одобрили. Мы стали ждать приглашения на Совет.

В назначенный день увидели, как члены Совета и приглашенные встали шпалерами вдоль стен и с почтительностью (да что там, со страхом!) встретили проследовавшего в аудиторию Александра Павловича Марковского, председателя Совета. Его кустистые рыжеватые брови источали памирскую суровость. И вдруг нам объявили, что наше присутствие на Совете совсем и не обязательно. Мы прилипли к подоконникам коридора и ждали решения нашей судьбы. Легенду докладывал П. Д. Виноградов. На удивление, она была без особых проволочек принята, скорее всего, из-за уважения к опыту Виноградова и с учетом того, что Марковский воздержался от каких-либо критических замечаний. Надо сказать, что легенда представляла собой разительный шаг вперед по сравнению с временами Таджикско-Памирской экспедиции. Одним словом, нам, молодым памирцам, здесь основательно потакали старые памирские зубры, у которых сохранилась вечная ностальгия по Памиру.

Высокогорное кино. Стажило, уже в составе партии Романько и Таирова, снимал громадной кинокамерой на леднике Федченко и на ледопаде Кашалаяк, артистами были геологи этой партии, а текст к фильму «Человек идет к ледяному полюсу Азии» и «Полевой дневник» написал я и пытался также его озвучить. Но киношники на студии меня забраковали: плохая была дикция, я шепелявил, не помогла даже кружка шампанского, которую мне преподнесли для резвости.

Поэтому пригласили знаменитого душанбинского адвоката и диктора Ойгензихта и он своим звучным баритоном с безупречной дикцией озвучил мой текст. В фильме были кадры отдыха на леднике, бутылка шампанского висела на веревке в ледяном ручье, а на снегу стоял крохотный проигрыватель, на котором крутилась пластинка, а Эдик Чернер притопывал по льду своими разбитыми триконями. В 1967 году два этих фильма, соединенные в один, получили вторую премию в Москве, нас с Кандидом хвалил сам Михаил Ромм, мы на радостях с Кандидом завалились в ресторан, отметили это дело, но оказалось, что за второе место дали мраморную статуэтку, но не деньги!

По-моему, в 1961 же году я показывал первый фильм в МГУ на 10-летии нашего курса и Дмитрию Васильевичу Наливкину в Ленинграде, когда он отказался смотреть один, а пригласил нас с Восконянцем во Дворец Пионеров. Собралась уйма ребятни, которой мы и показали фильм, и он имел оглушительный успех. Это тогда Наливкин сказал, что он уже старенький, но глаза светились иронически, сижу, мол, на даче, кое-чего пишу, а это кое-что оказалось фундаментальным томом, не имевшим аналогов в мировой геологической литературе – «Бури, смерчи, ураганы». В этом году вышла и наша скромная статья в Докладах АН СССР, представленная Дмитрием Васильевичем, об эпохах гранитоидного магматизма Памира и Дарваза.

Позже я как-то, будучи в Москве, видел, как в зале хроники в кинотеатре «Россия» показывали наш фильм, т.е. получали на этом доход, совершенно забыв про нас, авторов фильма и лауреатов второй премии.

VII. 1962 г. Застывшие миллиарды лет (докембрий)

Вылет в Хорог. Билеты достали благодаря письму, в котором было сказано, что вылетает комиссия по спецзаданию Министерства геологии в составе трех профессоров. Одним из них был я, вторым Толя – студент второго курса, третьим – человек почтенный, но тоже не профессор. Немного болтало и тянуло в сон. В Хороге оказалось непривычно жарко. В Поршневе все по-прежнему. Последовали отличный душ и скверный обед. Вечером – пиво, помидоры, кислый арбуз, дыня, уха и водка. Старый пират – рыбак Соли все так же бродит по базе, как и в прежние годы. 13.07.

Тыхор и Пахор, или с горы вприсядку. Безалаберное утро в Поршневе, затем выезд в Хорог. По дороге нас протаранил самосвал, порвал кузов у газика. Шофера оштрафовали на 20 рублей и заставили зашить кузов. Заехали за Бэлой Яковлевной Хоревой – и на базу партии, в Сучан. Там у нас арендован шикарный сад, отличный склад. Переоделся, взял вкладыш из спального мешка, городские гостинцы ребятам – и обратно в Хорог. Поднимался к летовке Кайнар (превышение 700 м, по длине 2-3 км) 1 час 20 мин. Неплохо для начала, так как был в триконях. 4 бутылки пива произвели в лагере фурор. Затем совещание по работе. Вечер посвятили преферансу – на этой ужасной верхотуре!. 14.07.

Сегодняшний маршрут был тяжелым. Пришлось из лагеря подняться на 1000 м, а потом спускаться 2500 м. Подъем был сравнительно пологим, а спуск по ущелью Тым почти отвесным. Он сплошь состоял из ловушек. Спустишься в воронку, а она заканчивается отвесной стенкой. Начинаешь из нее выбираться, обходишь стороной и попадаешь в другую такую же ловушку. Воды ни капли, только на середине спуска нашел родничок. Несмотря на более пологий спуск в нижней части долины, ноги в конце спуска почти не держали, и приходилось кое-как передвигаться вприсядку. Но около рек Тыхора и Пахора нашего лагеря не было, там стать было неудобно, поэтому его поставили выше по речке в 2 км. В лагерь доплелся только в 10 часов вечера. 12 часов на одной лапше и воде с сахаром – это уже слишком. В лагере, кажется, собрались уже все. Напился воды, залез, раздетый, под водопадик от сломанной мельницы, под ледяную воду и – в спальный мешок… 15.07.

Не смог подняться по Пахору на 2 км (превышение 800 м), совершенно не слушались ноги. Вчера лег спать, только напившись воды, утром почти ничего не ел (все пресное). Кое-как дотащился до первой воды, Саша Ивлиев, практикант из Ленинграда пошел вверх, а я, надувшись воды с сахаром, – вниз. Весь Пахор сухой, и только в самом кишлаке он вдруг бурно вырывается из-под нагромождений камней. 16.07.

Камералка очень кстати – начал интересоваться едой, стал пить поменьше воды, ноги отдыхают. Почти целый день – бесконечный разговор о геологии. Три раза лазил под водопад, другим тоже очень понравилось, а то раньше все копошились в арыке, так ни разу и не искупавшись. 17.07.

Спустились в Поршнев. Пошел взвеситься и обнаружил, что за эти несколько дней потерял в весе 11 кг, то-то меня качает! Взяли машину. Караван к этому времени тоже спустился. Погрузились, ишаки пошли «пешком», а мы быстро приехали на свою шикарную базу в Сучан. Разделили сад на сферы влияния, каждый облюбовал себе палатку. Поставили 10-местную кают-компанию (осенью она нам сослужит хорошую службу). 18.07.

Везде в саях по Гунту пахнет мятой, стоит она иногда стеной, жирные стебли издают сильнейший аромат. Иногда даже вода пахнет мятой. Сегодня маршрут по Багыву. Сама речка очень большая, тропа ровная, а боковые ущелья крутые и дикие. Забрался вверх и вдруг увидел на водоразделе каких-то живых существ: мелькнут и спрячутся, мелькнут и спрячутся. Оказалось, это ишаки, там наверху летовка. Потом появилось стадо коз. Пастух посмотрел издали, с другого борта сая на мою работу, не нашел в ней ничего интересного и удалился. 19.07.

Сегодня длинный, но приятный и легкий маршрут по арыку Ботанического сада. Вода отводится из Санзав-Дары высоко по склону на расстояние 10 км. Сначала он был многоводен, ближе к Саду воды стало меньше. Вообще, воды очень мало по сравнению с 1958-1960 г.г., когда в Саду заполнялся бассейн, и можно было купаться. Удивительная работа у проф. А. В. Гурского: сам придумал и заложил этот сад, и сам 35 лет или даже больше выращивал его, приезжал ежегодно в эту глушь. Я обошел сад стороной, искупался в Шахдаре, перешел по доске сломанный мост, в столовой выпил лимонад (местный, дрянной) и вернувшись к мосту, застал там свою машину. 20.07.

Скучная камералка. Т.е. сидим под яблоней, заворачиваем образцы, откалываем кусочки породы на распиловку и последующее приготовление шлифов, заносим все в каталоги, просматриваем полевые дневники, наносим точки маршрутов на карту и т.п. Я набрал так называемых ориентированных шлифов, которые надо разрисовать для особой распиловки, приготовить из них шлифы, которые потом пойдут на структурный анализ. По его результатам узнаем направление, в котором образуется сланцеватость наших пород, есть ли при этом линейное движение (линейные структуры) и вращение (а показатель его – карандашные гнейсы – я уже нашел) и т.д. Надо сказать, что с метаморфическими породами, вроде, больше возни, чем с магматическими. Ведь еще приходится отбирать на анализ мономинеральные фракции – мы должны изучить все главные минералы переменного состава метаморфических пород. От этого будет зависеть оценка температур и давлений, при которых такие породы образовались. 21.07.

Баня, вполне приличная. Правда, была только одна синтетическая мочалка, но зато какая злющая! Кино «Девятый круг» - ужасающая картина истребления евреев. После кино в плохом настроении пошли в горсад. Изысканных напитков там не было, так что пришлось пить водку. Настроение поднялось настолько, что даже вошли на танцплощадку, поглазели на танцующую публику, и сами немного потанцевали. 22.07.

Маршрут по излучине Гунта. Сначала ровно и неутомительно, но как только добрался до осыпей, сразу взмок, как лошадь. На самой излучине тропа вдруг упиралась в отвесную скалу, на которой было две полочки: по ненадежной и опасной нижней я сразу отказался идти, по верхней еле-еле добрался до площадки с туром. Ветер сильный, рюкзак тяжеленный, внизу ревет Гунт – не очень-то приятно. До устья Шахдары, конечно, не дошел, перебрался по мостику через щель Гунта и долго сидел на дороге, а потом на знакомой машине подъехал к шахдаринскому мосту, там, оказывается, меня ждали и не думали ехать домой. 23.07.

Камералка, поездка в пустынный Хорог, где даже ремешка для часов не удалось купить. 24.07.

Маршрут по Дашт-Тангу. «Танг», по – шугнански, узкое ущелье или, попросту, щель. Особенно оно крутое внизу. На середине долины встретил кусты смородины, мелкая разновидность которой на Памире называется «карагот». Она уже поспела, она здесь очень крупная, вокруг чудесный запах. Спустился к вечеру, немного опоздал против условленного времени, но думал, что все-таки скоро машина придет.

Вдруг идет ЗИЛ, из которого мне сигналит Давыдченко. Я подсел к нему, и, через несколько минут, мы узнали, почему за нами не пришла машина: она лежала на боку, залитая водой, бензином, маслом и даже Лешкиной кровью. Лешка очухался быстро, ему колоссально повезло, а нам – не меньше: если бы машина опрокинулась с людьми, гробов было бы, хоть отбавляй. Причина аварии: внезапно отлетела тяга, и машину сразу понесло к обрыву. Скорость была примерно 50 км/час, он уже успел почти затормозить, но машина все же опрокинулась. Если бы чуть раньше или позже – от нее остался бы только железный лом, а что - от Лешки, не хотелось и думать! 25.07.

Печально отбуксировали машину в Поршнев, но рожа у Лешки веселая! Вечером лакомились рыбкой у Соли. Старый алкоголик от первой же стопки сразу начал молоть вздор. Потом фильм «Цена одного преступления» – как от 10 литров метилового спирта чуть не перемерла целая толпа людей. Все это наверняка преувеличено для острастки нашего брата. 26.07.

На складе бились за каждую доску, пару ботинок и всякую ерунду. Половины нужных нам вещей вообще не получили. 27.07.

Сегодня сдуру пошел не по речке, а по водоразделу. В результате опоздал к машине. И хотя целый день был без воды, весь взмок и мокрый ехал на машине – чертовски холодно. 28.07.

Маршрут по Звор-Даре – широченной долине с летовкой наверху. Среди дня подул сильный афганец, к вечеру гор уже почти не было видно. При возвращении, штормовка при езде в кузове оказалась как нельзя кстати. 29.07.

Собирались в кино, но попали в горсад и там разделились: после ужина все пошли в кино, а мы с Гольдбергом, Подшиваловым, Славкой Журавлевым (по прозвищу, из-за его обличья, «Иисус Христос») и двумя лейтенантиками и Зубаревым раздавили еще несколько бутылок «сучка» и съели целый тазик полусырого, жилистого мяса с огурцами и помидорами. Мы в печали – на Памирскую экспедицию напасть: четыре автомобильных аварии, завалилась штольня, сломался мост, прекратился завоз для самых тяжелых партий, у Генки Аверьянова взрывом капсюлей оторвало большой палец на правой руке, бухгалтерша получила трещину в ноге (упала при возвращении с купанья!), чуть не перевернулась бортовая машина с 25 людьми при возвращении из кино. 30.07.

Сегодня выехали и поставили отличный лагерь в роще, близ слияния Токуз-Булака и Гунта. 31.07.

Тону в Патхуре. Маршрут в Патхур. В темпе поднялись до слияния с Чап-Дарой (6 км). Затем мы со Степаном долго крутились, искали брод. Я сунулся в Патхур, но меня потащило, пришлось сначала перебрести Чап-Дару, а после я перебрался уже через Патхур. Весь день шел по правому склону ущелья, потом вылез на водораздел, где оказались ишаки, быки, лошади. Там настоящая равнина (дашт), которая обрывается в долину Гунта 1000-метровым обрывом. Закончив маршрут около 7 часов, я считал, что мне хватит часа для спуска. Бодро спустился по крутизне до середины обрыва и попал в западню – на отвесную стенку, которую никак нельзя было обойти. Пришлось подняться снова вверх. Краем обрыва передвинулся немного в сторону, снова начал спуск и попал на крутую гладкую отдельность, которая заканчивалась 10-метровой отвесной стеной. Пришлось снова переменить план спуска. С грехом пополам спустился вниз уже в девятом часу, в сумерках.

Мост через Патхур оказался сорванным. Сердобольные таджики оставляли меня ночевать, но я отказался, тогда мне вручили длинную палку – чукурчук, с которой я, не разуваясь, побрел по многочисленным протокам. Все было благополучно до самой последней: она оказалась глубокой. Постепенно вода дошла до груди, а затем я ухнул в яму, меня сорвало и кинуло на дно спиной вниз (тянул рюкзак с камнями). Печальный исход был очень близок, так как мои способности к плаванию (когда-то я был рекордсменом МГУ!) здесь были совершенно ни к чему: я просто не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Освободиться бы от предательского рюкзака, да в нем были такие образцы! Но струя воды была сильной, меня еще раз сорвало и бросило к берегу, я воспользовался этим и стал под водой на четвереньки, грубо говоря, раком. Немного побарахтался и вылез на берег. Машина ждала на дороге, к ней я добрался в десятом часу. Так или иначе, искупались почти все. Б. Я. отчитывала нас и называла сумасшедшими.

Наиболее важным результатом этого маршрута было наблюдение Патхурского гранитного массива, который здесь был обнажен от кровли до подошвы. В большинстве районов мира такое зрелище встречается очень редко. 01.08.

Сегодня у меня маршрут по дороге, прямо с машиной – это в качестве отдыха после вчерашнего купания. 02.08.

Дебастинский сель. Маршрут в Шадзуд. Мне пришлось подняться до начала маршрута 15 км. Вверху оказалась летовка, но на другой стороне реки. Граниты начались только на леднике. Обратный путь с тяжелым рюкзаком был чертовски изнурительным. Мимоходом еще опробовал кристаллические сланцы и многочисленные здесь дайки. Я спустился к Гунту в темноте, дырявый мост переходил, ничего не видя под ногами. Машины в условленном месте не оказалось, и пришлось протопать пешком еще 4 км. В лагере все были в сборе, кроме шофера Валька Бадина – его забрали в ГАИ, так как у кишлака Дебасты произошел завал, и весь транспорт реквизировали. Ни от кого нельзя было добиться никаких подробностей. Понял только, что на Гунте образуется озеро, чем я был просто потрясен: на наших глазах происходило некоторое подобие Сарезской катастрофы. 03.08.

Целый день ожидали свою машину. Она пришла к вечеру. Туда ездила разбираться Клавдия. Действительно из Дебастинской щели вырвался сель и запрудил долину Гунта. Машины скопились с обеих сторон завала. ГАИ реквизировала машины направо и налево, перевозя аварийные группы, людей, взрывчатку и т.д. Рейсовые машины стали разгружать в кишлаке Вир и других кишлаках, а последующие пустили в объезд по Ишкашимской дороге. Но все равно я еще не могу представить себе размеры бедствия, пока не посмотрю все это своими глазами. 04.08.

Сегодня с утра ездили в Джиланды, купались в горячем источнике, потом выпрашивали продукты, горючее у своих соседей, ссылаясь на то, что сообщение с нашей базой прервано. Днем возвратились в лагерь и через несколько минут поехали дальше, в Дебасту. Заезжали за горючим, раздавили в магазине со знакомым раисом (председателем колхоза) несколько бутылочек вина и подъехали к Дебасте уже в сумерках. Но то, что я там увидел до темноты, потрясло меня. Человек сразу показался мне маленьким, слабым и беспомощным перед исполинскими силами природы. Хотя и считается, что он покорил или покоряет эту природу. Громадный сель выпер из щели, промчался по конусу выноса Дебасты, перемахнул на ту сторону Гунта, а он тут довольно бурный. Многотонные глыбы, видно, шутя переносило с места на место. Гунт был перекрыт за считанные минуты. Серая масса селя выперла на другой берег, смахнула там несколько кибиток и сараев, частично заполнила узкий овраг и стала слеживаться и уплотняться, как бетон. Ковырять ее бульдозерами не было никакой возможности.

Начало заполняться новое озеро, мелкое сверху, в голове и уже довольно глубокое около завала. Подвезли взрывчатку, пытались рвать эту серую массу, но она уже слежалась, а кое-где стала застывать, как бетон. Тогда взрывтехнику бросили на обводную дорогу, рвали конус выноса, ровняли бульдозером и, наконец, провели объезд по верхней части конуса выноса. В обе стороны медленно пошли скопившиеся перед завалом машины. Мы вернулись в свой лагерь на развилке. 05.08.

На другое утро я пошел в маршрут как раз вдоль узкой щели на том берегу Гунта, против завала. Поднялся на полкилометра, оттуда было все очень хорошо видно. Масштаб бедствия огромен, особенно пострадали поля, затопленные в головной части озера. Строения на левобережье как корова языком слизнула, а те, что остались от первого удара селя, постепенно затянуло этим жидким бетоном, с камнями и даже огромными глыбами.

Валек поехал в Сучан заправиться и взять продукты. Я поднялся еще на километр, и когда скалы уже стали опасными, спустился, уже к вечеру, на дорогу, где меня ждал Валек, и мы поехали в лагерь. 06.08.

Самовольщик, или Изгнание из рая. Для отчета по магматизму две наши партии с Месхи объединили в одну, оставили за ней название «Восточно-Памирская», но назначили начальником меня, а Михалыч с удовольствием скинул на своего друга эту сомнительную функцию.

И тут подошло время ехать на Всесоюзное тектоническое совещание в Москву. И вдруг главный геолог экспедиции Л. Н. Афиногенова категорически высказалась против, хотя даже начальник не возражал. Л. Н. поставила это в связь с отчетом по магматизму, но мы ведь все равно с Месхи опаздывали и как раз по вине нашего начальства, раньше времени распустившего почти всю нашу партию, и так уже основательно сокращенную. К тому же, я все равно уже был в поле. Вся поездка заняла бы 3-4 дня. А ведь мы еще в Душанбе обещали А. В. Пейве привезти на совещание свой доклад. Я рассвирепел и сказал, что обойдусь и без разрешения. «А как это?» – «А это моя тайна!». Тут же отправился в Поршнев и потребовал предоставить мне отгул за неиспользованный до конца отпуск, из которого я был отозван по производственной необходимости. В разведкоме сразу высказались за меня и с миром отпустили.

Никогда так не везло: билет на самолет из Хорога достал сразу, рейс не отложили. В Душанбе только пересел на самолет, и вот я уже в Москве. Позвонил Руженцеву, он говорит, что я появился очень кстати, во-первых, сложилась известная ситуация с вмешательством в наши памирские дела крупных тектонических персон, вроде М. В. Муратова, а, во-вторых, Серега уже очумел от подготовки к совещанию. Встретились у гостиницы «Москва». «Ну, предлагаю начать с коктейлей прямо здесь!». Не стали заходить в залы, нам и здесь, в нижнем баре, было очень комфортно. Но потом Серега разошелся и предложил сходить пообедать в «Арагви».

Вот это другое дело! Там сидели за чанахи, шашлыками и прочим, заливаясь и кряхтя от кавказских соусов, запивали все это хорошим вином. А с собой заказали бутылку водки, чтобы пить «по восходящей», как и положено настоящим памирским геологам. Потом поехали к нему домой среди дня, чтобы избежать встречи с его добрыми родителями, нам было бы неудобно демонстрировать перед ними дурные привычки Памирской «запорожской сечи». Обсуждали наши тектонические, метаморфические и магматические проблемы. К вечеру мирно разошлись, и я отправился на ночлег к дядюшке.

На совещании после доклада Муратова нас все время пас Александр Вольдемарович, подозревая в желании выступить с критикой Муратова, но мы и не думали ничего такого. Так что полемика была спущена на тормозах и проявилась потом, в отдельных наших публикациях. Самое серьезное возражение у меня вызывало мнение о том, что Северный Памир – это такие же киммериды и альпиды, что и весь остальной Памир. Но север Памира, безусловно, был, в общем, поздними герцинидами, просто он был несколько не стандартным, но мы пока еще не знали, почему. Только позже, с возникновением представлений о коллизионных структурах стало ясно, почему Северный Памир такой разновозрастный.

Под пиком Маяковского. Возвратился в Поршнев со Всесоюзного тектонического совещания в полном физическом и духовном изнеможении, так как не пропустил ни одного заседания, следил за литературой и дискуссиями, переговорил с массой знакомых и незнакомых до этого геологов. Теперь нужно высыпаться минимум два дня. Сразу попал на другое совещание (партийно-хозяйственный актив экспедиции). Конечно, не было и речи о том, чтобы выступать, хотя вопросов, по которым можно было пощекотать нервы начальства, было, хоть отбавляй. Начальство издерганное, такого провала в экспедиции никогда еще не было. 04.09.

Убийственно нудный и пустой день в Поршневе, частично скрашенный преферансом. Дождались своей машины. Кукурузу для ишаков отправили раньше. Сменили лопнувший по дороге баллон и приехали на базу. Давыдченко и Ивлиев изнывали в Сучане, ожидая меня: мы собрались пройти перевал Даршай-Даван с ослами. Кто знал, что это мальчишеская, безумная идея? Но ведь там побывали наши геологи Россовский и Зильберфарб, правда, налегке.

Урюк кончился, трава зеленая по-прежнему, поспели яблоки. Осени здесь не чувствуется. К вечеру задул препротивный афганец. 05.09.

Этот день провели на своей базе в Сучане. Еще раз пожалели, что нет уже урюка, зато яблоки в самом разгаре. На Восточном Памире уже свирепые холода, а здесь настоящий рай. Весь день прошел в сборах к маршруту на Даршай. К вечеру – колоссальный преферанс. Трижды бомбили до третьей бомбы. Мой выигрыш клонился к 10 рублям, но затем я сел без пяти на мизере, а потом еще и по мелочам, и в результате – 90 копеек! Но у нас еще не кончился целый чемодан шоколада, который мы выиграли в прежних схватках. 06.09.

Выехали с грехом пополам, проторчав из-за баллона в Хороге около трех часов. Шахдара – это и в самом деле королевская река: долина зеленая, хлеба много, поля, как в России. Но все равно чувствуется большой недостаток земли. Остановились рядом с базой Ляджвардаринской партии, место, впрочем, выбрано бестолковое, в мелких кустах, да и земля пойменная здесь, все еще сырая. 07.09.

Поднялись караваном до развилки, где Ляджвардара и Ростовдара сливаются, образуя Бадомдару. Встали на старом лагере, где всегда останавливались кварцевики и флогопитчики (Клунников, Хорев, Лихачев и другие). Он весь усеян кварцем и флогопитом, и вот сейчас, при луне сверкает и переливается всеми цветами радуги. Мы прошли 20 с лишним километров. Кишлак Бадом сам крохотный, а хлебов очень много. Тропа до развилки хорошая. Завтра нам предстоит подъем на месторождение. 09.09.

Выше развилки тропа проходит местами по руслу, а то карабкается на крутые склоны, идет по осыпям из угловатых и плитчатых обломков, и так - примерно 10 км или несколько больше. А затем начинается главный подъем. Остановились на короткий привал в устье Лазуритового сая, съели по куску хлеба, банку молока на четверых и пошли дальше. Панорама величественная и слегка угрожающая. Русло реки плоское: отсюда недавно отступил ледник. По долине шумят многочисленные мелкие протоки. Прямо в долину справа валится ужасающий ледопад. Левый борт долины – белые мраморные, отвесные скалы. Долина замыкается ледником, виден грот и чувствуется его холодное неприветливое дыхание. Еще выше громоздится пик Трехглавый, или Маяковского (6090 м): три ледяные ослепительные скипетровидные вершины. Чудом висят ледники, которые снизу оборваны и имеют, вероятно, отрицательный угол склона.

1

Эту вершину открыл в 1931 году Павел Лукницкий, бывший тогда ученым секретарем ТПЭ при ее начальнике Н. П. Горбунове (а он, в свою очередь, был раньше секретарем В. И. Ленина). В тот год его отряд обнаружил и таинственное месторождение лазурита Ляджвардара, где добыл 5,5 т синего камня.

Постепенно поднимаемся выше ледникового языка. Тропа петляет по морене, жмется к скалам и, наконец, после многочисленных серпантинов выходит на уступ. Слева вверху по зеленому склону бродят ишаки. Но мы знаем, что это еще не лагерь, а всего-навсего ишачий санаторий – сюда сгоняют совершенно обессилившую на работе скотину. Несколько сот метров тропы – и мы выходим к лагерю топографов. Отсюда видно, что это второй уступ, первый виднеется внизу. Короткий отдых – и поднимаемся на третий уступ: ишачий санаторий, затем изнурительные серпантины и – четвертый уступ. Снова серпантины – и пятый уступ. На нем стоят палатки лагеря у самого края многометрового обрыва в Флогопитовый сай.

На противоположном борту его, исчерченном тропами, видны устья штолен. Участки еще выше, выше всех из них – четвертый карьер. Топографы говорят, что лагерь находится на 4800, геологи – на 5300, но он, видимо, действительно ниже 5000 м, так как можно сравнить его по высоте с Даршайским перевалом: черный гребень его отчетливо виден среди белоснежных пиков. За ним видны громады пиков К. Маркса и Ф. Энгельса высотой больше 6500 м. Четвертый участок на 300 м выше лагеря. Мы залегли в изнеможении в жарко натопленной палатке: прошли больше 20 км с превышением от 3300 до примерно 5000 м. Разомлели от непривычной жары, хорошая музыка, потом ужин – и спать: на толстых матрацах, на нарах, в мешках, да еще под теплым одеялом. 10.09.

Еще с вечера пошел снег, а утром видимость была не более 100 м, но мы все-таки пошли на четвертый участок. Несколько серпантинов – и уступ, снова серпантины – и уступ, последние серпантины – и последний уступ, на котором расположен карьер. Сначала бродили по разборке Лихачева, усыпанной скрапом – некондиционным флогопитом. Затем лезем в Лихачевский карьер, набиваем пробные мешки флогопитом. Здесь же, в отвале, валяются огромные кристаллы и сростки светло-зеленого диопсида. Хватаем диковинные кристаллы. После осмотра карьера лезем в канаву, где находим черную шпинель в октаэдрических кристаллах. Но это не магнезиальный лал, а железистая шпинель – герцинит. Наконец, спускаемся в новый карьер и отбираем там пробы розового титан-содержащего пироксена. Снег валит вовсю. Спускаемся на третий участок, расположенный на левом борту Флогопитового сая. Там увлеченно гребем флогопит, зеленовато-черную шпинель.

Гренадеры (как их называли в Койтезекской партии), или чанкайшисты (как их называют здесь) – усатые, похожие, как близнецы, забойщики из Ленинабада приготовились к отпалке. Лезем прятаться в заброшенную штольню. Следует два оглушительных взрыва, воздух толкает в уши, своды штольни сотрясаются. Вылезаем и идем на другую штольню. Забойщик Левка бутит здесь козырек. В этой штольне взрывы еще страшнее, сверху валятся камни и летит пыль. Наконец, отпалка кончена. Снег валит, не переставая. Никакие перекуры не помогают. Принимаем решение - идти в лагерь. Лезем, осматриваем «новые жилы», отбираем флогопит и по глубокому снегу возвращаемся в лагерь. Вечер посвящен преферансу, где мне чудом удается уйти от четырех колес. И дело кончается безобидным проигрышем в 17 копеек. После всего – теплый сон в уютнейших спальных мешках. 11.09.

За ночь навалило снегу, но к утру распогодилось. Всё под сверкающей белой пеленой. «Дядя Володя», или «Вовешка», как здесь фамильярно называют пик Маяковского, то и дело гремит: с него срываются лавины, клубятся плотные белые кучевые облака снега, спадая книзу, и потом долго сверху сыплются белые струи снега и льда. Иногда, видимо, отрывается настоящий айсберг, громоподобный удар в долине отзывается дрожью земли и на нашей горе. Фотографируемся на фоне Маяковского и бездельничаем: поход за лазуритом, конечно, откладывается до обеда. Солнце начинает жарить вовсю, снег постепенно сходит, и после обеда мы трогаемся в маршрут. Спускаемся по крутому склону от лагеря в Флогопитовый сай, бодро прыгаем вниз и через Слюдяную горку (чуть выше лагеря топографов) сворачиваем налево через гребешок. Затем по курумам, по пологой задерновке.

Лазурит. Несколько опасных моментов при спуске по заснеженным скалам, – и мы в Лазуритовом сае, почти на уровне месторождения. Перекур для курящих, подъем, наши ребята уже стучат, они пришли чуть раньше. Лазаем по огромным глыбам, которыми усеяна терраса перед отвесным обрывом. В этих многометровых мраморных скалах кое-где виднеются линзочки лазурита (синего) и гаюина (зеленого), но они недоступны. А вот и первые находки: обломки голубого лазурита, неважного качества. Везде следы разграбления: на огромных глыбах валяются обломки лазурита (прежние посетители отбивали здесь образцы), в том числе ценнейшего – «индиго» и индиго в изумительном сочетании с зеленым гаюином.

Постепенно находим все лучшие и лучшие образцы, но образцов экстра-класса уже нет: их уже давно разобрали голыми руками, с молотком и зубилом, а то и со взрывчаткой. Есть еще огромные глыбы лазурита с участками индиго, но без взрывчатки с ними ничего не сделаешь. Кстати, на месторождение сделали набег Зильберфарб и Левка Россовский, рвали глыбы накладными зарядами, сами же себе вредили, так как от таких взрывов минерал весь растрескивался, и трудно было выбрать плотные, не трещиноватые моноблоки лазурита.

Итак, месторождение не разрабатывалось, а уже выработано: лучший лазурит хищнически растащен, и мы в этом сегодня принимаем участие, хотя и с благородными целями – подетальнее изучить химизм минералов и генезис метаморфогенного месторождения. От этого неприятный осадок, нехороший азарт, мы из геологов превратились в браконьеров, хотя каждый на нашем месте сделал бы то же самое.

Обшариваем весь обрыв, обращенный к Лазуритовому саю. Затем переходим к обрыву, обращенному к Ляджвар-Даре. Но там лазурита мало, и он плохого качества, может служить только сырьем для облагораживания, возвращающего насыщенный синий цвет. Снова переходим к первому обрыву. Руки в ссадинах, в рюкзаке добрых 20 кг лазурита, а уже смеркается. Медленно спускаемся с террасы, переходим через речку, движемся под обрывами правого берега, потом круто лезем вверх и по горизонтали движемся к лагерю топографов. По пути – скалы, курумы, задерновка, осыпи. Пот льет градом, несмотря на холод.

Наконец, добираемся до топографов, оставляем у них рюкзаки и налегке, прямо по Флогопитовому саю лезем вверх. По пути на Слюдяной горке отбираем пробы флогопита, диопсида и зеленой шпинели – герцинита и поднимаемся дальше. Идти опасно: Левка палит, но мы надеемся на наступившую темноту. Он действительно прекращает работу, и мы из последних сил проползаем последние сотни метров подъема. Усталость страшная, даже есть не хочется, но потом постепенно появляются силы, наскоро ужинаем и валимся в теплые мешки. 12.09.

Синий камень… Синий камень…
Далеко за облаками,
Высоко под небесами –
Синий камень!..

Ты ведешь в миры иные
За уступы ледяные,
Силою непостижимой
Поднимая дух к вершинам –
Синий камень!..
Андрей Юшков. Струны сердца.

Даршай - Даван. Сегодня день спуска. Загрузили на ишаков свой нехитрый скарб – и вниз. У меня сломался фотоаппарат, черт бы его подрал… У топографов оставляем все камни, позже их заберут и переправят за 40 км на базу Ляджвардаринской партии. Спуск несравненно легче (не всегда!), спускаемся и почти не устаем (за исключением меня, несчастного ангинщика). По дороге делаем короткие маршруты, и вот, наконец, мы в своем лагере, внизу Лазуритового сая. 13.09.

Сегодня благополучно перебрели Ляджвар-Дару и двинулись вверх по Ростов-Даре, прошли примерно 10 км, поднялись на 700 м. У меня страшная ангина, и к тому же я растер, извините, зад. Как только поставлен лагерь, сразу ныряю в мешок, у меня даже температура, чего уже сто лет не было. Наскоро готовим ужин. Здесь солнце заходит рано – щель узкая – и сразу становится холодно, так как высота 4000 м. Долгие разговоры о спорте, пиве, бифштексах, женщинах, городах, странах и пр. Затем сон задом на валуне, который попался под палатку (ставили второпях) и не был замечен вовремя… 14.09.

Сегодня проводим разведку перевала Даршай-Даван. Поднялись почти до самого перевала за 2.5 часа, а это примерно 1000 м. Сначала крутой подъем по задернованному кочковатому склону, затем сравнительно пологий по щебню и плитам. После этого следует очень крутой подъем на полку, но его можно обойти слева, под снежником и так полого выйти на эту самую полку. После полки – довольно крутой маленький ледничок. Ближе к перевалу, вроде, ничего особенного. Отметка перевала – 5010 м. Говорили, что здесь проходили археологи. Но потом выяснилось, что они прошли пешими. И что этим перевалом с ишаками не ходили вообще, а ходили пешком и с лошадью, но без груза.

Тропа на перевал показана по главному саю, в который спускается ледник. Ледник оказался очень крутым, особенно внизу, а потом мы запоролись в такие глыбы и хаос морен, валунов, спусков и нагромождения плит, что ясно поняли: здесь с ишаками не подняться.
… и грозят
Эти тропы – нам и им –
Лишь страданием одним.
Редьярд Киплинг. Книга джунглей.

Решили подниматься по уже разведанному нами пути. На речке увидели рубчатые следы ботинок – это спускались археологи. Итак, разведка закончилась. Установлено два трудных участка: подъем на полку и на маленький ледничок. Вероятно, некоторые трудности будут и после этого на тех 250 м, что остались до перевала. 15.09.

Сегодня вышли в 10.15. Завьючка компактная и крепкая, так что ни разу не перевьючивали. Крутую задерновку преодолели быстро. Выявился первый слабак – черный ишак по прозвищу Яша. Он очень жирный и молодой, и сейчас просто истекает потом, который у него каплет с ушей, с морды, с груди. Выявился и лидер – мой ишак Серко, который, как собака, шел за мной безо всяких понуканий. С отдыхами выходим на сравнительно пологий участок и идем по верхнему краю осыпи. Яша просох и выглядит вроде ничего. По этому участку продвигаемся сравнительно быстро, подходим к полке и решаем идти точно по своим вчерашним следам, хотя это и кажется страшновато. Там много плит, мерзлый грунт обрывками, пятна снега и желваки льда. Продвигаемся под самым снежником и довольно успешно. Сколько бы мы ни затратили на это времени, мы пройдем здесь, но зато вылезем прямо на полку. Перед самой полкой был трудный участок. Огромная глыба перегородила путь. Она плоская. Решили сначала построить к ней подъем из плит, но ишаки не желали лезть на нее – скользко. Тогда поколотили лед, разгребли плиты и устроили обход снизу. Благополучно прошли и вылезли на полку, затратив на это 2 часа.

Впечатление такое, что 90% трудностей преодолено. Если таким темпом будем идти и дальше, пройдем перевал быстро. Но мы еще не знали, что главные трудности начнутся при спуске… А пока отдохнули на полке и начали серпантинить по маленькому ледничку. Здесь участки мелких, острых «кающихся», заструги и торосики твердые, несмотря на то, что солнце греет вовсю. У некоторых ишаков идет кровь из ног, порезались о лед. Ледничок преодолели быстро. Далее идут участки осыпи со льдом и снегом. Предпочитаем идти по заснеженному льду, жмемся к осыпям слева, потому что справа круто падает в долину большой ледник. Последние шаги по мягкому снегу – и мы на перевале. Время 1ч. 10 мин.

Мы поднимались неполных 3 часа. Сам перевал свободен от снега. Слева высокий тур, в котором нашли записку группы Л. Россовского, которая прошла перевал в 1958 году пешим порядком. Оставляем свою записку, где перечислили всех людей и ишаков и указали дату и время. С севера перед глазами вся долина Ростов-Дары и далее - кулисы розоватых хребтов, уходящих в дымку. С юга видна щель Даршая, а в ней, врезанная как в рамку, панорама Гиндукуша: несколько колоссальных вершин, закрытых тучами. Но даже по тому, что остается на виду, можно составить себе представление о грандиозности этих гор. С востока – устрашающего вида стена, бастион на бастионе, зубы дракона с пятнами снега, голые, гладкие, отвесные километровые обрывы. С запада – такая же ужасная стена, а над ней вдали скипетровидная снежная вершина в верховьях даршайского притока Имаста – Хирсхаволь (6000 м), т.е. такого же размера, как и пик Маяковского. Но оказалось, что с перевала не видно Ляджвар-Дару. Значит, с Ляджвар-Дары мы видели черную дугу обрывов, которая сейчас располагается к западу от нас.

Спуск крутой, и никакого намека на тропу, а ведь на карте она показана на протяжении 6 км. На перевале проводим 1 ч. 30 мин. Ишачки все лежат. Мы обедаем: едим хлебушек со сгущенкой и сахаром, прихлебываем воду из кружек. Потом начинаем спуск. Плиты ползут вниз, хорошо, что между ними есть обрывки грунта, по которому охотно идут ишаки. Проходим россыпи глыб и плит, вылезаем на закругленные горки и седловинки по краю обрыва. Здесь мягкий грунт. По мягкой осыпи спускаемся в сай и здесь попадаем в курумы, развалы крупных глыб. Ишаки падают, проваливаясь между глыб. Кое-как выходим к другому борту сая, где между глыбами, плитами и скалами сохранились обрывки задерновки. Кажется, что спускаемся быстро, но всегда снова и снова обнаруживаем новые и новые пропасти внизу и крутопадающие склоны, которые нам нужно еще пройти. Далее путь идет сравнительно спокойно по задерновке, но затем мы снова вылезаем на обрыв левого борта сая.

Можно идти по горизонтали вверх по саю, а затем выйти на его правый борт, но страшат эти глыбы в русле и стена над склоном. Решаем спускаться круто вниз. Между скалами - задерновка. Пока караван пылит, бегу вниз и делаю разведку пути. Пройти можно. Караван круто спустился, затем полого пересек сай и, преодолев последние крупные глыбы, вышел, наконец, на приличную задерновку.

Еще спуск, спуск и спуск, наконец, караван в долине Даршая, но надо пройти еще несколько километров до летовки Будум. Мы лезем через морену, караван обходит ее около речки. Долина Даршая здесь очень широкая и плоская. Летовка Будум – нагромождение закопченных камней – амфитеатром окружает морена, заваленная крупными глыбами, на которых в подражание бастионам скал сложены многочисленные туры, сообщающие пейзажу жутковато-мистическую окраску. Итак, спуск около 1000 м, эпопея закончена (так нам кажется). Ставим лагерь, готовим и съедаем суп, выпиваем чай и валимся в спальные мешки. Спуск был закончен в восьмом часу. Наши ишаки просто герои. Они увековечены в записке о первопрохождении перевала Даршай-Даван с караваном: Серый (Серко), Черный (Яша), Малый и Белобрысый. 16.09.

Они почти такие же знаменитые и отважные, как мулы Ее Величества в горах Индии в рассказе Редьярда Киплинга:

Мы шли по горным склонам, где только мул пройдет.
Тропа терялась в осыпях, но все же мы шли вперед.
Давай, ребята, все выше вверх, где нас не найдут враги, –
Под нами пропасть, но к черту робость, коль есть четыре ноги!

Удача тому, кто дает нам каждому выбрать собственный путь,
Проклятье тому, кто не может, как надо, наши вьюки затянуть.
Давай, ребята, все выше вверх, где нас не найдут враги,
Под нами пропасть, но к черту робость, коль есть четыре ноги!

Сегодня небольшие маршрутики, ходим вяло, все время хочется есть. Рано возвращаемся из маршрутов (а вышли в них поздно!). Завтра будем спускаться вниз. 17.09.

Тропы Даршая и овринг Хунг-и-Парин. Ишаки в приличном состоянии, но у некоторых, особенно у Малого, сильные потертости около передних ног. Эти корки непременно треснут. Так и случилось. Но мы видали раны и пострашнее, так что не особенно пугаемся, а надеемся на крепость наших ишачков. Завьючились, перешли через Даршай. Я ухитрился проехать через речку на Яшке (+ 80 кг к тем 50, которые он уже тащил!). Тропа, надо сказать, отвратительная: крутой спуск, валуны, пылища, но такие участки перемежаются с ровными площадками, по которым идти очень приятно: песок, вода течет спокойно, настоящая равнина. Открывается очередная ровная площадка, везде кустарник, много скота. С тропы очумело вскакивает пастух, который спал на ней, чтобы скот не заходил выше. Здороваемся и проходим ниже. Парень до крайности удивлен: люди со стороны перевала, да еще с караваном! Здесь, на летовке Шель ставим лагерь. Дров везде навалом, кругом палаток заросли, вода близко – приятнее лагеря не найти. Но солнце здесь заходит за скалы в 4 часа дня. 18.09.

Сегодня блаженный банный день. Утром спим до 11 часов. Потом валяемся в палатке и даже еще спим. Затем на ветру устраиваем баню. Казан и чайник горячей воды, штаны долой, и пошел драить сам себя. Сверху на непривычное зрелище пялит глаза пастух. Как гора с плеч свалилась! После мытья снова заваливаемся в палатку, потом даже залезли в чехлы и опять немного поспали. День был блаженный и удивительный, удалось даже немного почитать, так что к концу дня и отдыхать надоело… 19.09.

Сегодня маршрут. Никогда я не мерз так зверски, как в этот раз. Не помогли толстая рубаха и штормовка. Идешь, и такое впечатление, что ты совершенно голый. Ветер пронизывающий, несколько раз на дню начинал идти мелкий снежок. Отсюда, со склона видно, как по долине проходят белые снеговые заряды. Верхние части склонов ущелья Даршая напоминают грозные бастионы фантастических крепостей. Приплелся в лагерь в восьмом часу, закоченевший окончательно. Завтра спуск в долину Пянджа. 20.09.

Этот день оказался труднее (и для нас, и для ишаков), чем день прохождения перевала. Ужасная тропа: идет более или менее приличный кусок, затем – нагромождение огромных глыб или валунник, или остроугольные обломки. И так тянется 10 с лишним километров. Потом еще подъем по валуннику и щебенке. Хотя тропа есть, но идти по ней плохо (главным образом, для ишаков). Хотели закусить у моста, где тропа переходит с правого борта долины на левый, но еда оказалась заложенной глубоко во вьючной суме, так что мы решили двигаться без отдыха (осталось мало, каких-то 5 километров!).

Но мы не знали, что нам еще предстоит пройти Хунг-и-Парин. После моста тропа поднимается вверх и все время идет по краю обрыва, а затем подходит к такому месту, где, кажется, нет никакой дороги. Гигантские стены, обрывы террас, крутая голая отдельность – все это обрамляет препротивнейшую пропасть, обрывающуюся в Даршай. У этого дьявольского местечка и название подходящее и красноречивое: Кровавая Стена (Хунг-и-Парин). Мы думали по незнанию, что название происходит от преимущественного красноватого цвета скал. Тропа с террасы переходит на скалу и в еле заметном желобке спускается по простиранию пород. Камни все время с шумом скачут по гладкой скале вниз, в пропасть. Затем начинаются серпантины, их много, тропа лепится по краю страшной пропасти, где-то там, на полукилометровой глубине шумит Даршай.

Давай, ребята, все выше вверх, где нас не найдут враги, –
Под нами пропасть, но к черту робость, коль есть четыре ноги!
Редьярд Киплинг. Слуги Ее Величества (Геологии – В. Б.).

Овринг представляет собой крайне неустойчивую, рискованную кладку, а иногда тропа напоминает несколько зазубрин на гладкой скале. Наши ишаки дошли: тяжко дышат, особенно плачевный и встрепанный вид у Яши, у нашего фальшивого лидера, который всегда старается вырваться вперед. Кое-как залезаем на высшую точку овринга, тропа проходит здесь по кладке, обрывающейся в мрачную голую щель, разбившую скалу до самого Даршая, ревущего внизу. Начинается спуск по желобу, пробитому в голых скалах. Поддерживаем ишаков за хвосты. Белобрысый упал и ни за что не хочет подниматься. Сгоряча его дубасят, потом самим стыдно, но ничего не помогает. Приходится его развьючивать. Остальные спускаются более или менее прилично. Яша дошел окончательно, ноги его не держат, и он на ровном участке спотыкается и обдирает себе нос. Ишаки настолько ослабли, что даже на ровных участках тропы приходится поддерживать их за хвосты.

Процессия движется медленно. Тропа теперь ровная, иногда камни, щебенка и сыпучка (мелкие осыпи). Справа крутой склон задерновки и осыпей, а потом обрыв в Даршай. Наконец, выходим на сравнительно спокойный склон, перед нами – панорама долины Пянджа. Снежноголовые вершины Гиндукуша постепенно скрываются за невыразительными предгорьями, долина плоская и широкая, Пяндж в ней совсем затерялся, хлеба на полях в долине созрели и частично скошены. Последний спуск, переходим по мосту щель Даршая и в голове арыка из последних сил разбиваем лагерь…

После обеда в этой долине всегда снизу дует препротивный ветер. Дров нет, в дело пошли колья от палаток, которые чуть толще рукояток от молотков. Туда же - прутья и колючки, которые удалось насобирать, и несколько палок, которые удалось выпросить. Худо-бедно, а напились чаю и даже съели суп. Спать здесь непривычно жарко. 21.09.

Сегодня утром Мародали опять ухитрился сварить суп. Вечером он разобрал чью-то изгородь из колючек, и теперь мы едим приличный суп и пьем чай. Старикан, который живет рядом, бормотал, цокал и щелкал языком и всплескивал руками. Во-первых, он никогда не слышал, чтобы через Даршай-Даван проходили с караваном груженых ишаков. У него самого в Шахдаре (Рошт-Кала) живет отец. Он часто ходил к нему, гонял через перевал скот, но никогда не слышал, чтобы через перевал ходил караван. Во-вторых, Хунг-и-Парин называется так грозно вовсе не из-за красного цвета скал, а именно из-за пролитой на нем крови. Тут много падало в пропасть и вьючных животных, и скота, и людей. Он никогда не видел, чтобы Хунг-и Парин переходили с грузом. Всегда разгружали вьючных животных и переводили их порожняком. Груз тащили на себе, а за оврингом снова вьючили. Старина смущается: он не знает, называть ли нас умными или дураками.

Сегодня ждем машину, чтобы ехать к Гольбергу на месторождение Мульводж. Наша машина должна придти завтра. Но сработает ли она так четко? Лучше постараться попросить помощи у Гольберга. Но дорога пустынна, прошла лишь одна местная машина. 22.09.

Сегодня весь день ждем уже свою машину. Продукты у нас почти кончились, и считается, что мы голодаем. Утром – жареная картошка, в обед – молочный суп с макаронами, вечером – картошка в мундире. Когда мы пришли в Даршай, у нас не было ни дров, ни хлеба, ни продуктов, а теперь полно картошки, лепешек, Саша убил зайца, а соседи часто приходят посидеть, выпить чаю, и все участливо спрашивают: «Нон аст?» («Хлеб есть?»). 23.09.

Пришла наша машина. Вчера наш шофер Валек не доехал до нашего лагеря несколько сотен метров, устал, стал засыпать и поэтому остановился подремать в кабине, да так и провел ночь. Быстро загрузили ишаков, снаряжение, лагерь, камни – и домой, визит к Гольбергу пришлось отложить. В Сучане были через 6 часов. 24.09.

В эти дни проходила скучная камералка, была веселая баня, преферанс с сенсационными проигрышами (я продул 19 рублей). Также шатались по Поршневской базе, где шла настоящая торговля за каждый рюкзак. 25-29.09.

Вулканиты Штама. В конце сезона мы с Клавдией и Мародали решили в качестве отдыха сходить на Штам-Дару, поискать там вулканиты, о которых было совсем мало известно, но я сам недавно определял четыре шлифа, два для Дронова, два – для Булина. И это было все!

«По одному леднику, очевидно, и идет дорога через перевал Штам, так как самый гребень дик и недоступен».
Д. В. Наливкин. Изв. ИРГО, с. 213.

Сегодня выехали в Штам. Опрометчиво проехали по сжатому полю, и бригадир стал угрожать актом «за нанесение ущерба». Говорит, что 60% зерна в земле, это, конечно, бред. Бригадиры всегда чрезвычайно недружелюбно относятся к партиям и стараются всегда подкузьмить, выдумать какую-нибудь потраву. Причем обязательно на 1000 рублей, хотя ишак, например, затоптал один метр паршивого, уже давно вытоптанного клевера. Нехватка земли заставляет их кривить душой. Правда, со многими бригадирами и колхозниками мы находили сразу общий язык, получали место для лагеря или ночлега, всяческую помощь и, в свою очередь, помогали этим хорошим людям, чем могли. Очень ценилась веревка, кошма, брезент, тент и т.п. Если мы официально арендовали базу, они, как и наши рабочие, в конце сезона предпочитали получать зарплату мукой – несколько мешков, и семья обеспечена на всю зиму.
В Штаме остановились в тополевой рощице на левом берегу. Кругом высятся горы с белоснежными острыми пиками. Шелестит зеленая с желтыми и багровыми подпалинами листва… 30.09.

Подъем на верхнюю летовку по отчаянно нагроможденным громадным глыбам осыпи, завалившей всю реку. Вода течет где-то глубоко под камнями. Ишаки падают, кувыркаются, проваливаются в щели между глыбами. Словом, не поворачивается язык сказать «тропа» – дорога отвратительная. Все-таки, как приспособлены ишаки к такой адской работе. Никакая другая скотина (кроме человека!) не способна была бы выдержать такого пути. Здесь, на летовке, солнце заходит в 4 часа, и сразу наступает адский холод. Слияние трех речек, из которых образуется Штам, завалено гигантской мореной. 01.10.

Сегодня 5 часов поднимался на перевал Штам. К северу от перевала открылось дикое нагромождение ледников Раумид-Дары. Подъем к перевалу очень крутой, так что с лошадью и даже с ишаками, наверно, не пройти. Высота его свыше 4800 м, летовка расположена на 4000 м. Никаких толковых обнажений вблизи перевала не было.

Словом, когда я взобрался на перевал Штам, нашел только сильно подтаявшую линзу грязного снега и захламленную грязью и обломками скал пологую седловину, которая кончалась на север диким, устрашающим обрывом. И, что хуже всего, здесь не было почти никаких эффузивов, или их трудно было распознать в этом каменном хламе, в котором преобладали к тому же измененные красноцветные породы. Это только считалось, что на перевале Штам залегают эффузивы, по паре образцов которых как раз и было известно из коллекций В. И. Дронова и В. П. Булина. Пришлось спускаться в лагерь несолоно хлебавши.

На обратном пути долго ковырялся в камнях, от последнего обнажения отошел в 7.15, быстро стемнело, а еще предстояло спуститься на несколько сот метров. Долго блуждал среди нагромождения глыб и в кромешной тьме пробирался к лагерю. Вышел к нему в девятом часу, весь мокрый, несмотря на адский холод, так как почти все время бежал бегом с тяжелым рюкзаком с камнями. 02.10.

Зато на следующий день я получил замечательную компенсацию за пустой вчерашний маршрут. Прошел вверх по главной долине Штам-Дары, река и дальше просматривалась в узком ущелье. Слева в нее впадала небольшая речушка. Почему-то инстинктивно меня потянуло именно туда. Я перебрел ледяной поток и пошел вверх по речушке. Слева показался небольшой висячий ледничок, опять же меня потянуло на него, тем более, что левый борт его представлял собой красную скалу высотой около полукилометра, а верхняя часть стены была закрыта мокрым моросящим облаком, из которого вскорости повалил снег. Когда я подошел к подножию отвесной скалы, я увидел красные породы, напоминающие уже знакомые мне красноцветные базальты Пшарта. Вот это удача. Весь подход к обнажению занял 4 часа.

Я размотал веревку и стал постепенно подниматься по почти отвесному склону, замеряя мощность слоев и опробуя все виды и разновидности вулканитов, которые переслаивались с осадочными породами того же красного цвета. Так намерил к концу дня 405 метров, дальше уперся в мокрую отвесную красную стену. День кончался и гораздо быстрее, чем я предполагал. Так что я сполз по скользкому склону вниз и побрел в лагерь. Я сильно увлекся камнями, – в рюкзаке было не меньше 30 кг. Он сам, лямки и моя спина основательно промокли, уже давно начался снегопад, и теперь снег все валил и валил. Чтобы сократить путь, начал спускаться прямо по скалам – это было безусловной ошибкой. Потом под обрывом прямо по осыпи бежал вниз. И тут с треском оторвались лямки, мои драгоценные камни стали высыпаться у меня за спиной. Собрал их, снова уложил, теперь рюкзак утратил смысл своего названия, пришлось взгромоздить его на плечо и продолжать путь сквозь снег. Пока копался с рюкзаком, стало совсем темно, а до лагеря еще было 4 км.

Речушка разбушевалась, а еще неприятнее ее выглядела сама Штам-Дара. Но с таким рюкзаком смыть меня было невозможно! Так что я, не разуваясь, перебрел реку и похлюпал в триконях с водой к лагерю. Иногда брел среди валунов прямо по руслу реки. Карабкался по осыпям, временами попадая на тропинки – и все это в абсолютной тьме. Бесформенный рюкзак приходилось все время придерживать, руки у меня от этого окончательно онемели. Перед самым лагерем даже стало бросать из стороны в сторону, сказывалась усталость. Тьма еще более сгустилась, а дорога не имела ни одного ровного участка, так и ковылял я по острым камням и грязной морене. Несколько таких километров хватило для того, чтобы полностью выбиться из сил. Но внизу увидел два огонька – наш костер и фары машины далеко внизу на шоссе.

А потом замигали фонарики и послышались слабые крики: меня, слава богу, встречали, народ забеспокоился, ведь было уже 9 часов, настоящая ночь. Лагерь был уже близко. Пока добрался до него, окончательно взмок. Отдал рюкзак Мародали, тот даже крякнул, когда его взял. Есть даже не хотелось… Завтра спуск в основной лагерь.

Так досталась мне самая богатая, никем еще не повторенная коллекция штамских вулканитов, среди которых оказались просто сказочно красивые образцы, часть которых я потом отшлифовал и показывал, как примеры облицовочного камня. Они и в генетическом смысле были очень интересны, я настрочил по этому поводу большую статью, но публиковать ее было некогда, так что пришлось рукопись депонировать, а повторить типографским текстом удалось только через 30 лет в своей главной монографии «Эндогенные формации Памира». Все материалы отдал съемочной партии, которая включила их в свой отчет и объяснительную записку для готовой к печати карте, а автора текста, разреза и коллекции забыли упомянуть. Но мы на это смотрели всегда добродушно, ведь мы обслуживали государственную съемку… 03.10.

Спустились в лагерь на Штаме. Тополевая роща стала совсем редкой и совсем желтой. Наступила осень. Но по утрам, умываясь у арыка, я вижу настоящую весну: два ярких фиолетово-красных цветочка на каких-то мясистых толстых стеблях и с такими же пухлыми листьями в виде розетки приткнулись в земляном обрыве арыка. Горы вокруг заметно побелели, над ними клубятся тучи, и только над нашей долиной чистое небо, правда, с овчинку. Ночами и вечерами зверский холод. 04.10.
Ходили в маршруты по мигматитам звордаринской свиты и по звордаринским гранитам. Погода переменилась, жарища, настоящее бабье лето. Но посмотришь на поредевшие кроны тополей, все кругом желтое, когда сидишь в палатке. Все время не прекращается шелест и отдельные легкие удары по палатке: падают листья – и поймешь, что осень уже здесь… 05-06.10.

Сегодня вернулись домой – в Сучан. Сразу баня, стопарь, кино, книги, чистое белье – сейчас нам для счастья надо не так уж и много… 07.10.

Камералка, погода, как на зло, отличная, а когда идем в маршруты, обязательно портится. Сад наш еще держится, зеленый, только яблони побурели и поникли после того, как их отрясли. 08-10.10.

Изгнание из рая (Афиногенова). Людмила Ниловна добилась своего: совершенно незаконно, неизвестно, за какие прегрешения, меня перевели из начальников партии в простые геологи. И допустили второй незаконный момент – поставили меня под начало моей жены Клавдии – обычно таких ситуаций избегают. Сначала я немного пострадал, попереживал из-за такой несправедливости, а потом почему-то почувствовал немалое облегчение. Изгнали из рая, отлучили от сонма вечно озабоченных начальников партий, но у меня осталась моя работа, которая приобретала все большую и большую интригу и интерес, вызывая интерес и у коллег по всему СССР. В этом году на Всесоюзном совещании по тектонике в Душанбе я сделал доклад о тектоническом размещении гранитоидов Памира, одобренный самим академиком А. В. Пейве, довольно суровым…

У Окмира вышла замечательная книжка по истории исследования природы Памира («Между Гиндукушем и Тянь-Шанем»), там фото геолога в танковом подшлемнике на фоне пика Ханым (это я) – из того замечательного похода к осевой части Язгулемского хребта, который мы проделали с ним и Кандидом в 1958 году…

VIII. 1963 г. Зарывшись в гигантский отчет

«Понятия не имею», - сказал я, обращаясь к самому себе. Мне уже тридцать лет, а я остановился на дороге и ни о чем не имею понятия».
Харуки Мураками. Хроники Заводной Птицы.

Магматическая Библия Памира. Отчет по магматизму Памира мы писали лихорадочно, и было уже ясно, что не успевали уложиться в сроки. Дело в том, что сотрудников нашей партии постепенно стали отбирать и направлять в другие партии. Они писали свои разделы, оставляли сырой еще текст и уходили. В конце концов остались только мы с Месхи и несколькими вечно плачущими машинистками: почерк Месхи был просто возмутительный, а в других текстах приходилось вносить многочисленные исправления, что тоже малоприятно. Наконец, груда текстов была готова, их переплели в пять толстенных томов, я написал и стал разучивать доклад.

В Геологический Музей Управления геологии мы сдали коллекцию наших шлифов – 12000 штук с описаниями в виде 17 толстых томов, а в камнехранилище 75 ящиков образцов. При этом пришлось выдержать нападки начальства, у съемочных партий принимали только так называемые базовые, сокращенные коллекции. Но у нас базовой для всего Памира являлась сама наша тематическая магматическая партия, так что удалось добиться сохранения всего, что ею было добыто, вряд ли такое повторится в ближайшие 25, а то и 50 лет, а до некоторых пунктов будущие петрографы вообще уже никогда больше не доберутся!

На распутье. В самом деле, после этого шокировавшего всех – и авторов, и рецензентов, и слушателей доклада, нашего гигантского (5 томов, 1500 страниц) отчета мы были совершенно опустошенными. Кончились наши с Сашей Месхи безрадостные дни и бессонные ночи, высохли слезы машинисток, без конца перепечатывавших возмутительный почерк крутого боксера Месхи и так же часто попадавших в нокдаун, а то и в нокаут, как и его противники на республиканском ринге. Отчету поставили пятерку, но мы все оказались опять на распутье дорог. Правда, Михалыч уже вовсю кокетничал с петрографинями, которые его беззаветно любили и готовы были сразу взять в петрографический кабинет. А я уже начал работу в новой метаморфической партии.

Но меня за самовольную поездку в Москву на тектоническое совещание (за свой счет и в счет неиспользованного отпуска) незаконно сняли с поста начальника партии, перевели в простые геологи, и я оказался под начальством собственной жены, а это тоже незаконно. Вот и получилось, что направо пойдешь…, налево пойдешь…, прямо пойдешь… Словом, неизвестно, что там будет, везде каюк, как доброму витязю из русской сказки… И все же я, на свое счастье и, смею думать, на пользу Памиру, задержался именно в этой партии. Ведь это мы были инициаторами начала на Памире серьезных работ по метаморфизму, авторами проекта. Это я ездил в Ленинград на переговоры с Б. Я. Хоревой об участии ее в качестве консультанта в наших работах.

Это вдвоем с Месхи мы имели 10-часовой разговор с Виктором Арсеньевичем Николаевым, автором первых петрологических работ по Памиру. Он написал одну работу вместе с К. Н. Вендландом, который позже стал главой Ташкентской катакомбной церкви, а потом – Отцом Александром, крупнейшим и просвещеннейшим иерархом, заведовавшим внешними сношениями Русской Православной Церкви, Архиепископом Нью-Йоркским и Аляскинским, Главой Ярославской епархии. С ним потом в дружеских отношениях состоял академик В. С. Соболев, который и рассказал мне все об этом необычном священнике, а я ему – о таком же необычном памирском петрографе, о чем В. С. не знал.

На Памире фактически не было еще ни одного современного исследования по метаморфизму, ни одного химического анализа метаморфических пород и минералов. Абсолютно белое пятно в этой отрасли геологии здесь, на Памире, так что каждый полезный в этом деле человек был в Памирской экспедиции на счету… Несколько раз задолго до этого, начиная с нашего гигантского отчета за 1958 год, я ездил в Ленинград и заручился поддержкой Виктора Арсеньевича Николаева, но, к несчастью, он тяжело заболел. Я посещал его в Сестрорецком курорте, дома и в Медакадемии, надеялся на чудо, но он скончался в 1960 году. Перед метаморфической проблемой мы пока остались лицом к лицу в одиночестве…

Билеты на самолет до Хорога достались ценой трехдневного торчания в подвале аэропорта, где их продавали. Жара была страшной, но еще страшнее она показалась в самолете, совершенно голом изнутри. Все было накалено, солдаты сначала пели, а потом заснули, одну девицу тошнило, все обливались потом и обмахивались, кто чем мог. А какой-то старикан пытался приспособить кислородную маску, но долгое время не мог достичь успеха, а мы тоже не очень-то разбирались в кислородных масках и, по возможности, их тихонько презирали.

Прилетели, сидели на аэродроме, потом поехали в Поршнев, но, не доезжая до него, встретили свою машину, пересели на нее и укатили в Сучан. Впервые за все время я миновал Поршневскую базу, и это было отлично. На Памире сегодня расходилась стихия: снесло нижний Ванчский мост, верхний прикатило к нижнему больше, чем за 50 км в виде груды железа, завязанного в плотный узел. Поразмыслив в прохладе сада, я пришел к выводу, что для 30-летнего мужчины маловато одной петрографии, даже в больших дозах, как было у нас. Поэтому в один из дней поехал в хорогскую библиотеку, набрал три крафт-мешка книг и дал себе слово читать в любых условиях, днем и ночью. 18.07.

Ноги расходятся медленно, но приятно, что первый маршрут начинается на западе, а не на востоке, где холодно, все голо, где преобладают желтые, синеватые и другие цвета, свойственные гнилому мясу или фигурам и лицам людей, написанных импрессионистами. Сначала эти цвета на Памире просто возмущали меня, как и тех недальновидных ценителей живописи, которые отвергали и шельмовали импрессионистов. Потом, как и они в той живописи, я стал все чаще и чаще находить на Востоке своеобразную прелесть, которой не лишена даже совсем гладкая равнина Ранг-Куля, заросшая кустиками терескена.

И все же живые и веселые краски Западного Памира больше мне по душе. Увы, человек слаб, редкого землянина тянет к суровому, не всем ведь быть амундсенами. Так и теперь: запахло мятой в сырых тенистых местах долины, встретились заросли карагота и смородины, показались впереди травянистые склоны, зажурчала чистая вода, пригрело солнышко – и сердечко растаяло… 22.07.

Эти дни были посвящены маршрутам по долине Гунта. Каждое утро мы выезжали на машине с базы, а вечером после маршрутов возвращались домой, так что пользовались относительным комфортом: на базе и свет, и газ, и кают-компания с длинным столом, палатки стоят хорошо, все вещички и книги при тебе.

Кубинские мотивы. Вечерами дочитывал «Речи» Фиделя Кастро, которые читал еще дома, а потом возил с собой по отелям ГДР и Чехословакии. Удивительный это человек, и такие же люди окружают его, и ими вместе с народом совершена удивительная и прекрасная революция. [В.И. Буданов надеялся, что в 1962 году его командируют на Кубу, поэтому он с энтузиазмом начал знакомиться с этой страной по книгам. Прочёл «Географию Кубы» А.Н. Хименеса, сочинения Хосе Марти и многие другие. Теперь дочитывал речи Фиделя Кастро. В.И. считал, что кубинцы могут жить обеспеченно, производя сахар и добывая неисчерпаемые богатства земли и моря. Он восхищался молодостью кубинских вождей, их умением живо и доходчиво объяснять народу цели и задачи революции…].

Перевал Бидурд. Сегодня закончили с Мишелем прохождение перевала Бидурд, начатое позавчера. Поднимались два дня по проходящему через нашу Поршневскую базу саю (Барчит-Дара). Первая ночевка была на пятачке, прилепившемся под скалой на крутом склоне. Вторую ночевку провели в нескольких метрах от ледника, был ужасный холод. Относительно легкий подъем вызвал у нас желание перевалить Бидурд с ишаками. Мы скоро убедились, что это было бы чистым безумием. Я поднялся до перевала (180-200 м), это оказалась такая ужасающая пила, что с трудом нашел место, чтобы посидеть и перевести дух. Вниз, к Гунту обрывался ужасный провал глубиной 2 с лишним километра. Казалось, что все горы внизу.

Сегодня с утра доели вчерашний суп, загрузили ишаков и отправили их вниз с Одильшо, а сами поднялись на перевал за 20 минут. Сложили тур, оставили записку с рожей поросенка – и вниз. Спуск длился 7 часов (с маршрутом). Позади теперь гладкие противные плиты, отвесные гладкие стенки сухих водопадов и бросающие в дрожь отвесные стены бортов долины, если можно назвать долиной эту щель. Мы пересекли от подошвы до кровли Хорогский массив, изучили метаморфические породы рушанского комплекса, набрали каменный материал, который так и тащил нас вниз, в пропасть. Несколько раз употребляли веревку. Последние метры шли до шлагбаума на ватных, вихлявшихся и подгибавшихся ногах. Пограничники увидели это дело, помогли снять рюкзаки и принесли нам чаю… 01.08.

Чтение. [В.И. Буданов делится впечатлениями о прочитанных книгах: «Герой Фатерлянда» Л. Кручковского, «Магомет» и «Микромегас» Вольтера, «Основы философских знаний» Афанасьева. Сочинения советской философской школы скучны; они теряют точность формулировок, глубину и ясность мысли, полемический задор, которые присущи самим основоположникам марксизма].

…Несмотря на огромное ускорение исторического процесса в последнее время, понадобятся столетия, чтобы вытащить забитые народы из бездны невежества и голода, вовлечь их в активное строительство мира. И это будет возможным лишь в том случае, если хаотическая борьба других групп людей не ввергнет Землю в термоядерную бойню, которая еще на сотни лет отбросит человечество назад или даже вообще поставит под угрозу его существование. 05.08.

Юго-Западный Памир, вотчина ты наша… Мы переместились на самый юг Памира, изучаем разрезы метаморфических свит архея, которые обнажаются здесь в отвесных обрывах здешних речек. Делается это так: определяем подошву пласта, обычно это пласт мрамора, и от него начинаем маршрут. Если вдвоем, то один поднимается на длину веревки (25 м), записываем мощности, залегание пластов, угол склона. Потом по этим данным будут вычислены истинные мощности замеренных пластов. Описываем состав пластов, снова передвигаемся вверх таким же образом, и так, кажется, без конца, но все же до вечера повторяем эту процедуру. Труднее в одиночном маршруте, приходится сначала растягивать веревку, возвращаться вниз, потом снова передвигаться вверх. До вечера нагуляешься так, что ноги не держат. И это при нашем-то замечательном питании! А все равно, мы сразу полюбили наш ЮЗ Памир, хотя Клавдия много лет спустя написала такие иронические стихи:

Юго-Западный Памир, вотчина ты наша,
Не узнает, видно, мир, что здесь за параша!

Месторождение талька Мальводж. Мы остановились прямо на базе разведочной партии. Эти дни (с 6 по 18) были заполнены очень тяжелыми и очень скучными маршрутами с подъемами минимум на 1000 м и, конечно, с такими же спусками. Единственно, когда я не спустился к вечеру в свой лагерь после маршрута, это 16 августа, когда я поднялся на месторождение талька Мальводж. То, что я увидел там, поразило меня, хотя я и раньше проникался большим уважением к разведкам. Особенно с большой степенью механизации. Техника, прямо сказать, мне не по душе еще со студенческих лет, но здесь она вызвала во мне глубокое уважение. Месторождение расположено на 1000 м над долиной Пянджа, на острых скалах убийственной высоты, исключающей, кажется, всякую возможность какой-нибудь деятельности человека здесь.

Лагерь разместился у обрыва высотой около 1000 м. Особенно некомфортно было ходить в туалет типа «сортир», который и притулился у самого этого обрыва. В лагере вообще не было ни одной ровной площадки, так что пришлось делать горизонтальные врезы, чтобы поставить палатки. По скалам на таких же ровных площадках стоят дизели, моторы, компрессоры и т.д. Воду возят во флягах на ишаках по тропе, спуск и подъем по которой не меньше 500 м. В других случаях воду поднимают по подвесной дороге. Здесь же, вблизи лагеря, расположились буровая, штольня, шурфы и канавы. Вся гора изрыта выработками. В естественных обнажениях и в отвалах выработок видны глыбы белоснежного талька.

Штольня – извилистый тоннель длиной 180 м с многочисленными ответвлениями. Во многих местах она вскрывает тальк, но под землей он выглядит не так эффектно, он какой-то тусклый, отсырелый или бурый, пыльный. Количество поднятых на эти неприступные скалы снаряжения, оборудования и пр. устрашающе велико. Этого нельзя было бы сделать, пользуясь какой угодно тропой, а тракторную или, тем более, автомобильную дорогу пришлось бы бить здесь несколько лет. Спустившись на другой день вниз, я осмотрел подвеску и понаблюдал за ее работой. Груз движется по призрачной ниточке, видной только в бинокль, 1850 м за 20 минут. Наверное, в некоторых местах груз висит над пропастью глубиной 500-600 м. А ведь один раз подняли на подвеске наверх хромого кузнеца, просто ужас!

На месторождении я начал читать «Наследника из Калькутты» Р. Штильмарка [В связи с этим романом В.И. Буданов вспоминает произведения Дюма, Жюль Верна, Густава Эмара, Уилки Коллинза, Купера, Лондона, Стивенсона…Общий приподнятый, романтический дух сродни духу книг всех этих писателей].

У нас совершенно развалилась машина, и эти дни были для нас отдыхом, помимо двух дней камералки. Прочел целую кучу книг. [«Тайну змеиного острова» «Кристина» Памелы Хенсфорд Джонсон, «Хлеб ранних лет» Генриха Белля, «Солнечного бродягу» Хильмара Вульфа].

27 августа мне исполнилось 30 лет. Лет я пока особенно не замечаю, но вообще это ужасно: прошло полжизни, а ничего особенно крупного пока не сделано. Удивительно, как другие люди к этому времени добиваются такого уровня, когда многое достигнуто, а, в сущности, молодой человек уже придавлен огромным бременем опыта… 29.08.

Закончил чтение «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина, это понадобится мне при сдаче кандидатского минимума по философии.

«Дела господина Юлия Цезаря» - своеобразный опыт показа древности в понятиях современности. А ведь правильно – человеческая природа осталась неизменной: стремление к личной выгоде, стяжательство, превалирование материального на деле, хотя на словах люди пытаются показать себя идеалистами и т.д. – все это одинаково и сейчас, и 2000 лет назад. Еще острее ощущаешь историю, читая о борьбе за политическую власть, о махинациях выборных машин, о спекуляциях землей, хлебом, бумагами, о пороках – всего этого не получишь от чтения скудных обрывков в учебниках истории, где живая жизнь скрывается за бесстрастной хронологией, а все остальное разбито на рубрики и разложено по полочкам. В более подробных же трудах материальные дела и идеи людей древности как-то заслоняют самих людей. Будто они и не ели, и не пили, и не были подвержены вспышкам гнева, не любили, не крутились в вечном водовороте жизни, который и теперь такой же, каким был и тогда. Ибо, какими бы делами не занимались люди в разные времена, они оставались людьми. 01.09.

«Токолош» Р. Сигэла – это, наверное, такая книга, которую создает любой народ, долго хранивший мечты о свободе, так как завоевать ее у него не хватало сил. Не хватает сил, и фольклор придумывает доброго помощника. Но Сигэл показал негритянского домового настоящим сыном своего века. Токолош показал неграм, что главная сила – в единении простых людей. Легенда о Токолоше – этот очень точное и теплое отражение напряженной жизни современной Африки. 05.09.

Весь сезон продолжался книжный пир: я прочел книги И. Ефремова, Ла Боэси, Горация, Цицерона, Г. Федосеева, С. Рахманинова, Юлиуса Фучика, Б. Брехта, М Пуймановой, Г. Белля, Г. Харта, Сенеки, Августина, Саллюстия, Проперция, Клавдиана, Овидия, Манилия, Тита Ливия, Еврипида, Данте, Ювенала, Лукана, Персия, Теренция, Корнелия Непота, Марциала, Лукреция, Плиния Старшего, Торквато Тассо, послания Апостола Павла. Преобладали, конечно, антики. Учиться и учиться нам у них, древних!

Спрашивается, а при чем тут антики? Да притом, что эти книги составляли духовную атмосферу для нас, погрязших в ограниченных реалиях нашей геологической жизни. Да и сама эта жизнь не отвечала всей геологии, а касалась только узких, безотложных моментов метаморфической геологии, прагматических моментов геологической съемки и жестких планов работ ПГРЭ. Так что это, наверно, был своеобразный противовес сужению нашего отношения к миру.

И в моем скромном восхождении к высотам Памира участвовали и поддерживали меня мои книги…

Материалы по геологии Памира, выпуск I вместо монографии по магматизму Памира. Афиногенова навредила нашей партии еще раз. В плане и смете значилось издание монографии по магматизму Памира, но она почему-то решила, что материалы для этого еще не подготовлены. Какая была роковая ошибка! Если бы вышла монография, хотя и не полная, был бы зафиксирован этап, а знания о магматизме позже можно было бы сверять с ней, дополнять новыми сведениями, чтобы когда-нибудь в будущем выпустить более совершенный труд по этой проблематике. Вместо этого мы собрали множество разномастных статей, которые я довел до печати, хотя редактором была Афиногенова, и напечатал в 1963 и 1964 годах два выпуска «Материалов по геологии Памира». Не хватило соображения у нашего начальства в первую очередь зафиксировать результаты специальных тематических работ в отдельных книгах. По инерции не была издана «Стратиграфия Памира», и нет ее до сих пор. Не появилась «Тектоника Памира», хотя такая же по названию книга Бархатова уже выглядела устаревшей. Даже начав издание «Материалов», не приложили сил для продолжения серии, многие материалы были бы опубликованы, а так они пропали в бездонных фондах Управления, в братских могилах депонированных текстов, а то и в головах геологов, носителей интереснейшей информации. Нечто подобное мы сделали только через 25-30 лет, выпустив ряд специальных монографий. А в Докладах АН СССР была опубликована статья о гранитах рапакиви, представленная академиком В. С. Соболевым.

IX. 1964 г. В ущельях Юго-Западного Памира

От Оша до Хорога – тяжелая дорога. Уже 10 дней на Памире. 04.06. со многими приключениями улетели из Душанбе. Стояла нелетная погода, люди сидели с билетами с 29.05., вот я и решил ехать поездом до Оша. Но как всегда из-за великой путаницы (уверили, что машина придет, чтобы отвезти на вокзал, а она пришла, чтобы тут же исчезнуть по каким-то совершенно ненужным и неожиданным делам). Бегали вокруг Управления до тех пор, пока опоздали. Не помогло и такси, опоздал на поезд на 1 минуту. Где-нибудь меня бы посадили в поезд, а потом взяли бы билет на следующей станции. Но мы живем не в такой стране. Впрочем, дай я трояк проводнику, уехал бы и все трое суток как сыр в масле катался бы. Стремглав кинулись в аэропорт, удалось взять билеты. Полтора часа сидения за паршивым шницелем и отличным пивом в ресторане, а затем на лавочке перед перроном – и я в самолете, лично с кряхтением протащив мои тяжелые рюкзаки до трапа. Потом часа 4 невообразимой болтанки, когда все бедные пассажиры или спали, или наполняли гигиенические пакеты, да и сам я почти всю дорогу боролся с дурнотой в голове и спазмами в горле, – и мы в Оше.

Перед этим была короткая остановка в Намангане. Летное поле извергало смерчи глиняной пыли, аэропорт был столь замызганным, погода жаркой и отвратительной, воздух мутным, пыльным и тяжелым, а люди незаметными и неряшливыми, что я усомнился, могут ли здесь расти «намангани алмасы» («Наманганские яблочки» – известная веселая узбекская песенка).

Ош тоже встретил меня пылью, зато встретился приветливый киргиз, который когда-то работал с геологами. Потом подкатил довоенный автобус, набился битком и с грохотом домчал нас до новой автостанции. Гостиница же была на старой. В тучах пыли тащился я через базар, пока какая-то спортсменка не показала мне новую гостиницу. Гостиница не произвела на меня никакого особого впечатления. Когда я протянул в окошко паспорт, оттуда на меня воззрилась шарообразная дама и, прежде чем она открыла рот, я понял, что мест нет. А бывают ли вообще в СССР свободные места в гостиницах? А ведь люди вообще не так уж и много ездят из-за дороговизны и стараются остановиться у родственников или знакомых. Я подумал, что лучше быть паршивым туристом, чем простым гражданином своей страны.

Пришлось ехать в Кашгар-кишлак, где, как я слышал, была теперь база экспедиции. Двадцатку за такси – и я перед добротными железными воротами. Тетя Дуся меня, кажется, узнала, а я ее не сразу: последний раз видел в 1960 году, когда, после трехмесячного торчания на Федченко и в Балянд-Киике, объявленный в розыск, я появился в Оше. Взял я у радиста спальный мешок, а в бухгалтерии – раскладушку. База просторная, даже не верится, что наша. Но все недоделано. Пошел в чайхану и увидел там подвыпившего буха и рабочего. Бригада строителей пьянствовала после 15-дневной голодовки. В одной комнате лениво лежали наевшиеся вареных яиц мазисты, уже подавшие на увольнение после того, как в результате дурацких автомобильных реформ они стали получать меньше обычного рейсовика. А ведь эти парни были первыми, кто не только привели на Памир МАЗы, но и работали на них очень успешно. Вечером – бесконечная беседа с пьяным бухом и другими, трезвыми собеседниками. Ночью под окном пьяная драка, бессмысленное хождение и выкрики, тявканье щенков, которых здесь оказалось целых три: два черных, а третий – белый с черным носом.

Назавтра утром съездили в город, а затем, перед обедом, еще раз. Раздавили бутылочку выдержанного молдавского коньяка с симпатичным аистом на яркой наклейке, съели лагман с отличными лепешками, а потом пили на травке в парке кисловатое, но прохладное и, в общем, приятное пиво. Жизнь налаживалась! Затем – поездка наверх, где строится новый город. Там действительно очень хорошо. Да и погодка была отличной, вчерашнего ветра и пыли как не бывало, и Ош выглядел неплохо.

На базе одна за другой грузились, заправлялись и уходили на Памир машины. Я остался до завтра, чтобы ехать на газике с шофером начальника экспедиции – Жорой и прорабом Юрой. Ехали мы отменно до 57-го километра, когда полетели к черту все трубки. После часовой возни поехали дальше. То, что мы встали в 5 часов, нисколько нам не помогло. Недаром говорится: «От Оша до Хорога – тяжелая дорога». В Суфи – лагман, горячие лепешки и чай – в этом сезоне больше такого уже никогда не пробовал с того дня. В Сары-Таше – кусок новой дороги. Весь Заалай белый. Сейчас не сдержишь своего изумления, а я представляю, как ахнул Федченко (или Ошанин), когда впервые увидел этот хребет.

По Алайке – отличное асфальтовое шоссе. Весь Кызыл-Арт я проспал. В Кара-Куле ели свои огурцы и пили чай. Вся восточная, мелкая половина озера во льдах (уж не потому ли, что из провальной части озера более мощный тепловой поток?). У Оксалы-Мазара разворотили всю дорогу до самого Музкола. Вся долина Музкола – сплошная наледь, лежит себе преспокойно и не тает. Быстрый подъем на Ак-Байтал, а там уже – веселая, быстрая езда до самого Мургаба. На базе – серость, уныние и запустение. Два новых дома не компенсируют дурного вида разваливающихся построек 10-летней давности. Похлебали какого-то варева и отвратительного чаю – и спать. Всю ночь хрипел джаз, спать, впрочем, не мешал.

Утром 07.06. выяснилось, что Жора должен остаться здесь. Мы с Юрой выпросили тулупы и матрац, сели сверху на груженый бревнами ГАЗ-63 и двинули в путь. Приятное чаепитие на Аличурке – и дальше. Весь Койтезек в снегу. В снегу – глубокая траншея, в которой прыгают по ямам с водой машины. А нам наплевать: тепло, мягко, и даже интересно, что пошел снег. В Джиландах раньше не было хлеба в шоферской столовке – теперь вообще ничего не было, и мы поехали дальше. На базу Токузбулакской партии не заехали, а зря: там нас, уже зная, что мы едем, поджидал мой однофамилец Петр с литром водки. Нашу базу в Сучане проехал, так как точно не знал, где она расположена (а она была в саду у самой дороги). В час ночи приехали в Поршнев.

08.06. с утра вымылись в бане, даже пар был, потом помаленьку, помаленьку – и набрались к вечеру. Приехал на базу в Сучан – там веселье, у нас остановились ребята – Тарноруцкий, Юлька (боксер), Юлька – геологиня родом из Прибалтики. Так что пели до часу хорошие песни. Затем – сон до 7 утра. 09.06. на автобусе приехали в аэропорт проводить нашего завхоза Вовку Александрова, у него заболела дочка, поэтому выпили за ее выздоровление бутылку шампанского. Вдруг в столовую вошел в штатском Павлик Кузнецов – начальник Тохтамышской заставы. Искренне ему позавидовал: едет в отпуск почти на 2 месяца в Россию, где лес, болота и озера, всякая дичь, рыбалка, ягоды и т.д. Кажется, что уже никогда не придется этого увидеть. Таков характер нашей работы. А отпуска приходится проводить в городах, иногда на море или в заграничной туристической поездке. Павлик выставил бутылку водки, но я отказался – не люблю синдром похмелья и не пью водки на следующий день.

Проводил Вовку и три часа сидел – ни одной машины в сторону Поршнева. В Хорог шла машина с механиком, поехал с ними. Болтались по городским базам по делам, и в Поршнев приехали только к вечеру. Сразу же уехал с Восконянцем и Чернером обратно в Хорог. Погуляли по городу, зашли в сад, ребята выпили водочки, а я – теплого шампанского. Остановились в гостинице, нашли и привели туда Мишу Абдулвасиева (он позже стал «Президентом» Памира, т.е. Председателем ГБАО), немного подвыпили, и разгорелся страшный спор о реформах в геологии, о прогрессивности геофизики и геохимии, о примитивности классической геологии. Она не является наукой (не основана на точных методах, сколько геологов – столько и мнений), не является искусством (передает сведения о Земле не в образах) и вообще, черт знает, что. Ишь ты, какие мы суровые и злые по отношению к родной геологии!

10.06. с утра ребята двинули в Поршнев, а я стал отбирать полевую библиотечку, взял 50 отличных книг. Наконец, пришла наша машина, а я уже долго сидел, дремал на лавочке перед кинотеатром. Приехали на базу в Сучане. 11. 06. собирались до полудня, выехали, добрались до Нишуспа, остановились в закрытой чайхане, поиграли со школьниками в волейбол и посмотрели вторую серию «Хождения по мукам». Самое интересное было – болтовня с пацанами, так как картина все время рвалась, а когда держалась – переставал работать движок.

12.06. приехали наши ишаки, а другие «ишаки» забыли взять веревку. Завьючились с горем пополам и выбросились наверх. 13.-15. 06. ходили в маршруты, а сегодня – отдых. Все вошло в свою колею, как будто уже месяц в поле. Народ здесь хороший: в Нишуспе законно отвели нам чайхану. Вечером шофер Хусаин (Иван Иваныч) пригласил в гости к сестре жены, там разбились в доску, приготовили яичницу, которой сами сроду не ели, поставили бутылку, которой сами отродясь не пили, включили приемник. Как забросились в Нишусп, сразу притащили кислого молока, а по пути древний старик пригласил нас пить чай. Удивительно приветливые люди, от своего скудного питания готовы уделить последнюю лепешку и молоко. А пацанье бегает полураздетое, без присмотра и, конечно, полуголодное.

Банка мясных консервов им не поможет, поэтому мы отдариваем булку хлеба, муки, сахару, но это так мало, что становится стыдно, когда подумаешь, что ближайшее десятилетие или даже столетие ничего здесь не изменят к лучшему. Самый вопиющий грех виден на летовках: эта жизнь в каменных конурах рядом с загонами для овец; эта грязь и бедность; эта бесконечная борьба за каждую травинку и каждую палку дров. Внизу хоть есть дорога, правда, все с налетом скудости и серости, но все же новые дома и кибитки, магазин, кинотеатр и все же: идет учитель в хорошем, но пыльном и засаленном костюме, а ведь он здесь – самая, что ни на есть обеспеченная интеллигенция.

Все эти дни читал «Портреты» Горького. У меня такое мнение: Горький в каждом из людей находил по-человечески важные и интересные черты, ибо оценка человека с классовой точки зрения хоть и необходима, но по необходимости же одностороння. [Язык его резко отличается от языка современных русских писателей. При всей своей застенчивости, Горький не избегает грубых слов, если считает их характерными для речи его героев. Он с симпатией описывает людей, чья жизнь созвучна его жизни. Но доброжелателен и внимателен и к другим, иногда враждебным ему типам]

17.06. спустились с грехом пополам вниз, к автодороге (все время развьючивались ишаки, наша старушка – черный ишак – вообще еле тащила ноги). Прошли по дороге немного и начали подъем в Биджунт. У каждого ущелья – неповторимая индивидуальность: в одном пахнет мятой, в другом угрюмо гудит ветер, в третьем паршивая вода. Биджунт внизу – это грозная щель, пробитая рекой в голых скалах, вздымающихся на километровую высоту. В середине – цветущий оазис, везде зелень, тополевые рощи, даже кое-где корявые березы. Вверху – скучный, широкий, ветреный сай, заросший вонючей травой. Нишусп вверху тоже дурно пахнет травой, но она несколько другая. В этих саях везде, в самых неожиданных местах бродит скот. Люди в Биджунте менее приветливы: многие видели, как поднимается караван, но попрятались, даже дорогу не у кого было спросить.

18.06. – первый маршрут, шел снег. Набрели на заросли дикого лука, перья которого, однако, не отличишь от цивилизованного. Нарвали целый рюкзак, это был сюрприз для ребят и отличная приправа к супу для всех нас. 19.06. – второй маршрут, 20.06. мерили разрез веревкой с узлами, а возвращались домой по узкому, заваленному гладкой тормой саю, на триконях ехали вниз, как на лыжах. 20.06.

Сегодня отдых перед спуском. В прошедшие дни читал «Критику Готской программы» с текстами Энгельса, Ленина и Сталина, относящимися к этому же вопросу. Увы, царство свободы, равенства, братства и т.д. откладывается все дальше и дальше, а содержание этих вначале ярких понятий становится все беднее, строже и суровее. В настоящее время в странах с любым укладом усиливается государственность, особенно в своем военном аспекте, и нет никаких намеков о том, что эта тенденция не сохранится в будущем. [Продолжаются рассуждения на эту же и близкие темы].

Наконец, сидение наше кончается: оно началось 22.06., когда мы спустились с Биджунта. 23.06 внезапно для меня на базе появились Клавдия и Оля. Мне сообщали, что Клавдия болеет, и погода была паршивая, так что я их не ожидал и, конечно, не встречал. Машина наша вконец развалилась, ее всю разбросали по базе. Сидение, однако, было приятным, удалось, как следует, почитать: «Эварист Галуа» Л. Инфельда, «Три Дюма» Моруа, «Угрюм-Река» В. Шишкова. [Подробный разбор этих книг опускаю].

Ольга на Памире. В один из дней повел Ольгу на останец скалы недалеко от нашей базы. У девчонки не оказалось элементарного страха перед крутизной: она спокойно подходила к краю обрыва и бесстрашно заглядывала в этот 100-метровый обрыв. Вынужден был предупредить ее, что так делать не стоит, мало ли что может случиться – споткнешься, наступишь на камешек, рюкзак внезапно перетянет… Обрыв, скалу, пропасть, щель надо уважать… А вообще она просто кейфует в нашем саду с яблоками, персиками, урюком и противной козой.

Несколько дней тому назад я ездил вместе с Никитой Власовым и ленинградскими геофизиками (Н. Н. Булин и др.) до Ишкашима, показывал им Юго-Западный Памир. Машина была набита битком. Один раз залезли в песок, еле вытащили машину. Ездили почти голодные, в кишлаках по этой дороге почти нет пунктов и предприятий питания, кроме столовки в самом Ишкашиме), но народ оказался неунывающим, особенно шофер Эльбрус (осетин, у которого и братья ему подстать – Казбек и Бештау!). 06.07.

Гарм-Чашма. 07.07. приехали в Гарм-Чашму. Курорт имеет унылый вид. Вместо белых травертиновых каскадов (таким горячий источник был раньше) я увидел грязно-серые затоптанные и заплеванные уступы. Все огорожено, вода по безобразной трубе идет в грязную ванную комнату с пятью замызганными ваннами. Курортники – жалкая толпа, бродят по территории или сидят за чаем. Скудость и ущербность. Место опошлено, а как можно было бы преобразить его и даже выколачивать деньги из этого природного чуда. Но не у нас! Искупались, выпили бутылку «Душанбе», поругались из-за того, что, устанавливая лагерь, затоптали 5 кв. м клевера, который и так уже был вытоптан, и легли спать.

1

08.07. забрасывались вверх, ишаки разбрелись, падали. Остановились в роще, кругом отвесные скалы, наверху заросшие арчей. Основной караван поднялся через 6 часов после того, как пришли мы с двумя ишаками. Поставили варить мясо без соли. Наутро маршруты с подходами к ним около 6 км.
10.07. забрасывались в приток Гарм-Чашмы – Даргай-Хеуз, я еле тащил ноги: болел живот, и потом такая слабость, что руку не подымешь. Глотал синтомицин. Валялся в тени под кустом, а Валатшо делал из камней ровную площадку, так как мы остановились в зарослях на крутющем склоне.

11.07. мне стало лучше, пошел в маршрут. Особенно примечательным был спуск сверху: непрерывное скольжение по снегу на протяжении нескольких километров с перепадом высот около одного километра! В этот же день возвратились вниз, в основной лагерь. Гарм-Чашма – река перекатывающихся валунов. К 5 часам вечера, раздувшись, река приобретает кофейно-грязный цвет и начинает, грозно клацая под водой, перекатывать валуны.

12.07. был выходной, целый день дочитывал «Физику в жизни моего поколения» М. Борна. [Далее следует подробный разбор философских проблем и оценка популярных изданий по современной физике].

15.07. был дождь, и мы снова сидели. Прочел «Анатему» Л. Андреева. [Тут же упоминаются и другие писатели, использующие библейские темы (Уайльд, Куприн, Франс и др.]. На фоне обычных полевых будней снова и снова появляются рассуждения из области философии, религии, мистики… ].

16.07. был ужасный маршрут. К 6 часам вечера я поднялся на 1.5 км, а Вовка Белов был уже на вершине, метров на 500 выше. Вдруг он стал спускаться вниз, к ледопаду. В 7 часов он повернул назад: увидел, что идет к отвесному ледяному обрыву высотой 300-400 м. Скрылся за гребнем, и в это время его закрыла туча. Я ждал его до 8.20, затем стал спускаться бегом, бежал по арыкам, потом по крутющим склонам. Низ склона пришлось преодолевать в темноте. Потом ломился сквозь кусты. Река Хоз-Гуни вздулась, перейти ее там, где переходили днем, оказалось невозможным. Так что шел вниз по зарослям, скользил и проваливался, обрывался на осыпях, пока не пришел к мосту. Затем еще немного – и приплелся в лагерь. Лег спать. Вовка пришел позже. Он еле спустился с этой коварной горы, поднимаясь, не заметил, как она крута. А ночью лазать по таким обрывам и того хуже, но, однако, лучше в том отношении, что днем по таким скалам никто ни за что не рискнул бы спускаться.

17.07. спустились, опять ругались из-за места для лагеря, нашей машины не было, ехали под дождем на попутной. А рабочие прошли и проехали на ишаках 60 км и пришли к 3 часам ночи в Багыв (Сучан).

18.07. был праздник: Клавдия достигла стадии женщины бальзаковского возраста. Приятный сюрприз: приехали Дронов, Руженцев, Дюфур. Было очень весело. И здесь же мы заметили, как мы стары по сравнению с нашими студентами (Дима и Маша): мы не знали многих песен, которые они пели. Но, слава Богу, они еще нам нравятся, мы их понимаем и одобряем, эти песни и эти мелодии. А ведь будет время, когда мы скажем: как были хороши наши песни и как плохи теперешние! Бр-рр!
19.07 и сегодня отдыхаем и делаем кое-что по работе. Завтра в маршрут. 20.07.

День отдыха в Вез-Даре. 21.07. выехали в Шах-Дару, остановились в Рымвоч-Даре, были гостями у Шакар-бека, нашего рабочего. Где бы ни было, таджики готовы закормить своих гостей. Иногда очень тяжко пользоваться гостеприимством: знаешь, что лепешка последняя, за дувалами торчит голодная детвора, а они тебе тащат и лепешку, и все, что есть в доме.

22.07. выбрасывались в Вез-Дару, на тропе оказалось два гигантских подъема, ишаки падали. У нас оказались самые плохие. Другой отряд отобрал бы самое хорошее + приемник, и путешествовал бы с комфортом. Стоило нам разделиться, как люди стали устраиваться. Недолюбливаю это стремление и способность в людях устраиваться. Это что-то от инстинкта, а не от разума. Пока люди будут хитро устраиваться, не будет никакого красивого общества, даже первобытного коммунизма, ибо в последнем никто не устраивался в одиночку, а только группами или племенем.

23.07. – первый маршрут. 24.07. забросились к самому леднику. На зеленой лужайке разбросан горный хрусталь – раньше здесь работали кварцевики. Работали мы до 9 часов вечера, возвращались в лагерь уже потемну, спотыкаясь и кляня все на живых осыпях. Ужинали в низком загоне для скота, разгребая место для «стола» в кизяке. Англичанин, например, если бы не умер просто от одного вида «столовой», наверняка, загнулся бы от громаднейших кусков хлеба с паштетом и нескольких кружек чая (крепчайшего! на ночь!).

25.07., проспали на свежем воздухе, лицом к лицу с круглой луной и звездами, среди которых я каждый вечер вижу спутники. Уже до такой степени они примелькались, что временами кажется: дрыгаются все звезды. Днем мы целый день мерили разрез: по козлиной тропке поднялись на такую кручу, что спуск назад вниз казался невозможным или хлопотливым, так что мы решили еще поднатужиться и перевалили через острый, как бритва, гребень. Дима бесстрашно ходил по узким полкам и карабкался по гладким стенкам: он был неопытным студентом и не знал, как падают…

Сегодня отдых. Смотрю на палатки: под ветром раскачиваются кусты шиповника, ивы, полынь, какие-то вонючие травы и другая немудрящая здешняя растительность, – и земля наша, даже в некотором убожестве, даже здешняя пустыня, кажется мне кудрявой. Многим будущим космическим скитальцам не будет хватать нашей кудрявой земли. А ведь на ней еще черт ногу сломит, ей далеко до той, что описана Ефремовым в «Туманности Андромеды» (по земле можно было пройти везде, не повредив ноги, босиком).

В эти дни прочел М. Мижо «Сент-Экзюпери». Я открыл для себя необыкновенного писателя, очень близкого по духу к авторам Библии и других подобных книг. В таких книгах разбираются общие вопросы жизни, общие для всех времен и народов: жизнь, любовь, отношение к миру, понимание и переделка его, смерть и бессмертие, отношение к окружающим людям, друзьям и врагам, добро и зло, правда и кривда…

Сижу в лагере. Лагерь – у языка ледника под пиком Маяковского, у Лазуритового сая. Погромыхивают привычные для маяковского лавины… 27.07. спускались по Вез-Даре ниже, мы с Клавдией мерили разрез. Опять беспорядок, ишаки развьючивались, Дима опять бросил груз на тропе. В итоге 4 км шли 8 часов.

28.07. мы опять в маршруте, а караван благополучно перешел к Бадом-Даре.

29.07. – головоломный маршрут: подъем по скалам, потом спуск по карнизам отвесной стены. Хорошо, что за нами пришла машина. Временами я думаю, что риск в таких маршрутах безусловно больше пользы, которую принесет замеренный нами разрез, – а это уже бунт!

30.07. прошли 20 км по Бадом-Даре. Были в гостях у одного таджика, который еще работал с Лихачевым в 40-м году. Потрясающее гостеприимство. Остановились на старом лагере, здесь же 15 туристов, долина кишит людьми. Ночью впервые видел и раздавил фалангу, это было отвратительное зрелище, какой-то мистический ужас, впрочем, вообще-то, дело пустячное. Вчера забросились сюда, вечером поднимались на месторождение, пошел снег. Лазурит лежит совсем близко к небу, может, от этого он такой голубой и синий…

Вчера целый день лупил ишака, он все время норовил залезть в обрыв. В ботинке у меня был камешек. А ишак, в общем, шел, как обычно. Вот я и думаю: если вы бьете своего ишака, подумайте, может, он и не виноват, а в вашем ботинке камешек. На тропе валяются трикони: здесь, значит, работали и ходили так, что трикони отлетали. На некоторых крупных осыпях, камни которых покрыты пустынным загаром, иногда увидишь свежую отметину и бугорок от удара камня и подумаешь: этот камень пролетел мимо твоей головы. Люди убегают в горы, а на самом деле пытаются убежать от самих себя. От самого себя никуда не убежишь. Так и идет жизнь: валяются на тропе расщепленные и измочаленные палки: люди, делая свое дело, били ишаков. Вообще, люди, делая свое дело, бьют живую и неживую природу, поэтому и хочется спросить: а все ли, что делают люди, – их дело и к тому же необходимое и праведное?

Некоторые дела надо предоставить делать самой природе, хотя мы и не можем ждать от нее милостей. Тем не менее, человек и жив потому, что обладал большим искусством ожидания: он ждал, когда разгорится огонь; ждал, когда пройдет зима; ждал, когда вырастут травы и плоды коренья и колосья; ждал, когда спадут или поднимутся воды; ждал, когда тигры уйдут с водопоя, а олени придут; ждал, когда рассветет или стемнеет; ждал в доме своего друга и в засаде – своего врага; ждал удобного времени для покупки и для продажи; ждал часа еды; ждал работы и ждал отдыха; ждал войны или мира; ждал, когда народятся и вырастут дети; ждал смерти – и тем остался жить. А вообще, человек, как еловая шишка в костре: тлеет, тлеет, дымит, дымит, корчится, корчится, а потом вспыхнет и некоторое время горит ровным, сильным пламенем; потом еще чуть-чуть посветит уголек, мигнет последний раз – и исчезнет, дунет ветер и разнесет во все стороны бледный пепел; все было только ради этого мгновения яркого, чистого, сильного пламени… 01.08.

Снова в Бадоме. Равнина, зелень, глаз отдыхает на всем.

02.08. был очень тяжелый маршрут. Лагерь перебрасывался в Гарон-Дару, а мы мерили разрез. Попали в скалы. Дима влез в своих резиновых ботинках, а я долго топтался на узкой полочке, скользя по гладкой скале своими стоптанными триконями. Наконец, связались веревкой, Дима потянул меня наверх, и я смог ухватиться рукой за выступ глыбы. Потом долго лезли по скалам, спугнули стадо кииков, они потом долго бросались в нас сверху камнями. Затем ужасный спуск по живой осыпи со сцементированными участками.

03.08. сидели в лагере, набираясь сил.

04.08. Снова трудный маршрут: трижды поднимались на 600-700 м, целый день болело сердце, еле-еле тащил ноги, дважды бродили через Бадом-Дару, особенно неприятно было вечером, в полутьме. Притащились домой, выбившись из сил, после 9 часов, во тьме.

05.08. я в маршрут не ходил, а потихоньку спускался с караваном. Женщины пришли из маршрута в 9 часов, а мужики заблудились и приперлись в 3 часа ночи, поднялся галдеж. Хотя виноваты во многом они были сами: могли бросить маршрут засветло, могли переночевать, раз их застала темнота. Проворонили мост и поэтому бродили ночью через Бадом-Дару, что тоже довольно опасно. Не было ни одного правила техники безопасности, которого они бы не нарушили, и поэтому нечего бурчать. За нами пришла машина, но она была легковой, а шофер незнакомый, и я прошел мимо нее. Отправил потом часть людей с грузом, а сам остался. Сварили кашу и чай, комарье жрало немилосердно.

06.08. днем пришла машина и за нами. Еле-еле в нее втиснулись. Приехали на базу. Вчера был небольшой праздник – день рождения Вовки Александрова, нашего завхоза. Умеренно выпили, хотя к умеренности никто и не принуждал: один работяга, например, напился до того, что сегодня все утро ходит с раздувшимися глазами. 07.08.

09.08. Клевер. Несколько приятных дней на базе. Палатка стоит у дувала на лужайке с клевером. Клевер есть клевер и, хотя все люди разные, они одинаково восхищаются его запахом, зеленью и мягкостью. Он останется клевером и после того, однако, как умрет один из этих людей или даже все они. Вот хорошая иллюстрация для положения о том, что объекты существуют вне нас, производя на нас впечатления. Клевер останется и, тем не менее, потеряет 100% своих прелестей, если все люди умрут. Кто его тогда будет воспринимать, не хозяйская же коза, которая так противно блеет по утрам! Так нарождается идеализм, но он мне в данном случае кажется правдивым. Итак, в вопросе о клевере я придерживаюсь идеалистической точки зрения и формулирую определения клевера так: клевер есть прекрасная трава, существующая независимо от человека, но до тех пор, пока он жив. Если нет человека, все прелести и все предметы объективного мира не имеют никакой ценности. Так я дурачился перед сдачей кандидатского экзамена по философии. Но осенью на нашем экзамене появился один их секретарей ЦК, философ и будущий Президент АН Таджикистана Мухаммад Осими и заставил-таки меня плавать по вопросу признания объективности мира.
На Шах-Даре. 11.08. мы уже ехали на машине по Шахдаре, не зная дороги. После Заноч-Дары дорога полезла вверх, внизу остались джунгли Сендива, а вверху оказалась настоящая Кубань – равнина, сплошное пшеничное поле. Потом въехали в мрачное ущелье, и вдруг дорога оборвалась на отвесной скале. Был спуск и даже серпантины, но крутизна была такая страшная, что строители, видимо, и сами поняли, что машина здесь не спустится – дорогу здесь забросили и провели по другому берегу. Мы все стащили вниз на себе, вытащили забуксовавшую машину, она ушла, а мы поставили лагерь под страшной скалой левого берега Баджан-Дары. Горы здесь рассечены надвое, и из этой расщелины вырывается мутнеющая к вечеру река.

Сегодня читал «Ночной полет» Сент-Экзюпери. Это какая-то удивительная проза, да какая там проза – это настоящая поэзия. Говоря о своем ремесле, он находит в нем связи с остальным миром, с другими людьми. Профессиональная обстановка будто бы не располагает к философии, а вот Сент-Экзюпери нашел, что общечеловеческие проблемы решаются везде…

12.08. мы уже на Друм-Куле. Громадное пространство, занятое зеленой водой, зажатой между отвесными скалами. Там, где скалы отступают или к озеру подходят расщелины, прямо в воду опускаются шлейфы осыпей и конусов выноса. Почему-то мне всегда нравятся большие пространства, заполненные водой: море, озера, Волга, Нева… А тут – какое отличное место для отдыха. В шутку подумал, что, будь я миллионером, построил бы здесь пансионаты, провел дорогу, протянул подвеску на плато, на 1000 метров выше. Купайся, загорай, броди по окрестностям, лови рыбу. Альпинисты сколько угодно могут ломать себе шеи. Зимой катайся на коньках по озеру или поднимись на плато и гоняй на лыжах. В общем, пропадает место, отличный уголок земли, просто так. Ничего из него не извлечешь, кроме того, что я придумал.

Читал «Землю людей». Опять восхитительная вещь. Сент-Экзюпери находит во всем, в мельчайшем движении или поступке глубину, то, что ставит его в одну цепь с величайшими проблемами природы и Человека…

13.08. Сегодня отдых, глушили рыбу, конечно, преступление, но снастей у нас никаких нет, а рыбки хочется! Варили уху из мелочи, жарили более крупную рыбу, купались, читали, бродили по берегам озера – отдых, блаженство, после вчерашнего бесконечного (15 км) перехода в северную часть озера, этих подъемов, спусков, бродов и новых подъемов и спусков, битья бедных ишаков. Колотят их и за дело и без дела – срывает свое зло человек на ком-нибудь живом – на другом человеке, если тот позволит, или, чаще, на животных. На камне, земле или даже дереве злости своей не сорвешь…

14.08. Сегодня маршрут. Забрались на плато. Подошли к краю пропасти: в километре внизу спокойная зелень озера в грубых ладонях гор и скал. Солнце уже зашло, а вода все еще чем-то светится, что осталось в ней от дня и солнца. Попытались спуститься прямо к озеру, плутали по полкам, когда и вниз, и вверх уходят бесстрастные стены. Не нашли пути, да потом и увидели снизу, что его и не было – голые отвесные скалы, сотни метров гладких стен, где не за что зацепиться. Спускались по старому пути, ночью, хорошо, хоть светила луна, бродили через вздувшуюся речку, брели в мокрой обуви, соленые и пыльные, вверх по тропе до огоньков – нас встречали. Потом вместе с рабочими – последний бросок через перевальчик и спуск к палаткам. Кто не ходил так, разве оценит правильно кружку киселя или чая?!

15.08. Сегодня сравнительно легкий маршрут. Проходя по тропе вдоль озера, смотрели и смотрели на эту умиротворяющую зеленую воду. Зелень, зелень и зелень! То глубокая, бархатистая, густая, то с белесыми отметинами там, где зыбь или где близко дно, то переходящая в черноту – под мрачными сырыми скалами, где нет никакой красоты ни в цвете, мрачном, ни в звуках – не тонкий плеск, звон воды, еле слышное движение по гладким камням, а противное хлопанье. Не только ты не чувствуешь никакого удовольствия от общения с таким куском природы, но кажется, что и скалы, и вода испытывают неприязнь друг к другу.

16.08. Сегодня спускались. Пока ждали отставших у Баджан-Дары, речка вздулась, и перейти ее было не так-то просто. Затем еще 5 км до Сендива. Остановились на скошенном лугу, среди настоящих зарослей ивы, как в России, но на берегу Шах-Дары…

17.08. Сегодня трудный маршрут. Ущелье было крутым, а потом, когда поднялись на плато, уже приустали, так что и по сравнительно пологим склонам идти было трудно. Зато спуск был стремительным: за 1 час спустились почти на полтора километра, почти все время бежали бегом. Странное дело: видишь, как за тобой остается высота и крутизна, а коричневая лента реки внизу все так же далека, как и раньше, хотя ты бежишь вниз и 10, и 15, и 30 минут. Наконец, река придвигается к тебе, позволяет подойти к ней, перейти мост, придти к палаткам – тут только понимаешь, что поднялся очень высоко…

19.08. Вчера приехали на базу в Багыв (Сучан). Все эти дни читал Виктора Шкловского. [Далее – рассуждения о творчестве Шкловского, Эренбурга, Бабеля, Каверина… Список поэтов первой половины ХХ века - около 60-ти фамилий(!); многие из них, по мнению В.И., незаслуженно забыты, требуют переиздания и изучения].

Даршай, Имаст, Хирсхаволь. 29.08. Мы уже в Даршае. За это время я уже успел съездить в Душанбе и отвести Ольгу в школу. Жарко, на окраинах города пыльно, а в центре – чистота и все такое прочее, что заставляет меня в бороде, жмущих ботинках и в сидящей с непривычки колом белой рубашке чувствовать себя стесненно и смущенно: как будто попал впервые в город деревенский парень. Бегал с устройством книги, директор издательства пригрозил разобрать набор: «Полторы тонны металла лежит…задерживаете мне работу…ничего не думаете о своей книге…Памирская экспедиция всегда неаккуратно платит…рассыплю набор». Я нажаловался начальнику ПГРЭ, Эрику Таирову, аванс выплатили, Таиров же помог достать бумагу, которой надо было 700 кг, желательно № 1 или даже №2, но в заначке у его друга на какой-то базе была только мелованная и только рулон полторы тонны. Я привез этот рулон и свалил его во дворе типографии, там руками всплеснули и сказали, что все будет сделано в лучшем виде. Уже давно я набросал эскиз рисунка на обложке, а Стажило приготовил его в чистом виде, и я передал его в типографию.

А потом с 21 по 25 почти целыми днями торчал в аэропорту. Все складывалось неудачно, город затянуло плотным афганцем, песок скрипел на зубах, стол и все другие предметы в комнате мгновенно покрывались слоем тончайшей лессовой пудры, которая проникает, кажется, сквозь стены. А 25 вышло все очень просто: зашел к диспетчерше, попросил, нет ли какой возможности попасть сегодня в Хорог, она справилась по телефону, и я прилетел внерейсовым самолетом на 30 минут раньше тех, у кого уже пять дней на руках были билеты.

31 год! Отпраздновали мой день рождения, очень скромно, никто не приехал, а обещаний была целая куча. Не хотел бы я дожить до такого времени, когда придется отмечать день рождения в обществе себя самого. Мы не ценим связей с другими людьми, не замечаем их, считаем их обыденным, будничным, привычным явлением, но спохватываемся сразу, как пространство вокруг тебя опустеет, и горюем о том, что вокруг никого нет, и начинаем понимать подлинную ценность человеческих связей, того, ради чего живет на Земле человек.

Спутники. Вчера приехали на Даршай. Ветер, ветер и ветер! Песок, песок и песок! Этот неусыпный ветер может свести с ума. Единственное утешение – звезды. Звезды, звезды и звезды! Но теперь привычное ребро Галактики, белесой полосой протянувшееся через черную бездну с россыпью звезд, уже не то. Звезды колеблются! Вот одна из них задвигалась, она движется еле заметно на темных участках, где мало звезд, но вот подходит к группе своих сестер, и видно, сколь стремителен ее бег. Спутник! Они пролетают на разной высоте и с разной скоростью, по-разному святят, но делают одно дело: колеблют весь звездный мир. В иные вечера выйдешь, пристально смотришь на звезды… вот одна из них пошатнулась…нет, осталась на месте… Долго сопоставляешь расстояние между какими-нибудь «подозрительными» звездами…но нет, оно постоянно. Спутника нет, и все же звезды колеблются. Посмотрите спутников несколько ночей подряд, и в последующие дни вы увидите, как колеблются звезды, хотя спутников и не будет. Вот что сделали маленькие звездочки, сотворенные человеком, – они поколебали огромное братство звезд, сотворенных Природой.
Физики. Сверху спустились туристы, перешедшие Даршай-Даван. В отношении к нам у них сквозит почтительность: мы работали там, где они развлекались, при этом развлечения довольно опасны, им присвоен высокий туристский класс; в нашем отряде две прелестные дамы; мы перешли Даршай-Даван с ишаками; мы не боимся Кровавой Стены – овринга Хунг-и-Парин (ведь мы будем подниматься снизу и опять с ишаками); мы имеем кучу книг, и у нас шикарные бороды; мы возим с собой шахматы с настоящей доской (играл с одним целый вечер, и ни разу не выиграл, оказывается, они все - физики из Москвы, а он мастер). Рассказали о плазме, которая все еще остается блефом в смысле практического применения. Горько шутят, что в Америке говорят: самые талантливые физики занимаются физикой твердого тела, менее талантливые – строением атома, а совершенно безнадежные – плазмой. До неисчерпаемых источников энергии еще далеко. Один из физиков – мой ровесник, но уже белый, как лунь, почему? Выпили спиртику, а завтра они на нашей машине поедут в Хорог.

02.09. Сегодня первый бесцветный маршрут по одному из притоков Имаста (а Имаст – правый приток Даршая, в устье его мы и остановились), до самого льда.

Вчера поднимались по Даршаю. Благополучно. На овринге упали два ишака, пришлось развьючивать и перетаскивать вьюки на себе вверх, а затем снова вьючить наших ишачков. По дороге набрали смородины, уже от оскомины болят зубы: ели ее и так, и вареную, и в киселе, и в компоте, и с чаем.

Ночью было приключение. Разбудил нас истошный вопль Римки, 100%-ной блондинки: «Горит! Горит! Горим! Сейчас палатка загорится! Искры, искры летят! Палатки! Горим!». Спросонья все бестолково засуетились. Я выскочил из палатки: разбрасывая искры, крутящиеся жутким смерчем, горел куст шиповника. Искры летели на палатки. Рабочие спали, как убитые. Оказывается, загорелся весь запас дров и от них – куст. С дрожащими от волнения коленками разбросали и залили костер. Опасность была невелика, но ночь, сноп искр, крики, туман в голове спросонья сделали свое дело, все были взвинчены. Ведь палатки сгорают мгновенно. Этого не могли сообразить стервецы, не залившие на ночь костер. Надо завтра вздрючить беспечных парней.

Ветер. Ветер, несущий песок по долине Пянджа, ветер, предательски раздувший забытый костер – плохой ветер. Но я знаю и другой. Пирамидальные тополя Хорога разглаживают зелеными пальцами голубую скатерть неба. Дует ветер… Дует ветер навстречу машине. Если я сижу в кузове, то только лицом вперед по ходу машины. Густой, плотный, упругий ветер рвется вокруг лица на клочья, и гудит, гудит, гудит на низкой басовой ноте. Иногда такой же ветер на перевале, хотя ты и не движешься, а стоишь на месте. А ты вкладывал когда-нибудь свои щеки в упругие ладони ветра? Или только и знаешь тот пахучий ветер, который начинается на станции метро перед выходом из тоннеля красивого поезда?

Бремя страстей. Все эти дни читал «Бремя страстей человеческих» Моэма. Если прибавить к этой книге «Подводя итоги» и другие подобные вещи – получится целостный портрет писателя, хотя, конечно, все его творения очертят его образ еще выпуклее. Такая бездна пройдена всякой, разной жизни! Смешно потом читать некоторые вещи других писателей, вымученные, насквозь книжные, для которых у автора не хватает одного: прожитой им самим интересной жизни. Никакие ухищрения идеи, проблематики, темы, мастерства, никакие штучки не помогут писателю, жизнь которого была скудной… [Претензии литературных критиков к Моэму кажутся В.И. Буданову смехотворными].

04.09. Сегодня был маршрут в верховьях Имаста. Вчера мы перебрались с пожарища на Даршае сюда, в Имаст, приткнулись на клочке ровной земли, покрытой травой, кругом высятся стены, маленькая речушка Имаст свирепо ревет весь день, а к вечеру и ночью ее рев становится невыносимым, просто глохнешь!

Хирсхаволь. Мы с Римкой шли вдоль ледника и, наконец, открылся величественный шеститысячник Хирсхаволь (а не пик ли это Берга, указанный на некоторых картах?). Он состоит из буроватого цоколя – километрового обрыва и километровой же сияющей снеговой шапки. Снега чисты. Видимое спокойствие. Но вот какое-то неуловимое движение, появляется тончайшая муть в небе вокруг вершины, появляется маленькое облачко, как от разрыва шрапнели и пропадает. Там и здесь в небе проступают и исчезают, несутся обрывки белого, а потом художник основательно берется за кисть и палитру и наносит на синий фон сначала белые, а затем все более и более мрачные мазки. Через несколько мгновений картина готова: пасмурная погода, ветер, вот-вот пойдет снег, так как здесь уже дождей не бывает. Кроме того, здесь уже осень, вчера я видел первые ее багровые вспышки на кустах шиповника.

Листьев багровая каша,
Смены времен не новы,
Неба зеленая чаша
Над серебром головы…

Серебра пока нет. А зеленое небо можно увидеть после захода солнца: над головой оно еще синее, ближе к горизонту, который здесь закрыт бурыми скалами, оно светлеет и зеленеет, а иногда становится и совсем зеленым.

Но рассуждать и поражаться некогда: у нас задание – забраться на этот самый Хирсхаволь, именно здесь угораздило образоваться массиву гранитов – чарнокитов. Эти граниты очень широко развиты в Антарктиде, чуть меньше – в Австралии, еще меньше – в Индии (название это гранит получил от имени лорда Чарнока, на могиле которого лежит высеченная из такого гранита плита). И вдруг мы обнаруживаем следы, пока что не очень заметные, таких гранитов у нас на Памире. Ползем с Риммой по леднику и вдоль его, зигзагами преодолеваем стену цоколя. И здесь я оставляю нашу блондинку со строгим наказом не сходить с места, а сам начинаю подниматься в разрывах между снегом и льдом, где все еще сквозят скалы и встречаются довольно хорошие обнажения. На всякий случай я нацелился прямо на вершину, а она ведь за 6000 метров!

Но случай не дал совершиться безумству: оставалось каких-то 150-200 метров до вершины, и вдруг я обнаружил, что она на этом склоне с отрицательными ледяными стенами, нависающими над головой. У меня несколько ледовых крючьев в рюкзаке, но я сообразил, что нечего и пытаться! Начинаю спуск с тяжелым рюкзаком. День идет к концу. Наша блондинка терпеливо ждет, за эти несколько часов и дремала, и даже пообедала без меня. «Ну и зря дремала, Риммочка, знаешь, как переводится название горы, примерно, как «Медведь-гора», хозяин мог тебя утащить, бог знает куда!». Голубые глазки сильно расширяются, но крутая памирка старается не показывать вида испугавшейся девчонки… Начинаем спуск, скалистая часть особенно неприятна в конце дня, подгибаются ноги. Зато с выходом на сравнительно пологий ледник становится намного легче. Начинает смеркаться, но мы еще по свету, – в основном сверху, так как вокруг отвесные стены, – приходим в лагерь, на наш травянистый клочок земли.

Сегодня дочитал I том Каверина, тут он абсолютно не похож на себя позднего. Очень интересен. Интересна Библия, но, наверно, еще интереснее апокрифы. Библию опасаются показывать советскому человеку, а апокрифы стараются утаить даже от самих верующих. А ведь, в сущности, I том Каверина – это сборник его апокрифов. [Каверин открывается с различных, совершенно неожиданных сторон. Он знакомит нас с интеллигентами, которые ищут свои пути в революцию, живо изображает преступный мир того времени, показывает фанатизм японцев и многое другое]. Без этого всего Каверин по одной только книге «Два капитана» будет выглядеть совершенно другим писателем, чем он есть на самом деле.

12.09. Мы стоим в саду в кишлаке Романит. Отличное место в этой чертовой долине песка и ветра. 05.09. был маршрут к Хирсхаволю, но уже с другой стороны. Здесь он столь же внушителен. А рядом с ним впивается в небо исполинский зуб другой горы. Вряд ли на нее когда-нибудь взберется человек: километровые, отвесные стены, а близ вершины они вообще наклонены внутрь этого зуба, такая вершина называется скипетровидной. Я в одиночном маршруте, поэтому ползу вверх, пока есть возможность, и набираю чарнокиты. Но это название пока еще нигде не прозвучало, придет время, напишем статью о нашем открытии. Правда, у памирского геолога В.А. Масленникова есть одно упоминание о минерале гиперстене в этих породах, что и является признаком чарнокитов, но пироксены в большинстве памирских массивов неузнаваемо изменены, замещены особым амфиболом – феррогастингситом. Это только позже мы отыщем в разных местах сравнительно свежие граниты этого вида. 06.09. с удовольствием спустились на зеленую равнину урочища Шутеджингала.

Джингал – это лес, однокорневое слово со словом «джунгли», так что близость Индии сквозит не только в обнаруженных здесь чарнокитах (напоминаю, что название этого типа гранита произошло от породы, из которой была сделана надгробная плита на могиле лорда Чарнока в Индии). Купались и стирались. 07.09 уже так устали, что поднялись немного по склону, вяло поели смородины и среди дня возвратились в лагерь. Хлеба уже не было, так что спуск 08.09. прошел очень тяжело, сердце колотилось, ноги подгибались, пот лился ручьями, короткие передышки не помогали. Спустились кое-как, опять ведь по этой Кровавой Стене, и 09.09. отдыхали и отъедались.

А 10.09. был трагический подъем на Тангджирау: тропа там заброшена, ишаки падали и катились по острым глыбам или по сцементированной осыпи, их держали с трудом, развьючивали, они все буквально сочились кровью. Один спальный мешок свалился и, пролетев метров 300, чудом не угодил в речку. Встали лагерем на крутом берегу, на полоске сравнительно ровной земли, но для каждой палатки пришлось делать площадку. Вчера был маршрут, в нем я обнаружил красивые гнейсы с малиновым гранатом, впоследствие оказалось, что он содержит максимальное для Памира количество магнезиального компонента, пиропа (50%!). А это означало, что давления, при которых образовались эти породы, в расчете на такой состав будут очень большие. Высокобарные комплексы на Памире – тоже не малая находка. Сегодня, наученные горьким опытом, мы почти безо всяких приключений спустились вниз и натолкнулись на геофизиков, которые и довезли нас до теперешнего рая.

16.09. Сегодня маршрут. Стоим близ устья Абхарва, в самом змеином логове: огромная змеища до смерти перепугала утром Шакарбека. Стоим под скалой, с которой все время падают мелкие камешки. А если начнут валиться такие глыбы, как здесь вокруг, – с дом?! Все женщины целыми днями брюзжат по поводу камней и змей. И не только они. 13.09. был тяжелый маршрут в Романите: с верной моей коллекторшей Риммой заходили вверх по долине на 12-15 км, мерили веревкой разрез, дважды бродили через вздувшуюся грязную реку, вернулись в лагерь потемну. 14.09. отдыхали, читали, объедались помидорами, картошкой и консервированной селедкой разных сортов: пришла наша машина.

15.09. переехали из Романита в Абхарв.

18.09.Вчера сделали маршрут и переехали в Козиды, а сегодня, после маршрута в Козиды успели переехать на базу в Багыв. Всегда приятно сюда возвратиться. Шелестят деревья сада, по всему нашему партийному кишлаку – огоньки – это лампы в палатках, а в кают-компании вообще настоящее электричество. Вышла луна, и все в саду стало белесым и таинственным под луной – деревья, трава и палатки. Все цвета и контуры скрадываются.

20.09. Чувствуется приближение осени: в саду холодно, особенно по утрам, изменился Гунт. Раньше он был грязным, а теперь река как прекрасный аквамарин, вода его нежного голубовато-зеленого цвета, она светится изнутри, как бы покрытая с поверхности прозрачной пленкой. И в самом деле, это пленка, потому что на перекатах и отдельных крупных глыбах она рвется, превращается в рой пузырьков с тонкой прослойкой воды и обнаруживает свой белый цвет. Еше несколько метров вниз по течению, белый цвет переходит в белесый, и снова на спокойных местах драгоценный аквамарин Гунта светится изнутри нежным голубовато-зеленым цветом… Аквамарин, затянутый в прозрачную целлофановую пленку… До первого переката…
[Несколько страниц впечатлений об очередных прочитанных книгах на самые различные темы. Об эмиграции; связи человека и природы, человека и общества; о связи живописи и литературы; о мимолетности влияния на человека хорошего искусства; об оптимизме Ван-Гога; о различных сторонах жизни известных писателей; о важности прочтения не отдельных, а всех произведений В. Гаршина и т.д.].

29.09. А вот и мое несовершенное творение:
Земля людей.
Занесет ли смерть свою косу
Надо мной в пустыне Маркансу?
Не хочу, чтоб вспенился от пуль
Синий, как индиго, Каракуль.
Не хочу, чтоб видел этот мир
Весь покрытый ранами Памир –
Ведь останки остальной Земли
После бомб содрогнутся в пыли.
Я хочу, чтоб по Земле Людей
Люди шли без дьявольских затей.
Я хочу, чтоб по морям Земли
Безмятежно плыли корабли.
Я хочу, чтоб на волнах морей
Угасал спокойно блеск лучей…

Руки. 30.09. Смотрю на свои руки и спрашиваю их: «Что вы умеете?». Они умеют держать геологический молоток и возиться с камнями. Ласкать любимую и гладить по голове своего ребенка, щекотать незнакомых детишек. Держать перо и листать книгу. Резать хлеб и поднимать бокал с вином. Подолгу возиться с микроскопом. Стучать по столу и, когда надо, сжаться в кулаки и больно бить по хулиганской шее. Вот и всё. Не так уж и много. Но я присматриваюсь к ним все пристальнее и пристальнее. Привычные линии смазываются, сквозь них просвечивают другие. Я знаю другие руки: те, что сеют и собирают, замешивают и пекут хлеб. Те, что варят сталь. Те, что держат руль старенького газика, штурвалы воздушных и морских лайнеров и космических кораблей. Те, что обнажают и вкладывают в ножны окровавленные клинки. Те, что пускают и останавливают кровь. Те, что пишут замечательные стихи и прекрасную, как стихи, прозу. Эти руки умеют все, они умеют делать почти все в этом мире.

Почему же они иногда бессильно опускаются вдоль тела или на колени, или на спинку стула, или на стол, или на древко лопаты, или на ручки плуга, или на эфес сабли? Или им вспоминается бессилие их в начале человеческих веков? Когда они с трудом брали палку, чтобы сбить плод или выкопать съедобный корень. Когда они с трудом брали камень, чтобы бросить его во врага. Когда они с трудом расщепляли камень на острые пластинки. Когда они с трепетом лелеяли алые цветки огня. Или им вспоминаются бесконечные века изнурительного труда, великолепные цивилизации, построенные этим трудом. Блистательные цивилизации, разрушенные другими руками. Может быть, им вспоминается все хорошее, сделанное ими, преобразившийся лик прекрасной планеты.

Да, они вспоминают все хорошее, но с горечью убеждаются, что не изменился лишь сам человек. Ведь ему ничего не стоит этими же руками убить ребенка, взрослого человека и старца. Ведь ему ничего не стоит бросить в костер написанные кровью поэтов книги. Ведь ему ничего не стоит разрушить все чудеса света. Ведь ему ничего не стоит опустошить вообще всю Землю, ибо войны становятся все разрушительнее. Ведь скоро он сможет посягнуть даже на планеты и звезды. Вот почему опускаются руки человечества и мои тоже. Я ведь тоже один из людей, я ведь тоже принадлежу к моему народу и всему человечеству. Свойство моих рук таково: они немного полежат на коленях, они немного полежат на столе, они немного повисят вдоль тела, а потом снова принимаются за свое дело. Принимаются за интересное дело, результаты которого может опошлить или даже убить одна житейская неудача.

Так и руки человечества, отдохнув или побездействовав в отчаянии, снова принимаются за дело, хотя его результаты могут быть испепелены в каждое последующее мгновение. Мы добьемся, что руки будут застывать в неподвижности только в мгновения великой физической усталости, так как усталости моральной не будет. Они будут застывать на груди или вдоль тела только после смерти. А при жизни они будут спокойны только во сне. Они будут вечно трудиться, потому что будут уверены: каждая мелочь, сработанная ими, украсит землю и человека, недра и Космос, и ни одна не исчезнет раньше, чем исчерпает свою ценность. Ценность для Земли и человека, для недр и Космоса.

Никто не знает, почему руки бездействуют, а затем снова принимаются за труд. Наверно потому, чтобы они никогда не повисали в отчаянии вдоль тела при жизни человека. Человека, вечно занятого своими делами настолько, что ему некогда думать о таких пустяках, как мировая скорбь и мироздание. Я смотрю на руки человечества и спрашиваю их. Они, значит, дают мне хороший ответ на все мои вопросы, раз мои руки, побездействовав, снова принимаются за дело. Я не знаю, что бы я сделал, если бы они ответили мне отрицательно. Ведь тогда совсем бы не стоило жить. Руки…
01.10.

Сибирь дает хороших поэтов – это не неожиданно. Кого не могут вдохновить эти просторы, океан тайги, могучие реки, грозные горные хребты. О ее берега разбиваются валы океанов, на ее севере изогнулась ледяная пустыня Заполярья, раскинулись бесконечные зеленые равнины ее Запада. Андрей Вознесенский («Парабола») и Роберт Рождественский («Ровеснику») говорят от имени Сибири дерзко и страстно, по-своему. Оттолкнувшись от нее, как от гигантского трамплина, они поднялись так, что им видны общечеловеческие проблемы. Видны в поэтах сила и твердость, слышно мощное дыхание настоящей поэзии. Не потому ли они так пугают обывателя? Своей энергией? Необычностью форм? Мятежностью содержания? Свободой выражения своих мыслей о жизни? Требованием поэта иметь право судить обо всем? Требованием возможности выразиться прямо о жизни мира?

03.10. Прочел «Страницы жизни» Всеволода Рождественского. Интересно обнаруживать многообразные нити, связывающие многих русских людей в начале нашего века. Сам поэт был близок к Горькому, Толстому, Есенину, Волошину, Блоку. Он участвовал в становлении новой литературы вместе со своими товарищами по «Дому искусств». Бесконечно ценны живые свидетельства поэта о своих великих современниках.

04.10. «Ну, как жизнь?», – спрашивают люди друг друга при встрече. «Ничего, живем помаленьку». И сразу ясно, что имеют в виду тот, кто спрашивает, и тот, кто отвечает: руки-ноги целы, у жены все в порядке, вчера получил новую квартиру, скоро к зарплате будет добавка, удалось достать хорошей картошки, говорят, скоро будут хорошие чехословацкие костюмы. А иногда отвечают: «Плохо, брат, горю». Горю, в смысле, не горю, а пропадаю. Тогда уж нужно спрашивать: «Ну, как, тлеешь, брат?».«Тлею потихоньку». Так будет идти разговор у обывателей, и по этому, не зная их дел, будут их узнавать. А живые люди будут спрашивать: «Ну, как, горишь, друг?». – «Горю вовсю!». И идеалом человека будет тот человек, который как метеор, с яркой вспышкой промчался по небу жизни, или тот, кто всю жизнь горел ярким, ровным, жарким пламенем до самой последней вспышки – смерти…

Камень. Самый лучший камень – голубой. Любители поспорить сразу скажут, что красный, просто так, в пику. А другие, знающие, будут глубокомысленно обосновывать, что самый лучший камень – зеленый. Да, прекрасны рубины. В Музее подарков Сталину я видел целую коробку, наполненную мелкими пиропами из Чехословакии. Да, прекрасны изумруды и другие зеленые камни. Незабываемое впечатление производит малахитовый зал Эрмитажа. Прозрачный изумруд в куске породы поражает, как удар грома, своей волнующей, неописуемой глубиной. Но самый лучший камень – голубой. И не лазурит Памира, который заставляет вспыхивать глаза людей, геологов и неискушенных. И не другие отличные синие и голубые камни, а простой, мутноватый, как бы водянистый кремень. В войну, в Куйбышеве, где мы жили, все мальчишки делали себе «катюши». Камни давали больше или меньше искр. Но я нашел внешне непримечательный валун, расколол его, и он оказался внутри изумительно голубым. Искры лились из него при ударе кресалом гигантским снопом. Это было так здорово! Бесполезно возражать мне на мое давнишнее мнение, что голубой камень лучший из камней!

Кто Памира не видал. Говорят: «Кто на Бартанге не бывал, тот Памира не видал». И в самом деле, без Бартанга Памира не поймешь. И все же сказано слишком узко! Памир многообразен. Как его можно понять, не услышав безмолвия и грохота ледника Федченко? Не услышав рева Сель-Дары и Сауксая? Не проехав по необозримым равнинам Аксу, Ранг-Куля и Салангура с их чахлыми кустиками терескена и выцветами солей? Не побродив в барханах Нагара-Кум? Не увидев зеркального дива Ранг-Куля, индиго Каракуля или взлохмаченной водяной равнины Зоркуля? Не погладив гигантских берез Ходжа-и-Лям-Дора? Не увидев стены из пирамидальных тополей Хорога и арчу Гарм-Чашмы? Не увидев всех острых, как бритва, хребтов, хрустальных пиков, снегов, огромных долин, плато, трав, деревьев, кустов, чудесных цветов заоблачных лужаек? Как можно понять Памир, не увидев его целиком?

Велимир Хлебников. Неужели не могут написать о Хлебникове доброжелательную книгу? Оправдали имажиниста Сергея Есенина, футуриста Маяковского, акмеиста Городецкого, символиста Блока и написали о них доброжелательные книги. Почему бы не оправдать и Председателя Земного Шара Велимира Хлебникова? Он тоже был отличным поэтом. Его понимание языка граничит с гениальностью. Кроме изощренной словесной техники он обладал прямо-таки болезненным чувством времени. В результате магических манипуляций, которые сами по себе сегодня еще совершенно никем не поняты, в результате всех этих занятий с числами Хлебников получил: нечто 1917. На вопрос Виктора Шкловского, не означает ли эта цифра даты падения империи, он ответил: «Поняли меня первым». Его оценка оказалась даже точнее, чем у Маяковского («В терновом венце революций грядет шестнадцатый год»). Возможно, Хлебников и согрешил, много в нем зауми, которой никто пока не понял, а он сам не успел объяснить. Не дурачился же он, в самом деле, и не хулиганил? Проза его монументальна. Можно протянуть такую нить: Библия–Ницше–Хлебников–Шкловский–Сент-Экзюпери. И что, все это не в его пользу? Но хорошо бы собрать все свидетельства живых и мертвых, свидетельства его самого и написать о нем книгу. Впрочем, я мало знаю всю эту нить, тогда что же это я разгорячился?

Афоризмы. Афоризмы – квинтэссенция человеческой мысли, живой и могучий, сочный ее экстракт. Ведь временами проза – это афоризмы, разведенные водой ничего не значащих или малозначащих фраз. Греки разводили вино, но употребляли неразведенные афоризмы. А мы теперь часто разводим афоризмы, но никогда не разводим водой вина. Многие даже спирт пьют неразведенным…

Творчество. 05.10. Вот говорят: творчество этого писателя не связано с жизнью. Какая это невероятная глупость, настоящая мистика! Как это творчество не связано с жизнью? Только с ней оно и связано, даже если и носит самый, что ни на есть, книжный характер. Люди творческого труда все почерпнули в своих впечатлениях от окружающего их мира. Они присматриваются к нему, или нарочито прищуривая глаза, или, иногда, обернувшись к нему спиной. Да, спиной, ибо всего мира никто из смертных не видел, но многие отразили его в своем творчестве с необычайной полнотой. Творчество всякого, даже самого ничтожного писателя связано с жизнью. Даже начиная подражать своим предшественникам или современникам, он уже делает выбор. Затем он приобретает самостоятельный взгляд на вещи. Он сделал окончательный выбор.

А теперь начинается работа других: тех, кто приклеивает ярлыки; тех, кто дописывает за писателя; тех, кто додумывает до логического конца его мысли; тех, кто находит в нем то, что в нем есть, и тех, кто находит в нем то, чего в нем нет. И в результате писатель объявляется выразителем дум многих или части людей или отщепенцем, чего на самом деле просто не может быть. Что главное – творчество, а оценки – второстепенное, видно из того, что оценки даются разные и меняются бесчисленное множество раз, выходя из уст одного и того же человека или группы людей. Неустойчивы суждения человека, как и сам он противоречив: то он говорит, что нет пределов возможностям человека, что он завоюет Землю и даже Космос; то говорит: «По небу не летаем мы, по земле ползаем, черви мы». И то, и это правильно и вместе с тем неверно. Так будет всегда, ибо человек стоит против природы, а ведь является ее частью. Природа – инертное начало. Человек могуществен в этом мире, насколько позволяют ему эти познанные законы природы. Он слаб в силу могущества и инертности Природы.

Полмесяца прошло в полевой камералке, составлении пробных карт отдельных фрагментов метаморфических комплексов, в дроблении проб, отправке каменного материала, в ликвидации партии этого полевого сезона. Были и дни восхитительного безделья, которое хотя бы слегка компенсировало хроническое утомление здесь на высотах, да еще за такой монотонной работой, как измерение разрезов метаморфических толщ веревкой. За этот сезон мы намерили веревкой 45 разрезов метаморфических толщ и свит, из них 25 – мы с Клавдией.

Материалы по геологии Памира, выпуск 2. В этой книге было намного больше материалов по петрографии, чем в предыдущем выпуске, поэтому я бегал изо всех сил. Но когда рукопись уже приняли в типографию, мне вдруг заявили, что нет бумаги, и надо ее доставать, 700 кг. Я сразу побежал к Эрику Таирову, он уже был начальником ПГРЭ. Он снял трубку и кого-то попросил помочь с бумагой. Мне дали машину и я помчался в Орджоникидзеабад. Какая-то организация со складами, грудой навалены рулоны бумаги. Мне сказали, что не будут возиться с килограммами и чтобы я забирал рулон. Закатили громадный рулон в кузов. Я оторвал кусок бумаги и увидел, что это мелованная бумага. Привез на двор типографии, общими усилиями скинули рулон, работники типографии только руками всплескивали, где это мы раскопали такую. Книжка вышла в красной лидериновой обложке, а горы с облаками для нее мы придумали и нарисовали с Кандидом. В те времена это была самая нарядная книга по геологии в Таджикистане. Тираж свыше тысячи экземпляров очень быстро разошелся по всему СССР. В этом выпуске была помещена моя огромная статья об истории развития магматизма Памира с тремя простынями таблиц по трем зонам Памира. Впервые мы опубликовали результаты определения абсолютного возраста пород Памира, сделанные в МГУ Юрой Борщевским. В Трудах Института геологии вышла статья о гранитоидах ледника Федченко, а всего у меня за год набралось 12 публикаций, просто какой-то калейдоскоп!

В. С. Соболев у нас в гостях. В Таджикистан приехала группа академиков АН СССР. И в один прекрасный момент мне позвонили из Управления и попросили срочно принять академика В. С. Соболева. Скоро он уже появился в нашей комнате, и мы познакомились, уже не заочно, а лично. Он завел разговор о породах с кианитом (ведь откуда-то узнал!), я вытащил самые замечательные образцы гнейсов с синим кианитом.
– Нельзя ли вот так отколоть этот кусочек гнейса с кианитом?
– Нет, Владимир Степанович, Вы же видите, какой образец.
– Ну, да, да, я понимаю, а что-нибудь попроще можно найти?
– Зачем же попроще, берите этот, но целиком.
– Нет, нет, я не могу, этот слишком хорош, да и большой.
– Владимир Степанович, посмотрите на эту пирамиду ящиков: это все гнейсы с кианитом из шахдаринской серии, их у нас полно!
– Спасибо вам за чудесный образец!

Завернули гостю подарок, поговорили о проблематике кианита, как индикатора повышенных давлений при метаморфизме, и он стал прощаться. Пригласил приехать в Новосибирск, чтобы подробнее обсудить проблему кианита со всеми его сотрудниками. В этом году рано еще было ехать, да и работы много, так что я сразу не смог воспользоваться приглашением. В. С. Соболев возобновил его в своем письме в начале следующего года, но сообщил, что некоторое время болел. Поэтому я поехал в Новосибирск только в феврале, зато это была во всех отношениях счастливая поездка: я познакомился там с магматистами и метаморфистами знаменитой сибирской школы, и петрологические исследования в Таджикистане с их помощью быстро перешли на новый, высокий уровень.

X. 1965 г. Научные прогулки по Новосибирску и Памиру

Поездка по приглашению Соболева в Новосибирск. В феврале я приготовил все необходимые материалы, вроде пакетиков с гранатами из всех типов пород, оттиски статей и книжки «Материалов по геологии Памира», набрал пакет разной восточной зелени, купил огромную мирзачульскую дыню и несколько килограммов винограда для ребят и отправился в Новосибирск. Явился к Соболеву, он сразу же позвал своего сына Николая Владимировича и попросил его помочь мне освоить метод кольцевого экранирования Черкасова – экспресс-метод определения показателей преломления минералов. Познакомился я и с другими петрологами соболевской школы – Николаем Леонтьевичем Добрецовым и Владимиром Васильевичем Хлестовым. Потом обнаружил здесь же в Городке своих однокашников по МГУ – Элика Дистанова, Казика Кепежинскаса и Валю Кепежинскас, Альгирдаса Дагиса и Алю Дагиню.

Но в Городке было затишье: свирепствовал грипп. Надо сказать, что в больших модулях Института (по 40 м) было довольно холодно. К тому же я бегал по городку в своем пальто на рыбьем меху, временами успевал окоченеть, не добежав от гостиницы и до автобусной остановки.

Я целыми днями сидел под тягой и работал со своими препаратами. А Соболев-младший периодически прибегал со своими, чтобы определить показатель преломления очередного нужного минерала и мимоходом присматривал за мной. Зато это сидение сразу дало нужный эффект: в моих препаратах из одной породы оказались гранаты с разными показателями преломления, т.е. разной железистости. Это означало или наличие двух гранатов или зональность в одном зерне граната. Но в любом случае это говорило о двух стадиях образования минерала, в конечном случае, о двух стадиях метаморфизма, т.е. о полиметаморфизме. Это мы обсудили как-то вместе. Я рассказал о наблюдениях глыб массивных пород, как бы плавающих в гнейсах с кианитом, и мы пришли к выводу, что эти фрагменты могут представлять собой реликты гранулитовой фации. Для этого надо было сразу же по приезде в Душанбе отобрать минералы из этих мелкозернистых пород для такого же исследования.

А еще Владимир Степанович заинтересовался эклогитизированными базитами, в которых сохранились первичные диабазовые структуры, в то время как плагиоклаз уже был замещен гранатом. Он долго просматривал эти шлифы, позвал также их посмотреть и Добрецова. Эти породы были своеобразным уникумом, и вызвали интерес у таких крутых специалистов.

Ю. А. Кузнецов. У меня была мечта – познакомиться с Юрием Алексеевичем Кузнецовым, что я и сделал. Парни из его лаборатории предупредили, что он довольно крут. Но Юрий Алексеевич встретил меня очень приветливо. Я подарил ему книжки, оттиски статей, рассказал о формационном разнообразии гранитоидных комплексов Памира и поинтересовался, будет ли такая работа актуальна.
– Ну, вы, я вижу , уже опытный писатель, так что я сначала почитаю статьи, а потом еще раз поговорим на эту тему.

На следующей встрече через несколько дней он сказал, что гранитоидные комплексы и в самом деле очень разнообразны и интересны, среди них есть необычные, вроде рапакиви альпийского возраста, так что обобщение по гранитам с добавлением новых данных будет очень полезным. И сказал сдержанно, что мои статьи написаны в общем неплохо.
– А в какой степени неплохо, можно ли по такому материалу и с такими пробными и предварительными текстами написать диссертацию?
– Вполне.
– А Вы смогли бы взять меня к себе в аспирантуру с таким материалом?
– Ну, подумайте сначала хорошенько, а потом можно решить и этот вопрос.

Я и в самом деле должен был подумать хорошенько. Пригласил меня академик Соболев, возился со мной младший Соболев, обсуждал свои метаморфические проблемы я с Хлестовым, Добрецовым и Кепежинскасом, материал по метаморфизму попадал в струю их усилий по выделению фаций по давлению, высокобарных эквивалентов уже сложившихся фаций, материалов уже было достаточно для работы, их можно было нарастить. Но в метаморфизме я чувствовал себя пока неуверенно, и идти с такой подготовкой в группу Соболева казалось, с моей точки зрения, дерзким. Что касается магматизма, я чувствовал себя здесь увереннее, поэтому окончательно решил идти и проситься в аспирантуру к Кузнецову, сказал об этом ему и объяснил ситуацию моим метаморфическим коллегам. Все утряслось, и я очень быстро оформил это решение – у меня были сданы все кандидатские минимумы (философия, английский язык, петрография). Я сделал для магматистов доклад о гранитоидах, и эта тематика была предварительно утверждена в качестве темы диссертации.

На этом я закончил свою работу в Новосибирске, поблагодарил сибиряков за помощь и стал собираться домой. И Соболев, и Кузнецов сказали, что если возникнут какие-то трудности, они с сотрудниками своих лабораторий готовы мне помочь. Ощутив такую поддержку, я почувствовал немалую уверенность в благополучном исходе наших исследований на Памире. Творческая дружба с учеными разных поколений из этих знаменитых сибирских школ продолжается уже 40 лет, таджикские петрографы были их последователями, я сам и многие другие петрографы защитили здесь, в Новосибирске свои кандидатские и докторские диссертации под руководством сибиряков, а уже 10 лет я и сам фактически принадлежу к этим школам.

С Хлестовым на Памире. Важнейшей задачей этого года, с моей точки зрения, являлось познакомить с метаморфизмом Памира В. В. Хлестова, это он был специалистом по амфиболитовой фации и ее эквивалентам повышенного давления. Он приехал в Душанбе в страшную жару. Мы некоторое время провели в нашем доме на Бинокороне. Старались угостить гостя получше, но зря мешали отличное сухое вино «Душанбе» с мирзачульскими дынями. Нам-то азиатам ничего, а вот сибиряк почувствовал себя неважно…

Тайной моей мыслью было уговорить его, теоретика среднетемпературного метаморфизма, написать диссертацию по кианит-содержащим породам Памира, прояснив, таким образом, актуальный в то время высокобарный аспект. Но я еще плохо его знал тогда, такая задача, конечно, являлась для него тривиальной. Ехали на Памир мы так: вылетели из Душанбе в Ош вместе с Гольбергом. В полете открылась ужасная болтанка, и молоденьких киргизок всех поголовно начало тошнить, а мы, бледные, тоже сидели и судорожно глотали, крепились изо всех сил. Несколько часов на Ошской базе и в парке, в прохладе, с пивом быстро поправили наше здоровье. Давыдыч отправлял в свою Акархарскую разведочную партию машину с какими-то тяжеловесами, трубами и железками, в кузове этой машины мы и намеревались ехать на Памир в том виде, в котором разгуливали по ошскому парку.

Но Давыдыч нас, пижонов, обсмеял:
«Не валяйте дурака, берите вот этот тулуп!».

Мы взяли тулуп, у которого один воротник чего стоил – имел ширину не меньше полуметра. Весь Алай и Алайскую долину мы проехали шутя, но на перевале Кызыл-Арт повалил густой снег, и мы много раз сказали спасибо Давыдычу: завернувшись в его тулуп, спокойно пережили снегопад на перевале и пронзительный ночной холод Маркансу. Проскочили Мургаб, только пообедали в базовской столовке, даже в «Голубой Дунай» не зашли. Впрочем, я сразу предупредил Хлестова о страшной взрывчатой силе джалалабадского пива, когда оно достигает «Крыши мира».

День отогревались на Поршевской базе, отмывались в бане и отъедались в базовской столовке, прогулялись в Хорог.

Феномен. Я для того, чтобы соблазнить Хлестова, приберег один необычный объект, который сразу и показал Владимиру Васильевичу. Мы поднялись прямо от Поршневской базы вверх по саю Барчит-Дара. Кругом аспидные сланцы, фаунистически датированные как T3-J2, т.е. они не древнее раннего мезозоя. Ни о каких высоких давлениях здесь и подумать нельзя, а между тем в сланцах ветвятся кварцевые жилы с мусковитом, хлоритоидом и… кианитом! Откуда сюда попал этот высокобарный, по мнению сибирских петрологов, минерал?! Владимир Васильевич безусловно, слегка шокирован, он медленно садится на осыпь, долго гипнотизирует обнажение в целом и эти ветвящиеся жилки с кианитом. «Ну и феномен, и бонна мать! Как же мы будем это объяснять?!». Не знаю, повлиял ли на нашего теоретика метаморфизма именно этот случай, но потом сибиряки придумали для объяснения подобных проявлений так называемый двойной автоклавный эффект, суть которого заключался в образовании локальных замкнутых пространств, сжатии их, что и приводило к возникновению давлений, сильно превышающих нагрузку вышележащих пород.

Самолет под ногами. При спуске с обнажения мне пришла дурацкая мысль прогуляться по арыку. Прогулка, и в самом деле, по тропе вдоль арыка была приятной до тех пор, пока арык не дошел до деревянного желоба. По нему вода и текла-то всего метров 5, да попробуй ты переберись над обрывом по желобу, скользкому, да к тому же еще и рухнуть может под тяжестью такого мужика, как Хлестов… Сели отдохнуть и сообразить. И в это время глубоко внизу у нас под ногами показался самолет, который шел на посадку на аэродром Хорога. Вова просто весь встрепенулся, настолько его поразила такая в общем обычная для этих мест картина. До сих пор он вспоминает ее и всем рассказывает этот случай.

Ну, а то, что мы зашли в тупик, его нисколько не смутило. Просто мы вернулись по той же тропе в речку Барчит и по ней спустились на нашу поршневскую базу. Ну, потратили на это лишних полтора часа…

И тут за нами пришла наша машина.

В гостях у Дюфура. Бель-Альма. Мы отправились по Памирскому тракту в Мургаб. Мимоходом посмотрели плойчатые мигматиты Штама, таких гофрированных разновидностей Вова пока еще нигде не встречал. Дальше я показывал ему мезозойские гранитоиды. В Джиландах мы искупались в горячем источнике, в шоферскую столовку не пошли, а достали булку местного хлеба и лепешки и с ними съели целую миску замечательного каймака. Потом поднялись на Койтезек и другие перевалы и любовались панорамой этого довольно пустого высокогорья. Пролетели по Аличурской долине, по невысоким перевалам и оказались в Мургабе. На этот раз мы задержались здесь на пару дней, познакомиться с геологическим народом, пройти для Хлестова акклиматизацию, посмотреть Мургаб, искупаться в высокогорной речке.

Затем двинулись в Шатпут, долго плутали по пескам, пока не нашли затерянный в плоской долине сиротливый лагерь Миши Дюфура, известного ленинградского геолога, который, однако, все время пока работал в Памирской экспедиции. Несколько студентов помогали ему в его новых исследованиях: он увлекся метаморфическими породами музкольского комплекса. Но изучали они их пока что только геологическими методами, углубляли структурный подход, Мише хотелось доказать, что эти сланцы и гнейсы – суть метаморфизованные мезозойские, а то и более молодые породы.

Мы сделали несколько совместных маршрутов и стали разуверять Мишу в его идее, но он стоял насмерть. Зато мы начали его стыдить, что он полностью игнорирует минералогический аспект, а без изучения химизма минералов переменного состава сейчас никакие работы по метаморфизму уже не проводятся. Уговорили его по этому вопросу, совместно отобрали несколько проб таких минералов, как гранат, ставролит, биотит, и я их забрал, чтобы довести до кондиции и потом проанализировать для Миши. После нескольких маршрутов мы решили, что вполне заработали отдых и направились в гости к Гене Восконянцу, его партия стояла прямо на перевале Акташ (между Восточным и Западным Пшартами).

В гостях у Восконянца на пер. Ак-Таш (4300 м). Мой день рождения. Восконянц встретил нас очень приветливо, поздравил меня с наступающим днем моего рождения, но сказал: «Старик, срочно уезжаю в Душанбе, оставляю тебе все, даже самое дорогое!». А это были гигантский казан плова и повариха, похожая на актрису, сбежавшую из столичного театра или из таджикского народного ансамбля песни и пляски «Зебо». Восконянц разместил нас по палаткам, распрощался, сказал, чтобы мы чувствовали себя здесь, как дома, и уехал.

А мы стали готовиться к празднеству: раскопали свои запасы, принесли крафтовый мешок всяких напитков, притащили еще чудом уцелевшие арбуз и дыню, а также помидоры и огурцы, яблоки и виноград. Большая компания уселась за стол, и умопомрачительная повариха стала потчевать нас таким же замечательным пловом. Кто-то сказал: «За такой не грех и приударить». И тут Вова, известный ловелас, практически сознался, так как с пониманием дела ответствовал: «И не думай, быстро задохнешься» и мечтательно вздохнул, а народ весело заржал, включая и саму повариху с ее мелодичным смехом. Постепенно мы все забыли высоту, на которой сидим, и праздничный разгул затянулся почти до ночи. Миша, известный юморист и Вова, тоже в этом смысле очень сильный, были в ударе и потешали всю веселую компанию. Пели песни, травили анекдоты, болтали вовсю! Мне было 32 года, жизнь пока что была просто шикарной!

На другой день мы доедали плов, приходили в себя после бурно проведенного праздника, потом распрощались со всеми, Миша с сотрудниками вернулся к своим музкольским гнейсам, а мы с Вовой двинулись в Хорог. Там я ему показал Ботанический сад, мимоходом мы посмотрели бластомилониты, целый мощный слой, по которому шахдаринская серия была надвинута на Рушанский хребет прямо над городом. Съездили еще на курорт Гармчашму, по пути посмотрели мусковитовые пегматиты, гнейсы и эклогитоподобные породы Юго-Западного Памира. Заехали на месторождение Кухилал, копались в нижнем карьере и набрали хороших образцов благородной шпинели и клиногумита, посмотрели весь комплекс пород этого замечательного месторождения магнезиально-скарновой формации.

Денек покейфовали в Поршневе, где местный рыбак угощал нас жареной рыбой, и я проводил Хлестова на самолет, дал ему ключи от нашего дома, которые он, уезжая, должен был отдать соседям. Распрощались в надежде на следующие встречи. И наша дружба длится уже 40 лет…

Романит. Как барсы душат кииков. Мы опять приехали в Романит, остановились внизу в кишлаке, здесь была организована наша постоянная база. Потом наняли ушастый транспорт и забросились на нижнюю летовку. Если немного подняться от нее по тропе, перед вами откроется вид на цель нашего появления здесь – Романитский массив порфировидных гранитоидов-чарнокитов. Но в то время было известно только несколько случаев нахождения в таких гранитоидах гиперстена – индикатора именно этого типа гранитоидов. Этот массив был наиболее близким, но нельзя сказать, что легкодоступным. Пока наши устраивали лагерь, я решил сбегать в рекогносцировочный маршрут.

Стал подниматься по узкой промоине со слабым ручейком, дошел до середины склона и вдруг обратил внимание на кружащих над ущельем птиц, это уже что-то экстраординарное. Подошел к этому месту, посмотрел вниз и увидел огромного киика, который лежал в промоине. Спустился туда, омотрел животное и не нашел никаких следов ранения или ушиба, а между тем киик был еще теплым. С трудом повернув его на другой бок, вдруг заметил на шее крохотную дырочку, вокруг нее даже и крови не было. Боже мой, киика задушил барс, а я помешал его обеду! Моя шкура враз покрылась пупырышками… Гусиная кожа от страха! Я счел за лучшее продолжить подъем вверх, добрался до богатой осыпи под самой скалистой частью массива и стал осматривать один образец за другим, собрал большую коллекцию образцов, в которых ожидались свежие, неизмененные темноцветные минералы, среди которых мы надеялись отыскать гиперстен.

Стал спускаться вниз, прошел опять мимо того места, отогнал птиц и поспешил в лагерь. Там рассказал всем об этом случае и предложил рабочим сбегать вверх и разделать киика, ведь он был абсолютно свежим и нетронутым, но мне сказали, что, оказывается, здесь, на летовке уже купили козу и уже ее разделали. «Чертовы самовольники! Пропадает сто килограммов замечательного мяса, не то, что ваша облезлая коза!».

В последующие дни я уже попытался подняться по скалистой части массива, но это было довольно тяжелое занятие, слишком были крутые склоны. Тем не менее, мы довольно подробно изучили этот массив. Позже, забрасываясь в другие, соседние речки с подобными же массивами, детально изучили весь комплекс и назвали его романитским, по самому представительному массиву. Это был комплекс чарнокитов, подобных индийским, но претерпевшим значительные изменения: критический гиперстен был замещен амфиболом феррогастингситом, к нему перешел критерий, по которому нами и определялся этот тип гранитов. Потому-то прежние петрографы и пропустили фактически этот очень интересный тип гранитоидов, обычно свойственных докембрию.

Усеченный сезон. Сезон этого года получился для меня усеченным. В разгаре его меня вдруг вызвал Литвиненко и предложил срочно выехать в Ленинград, во ВСЕГЕИ и на картфабрику. Дело в том, что некоторые упрямцы, составители листов геологической карты Памира, применили свою датировку мелких массивов и этим испортили все дело: датировки оказались неосновтельными и противоречили принятой уже схеме магматизма для Памира. А карты уже двигались по очереди на конвейере картфабрики. Снять карту с очереди – это означало отбросить ее в хвост этой очереди и опять ожидать печати бог знает, сколько. Надо было внести поправки и сохранить карты в очереди.

«Так что, Буданыч, вот тебе энная свободная сумма, срочно поезжай и уладь это дело, как хочешь, а потом свободен». Какая там свобода, как я все это сделаю?! Пришлось взять приличную пачку, по тем временам, и проводить операцию. Как ехать? Можно лететь до Москвы, дальше поездом. А чтобы не пересаживаться, можно лететь через Свердловск до самого Ленинграда, но это 11 часов полета. Я выбрал последний вариант, ладно уж, потерплю. Долетел до Ленинграда, появился у Миши Дюфура. Он сразу оставил меня у них дома, чтобы я не мотался из гостиницы через весь город, хотя и от Дюфура ехать во ВСЕГЕИ на Васильевский остров было не близко. Под строжайшим секретом рассказал ему ситуацию, и он поднял меня насмех: «Да вы с ума сбрендили, кто же вам позволит?!». Но потом мы за бутылкой хладнокровно перебрали все возможности, и он сказал, что надо найти кого-то знакомого в редакции картфабрики.

Картографическая диверсия. Я сразу вспомнил, что там есть наш чертежник из Душанбе, Сергей Иванович, и решил в первую очередь ударить челом ему. На другой день поехал во ВСЕГЕИ, вызвал с картфабрики (проход туда посторонних, естественно, был строжайшим образом воспрещен) моего знакомого. Он вышел в налокотниках, как почти у всех чертежников здесь было принято, он уже работал здесь 6 лет, но все же меня признал. Я ему сразу сказал, что имею к нему из Таджикистана неотложную просьбу, но без бутылки с ней не разобраться. Он сказал, когда освободится, и мы пошли в уединенный ресторанчик, который днем служил столовкой. Там сели и стали обсуждать нашу ситуацию. Первая реакция была как у Дюфура: «Да вы с ума там все посходили, вы хоть соображаете, что это значит?!». По мере того, как мы набирались, появилось уже некоторое просветление.
– Сергей Иваныч, помоги, век тебя Памир не забудет, возьми за работу, сколько хочешь.
– Не тряси у меня перед носом своими червонцами, еще ничего не ясно, надо поразмыслить.
– На коленках буду перед тобой ползать, только помоги!

Основательно набравшись, разошлись по домам. Дюфур меня увидел и сказал: «Встреча и обсуждение прошли на высоком уровне и в духе дружбы и взаимопонимания!» и предложил не бутылку, а крепкий чай и позднюю прогулку перед сном.

Операция заняла две недели. Карты были сняты с очереди, в них внесены исправления и изменения, а потом таким же порядком вставлены в конвейерную очередь. Нашлись и еще добрые люди, которые вошли в наше пиковое положение и помогли. Среди них и один из редакторов картфабрики, женского рода, умопомрачительная красавица, но за свою суровость с очередниками носившая мужское прозвище «Зверь».

Защита памирских листов. Пока операция шла своим ходом, я аккуратно посещал выкладку литературы в библиотеке, а также присутствовал на защите двух листов геологической карты Памира, самой труднодоступной его части, Каракуля и Федченко, с пиком Сталина и другими крутыми вершинами хребта Академии наук. Советом по-прежнему руководил Марковский. Его здесь уважали чрезвычайно, думаю, что также и основательно побаивались. Участники заседания выстраивались шпалерами вдоль стен в коридоре, по нему шествовал Александр Павлович, бросая на всех суровые взоры из-под куститстых рыжих бровей и сдержанно здороваясь.

После доклада Романько какой-то специалист по Казахстану выскочил и с ходу заявил, что карта не выглядит соответствующей по детальности расчленения комплексов своему масштабу – 1:200000. Марковский вдруг грозно нахмурился и произнес короткий спич:
«Да вы понимаете, что значит расчленять в этом масштабе на Памире, да еще в районе с такими вершинами и хребтами?! Это сплошной альпинизм, аэрофотоснимки трудно поддаются расшифровке, из-за снега, льда и теней, не то, что у вас на равнине в Казахстане. Да там просто дышать трудно! К тому же расчленение в общем соответствует требованиям к картам этого масштаба и сильно продвинулось по сравнению с временами ТПЭ, и в эти улучшения молодые геологи Памира внесли большой личный вклад!». Наш оппонент съежился и сидел буквально ни жив, ни мертв.

Последующее более спокойное обсуждение работы показало, что Марковский был прав. И хотя определенная схематичность и имела место, но такого труднодоступного района не было нигде в СССР, и результат съемки надо было признать положительным, о чем Совет и принял постановление, карты были приняты к производству. Мы с Романько и Чернером решили отметить успех, но не стандартно, а, по предложению Жени, поехали на острова, чтобы на свежем воздухе попить пивка. К бочке оказался длиннейший хвост, мы изнывали на жаре, когда подобрались к ней, решили взять сразу по три кружки и, ухватив их, приткнулись где-то невдалеке. Только хлебнув по первому глотку, поняли, что прогорели: пиво было теплое и кисловатое. Женя Романько имел виноватый вид, другой автор листа Эдик Чернер хранил дипломатическую мину…

Черное море. А наша заключительная пьянка показала, что Сергей Иваныч делал все не из корысти, так как согласился взять только весьма умеренную сумму, а исключительно из-за приятных воспоминаний о прежней душанбинской жизни. Как следует наобедавшись, мы еще взяли несколько бутылок коньяку, чтобы добрые люди еще раз могли собраться и вспомнить доброе дело, которое они сделали для геологической картографии Таджикистана.

На радостях на следующий день мы набрались и с Дюфуром, уж больно важная была выполнена операция для беззаветно любимого нами Памира. Потом сходили на Черную Речку навестить Пушкина, который бы, наверно, тоже снисходительно обошелся бы с нами, бражниками…

На следующий день я дал телеграмму о выполнении задания и, опять же на радостях, взял билет не на Душанбе, а в Сочи. И вдогонку дал вторую телеграмму с просьбой об отпуске. Прилетел в Адлер, тут же сел и прикатил в Гагру, снял помещение прямо в 30 метрах от моря, через дорогу и дал телеграмму жене с дочерью, мимоходом пригласил и Месхи приехать на море. В ответ получил телеграмму, что все вылетают. Купил цветов, поехал опять в Адлер встречать. Мои были очень рады, а Месхи почему-то закомплексован.

Но больше всех мне было жалко Любу, которая, оказывается, не переносила качки: на 200 виражах по дороге к Гагре ее так укачало, что первые дни она не видела даже и моря, хотя оно находилось у нас прямо перед глазами. Через некоторое время они уехали, а мы кейфовали вовсю, даже в случае штормовой погоды. Один раз я купался в шторм 4-5 баллов, на удалении от берега было терпимо, но пока я старался причалить к берегу, меня всего избило камнями и галькой, залепило травой и песком и, наконец вышвырнуло на пляж. Зрители стояли на парапете и не знали, смеяться или плакать. А потом шторм разбушевался так, что волны били через парапет пляжа, пенящаяся вода заливала шоссе, а брызги долетали почти до нашего жилища. Такая сухопутная у меня профессия, и так сильно я люблю море!

Домой мы явились загорелые и гладкие после шикарного отдыха.

В этом году у меня вышла большая статья о рапакиви в Записках Всесоюзного Минералогического общества, рекомендованная в свое время после моего доклада на Съезде ВМО академиком Д. С. Коржинским, а вместе с Месхи и Афиногеновой (с нею я почти опять подружился!) на Первом Среднеазиатском петрографическом совещании в Ташкенте мы (вернее, Афиногенова с Месхи, так как мне некогда было ездить в Ташкент) выступили с докладом о магматизме м металлогении Памира.

Оглавление полного текста книги

Эпиграфы
Вступление
I. 1956 г. Чечако на Памире: первый год.
II. 1957 г. На хребтах (Вахан и Аличур).
III. 1958 г. В ущельях Бартанга, Язгулема и Ванча.
IV. 1959 г. В поднебесных котловинах (Каракуль и Рангкуль).
V. 1960 г. Великий глетчер (Федченко).
VI. 1961 г. Страна Пшартов. Нападение и защита (ВСЕГЕИ).
VII. 1962 г. Застывшие миллиарды лет (докембрий).
VIII. 1963 г. Зарывшись в гигантский отчет (Магматическая Библия).
IX. 1964 г. В ущельях Юго-Западного Памира.
X. 1965 г. Научные прогулки по Памиру.

Интермедия 1966-1968 г.г.: ультрафиолетовые пустыни (Египет). XI. 1969 г. Картежники. Старые памирские долги.
Метаморфический Коран.
Х11. 1970 г. Тайная наука.
Х111. 1971 г. Обобщение.
Х1V. 1972 г. Геологическая служба или академическая наука? 209
ХV. 1973 г. В Институте геологии. Бросок на Дарваз.
ХV1. 1974 г. Под стеной пика Энгельса.
ХV11. 1975 г. Первый академический научный отчет.
XVIII. 1976 г. На высотах Абхарва и Ямчина.
XIX. 1977 г. Памир и Урал.
XX. 1978 г. Памирский бисер: статьи по геологии.
XXI. 1979 г. Волка ноги кормят (под ножом хирурга).
XXII. 1980г. МГК. Метаморфическая комиссия.
XXIII. 1981 г. Опять в стране мечты (Баляндкиик).
Новосибирск
XXIV. 1982 г. Кирпич (т.е. докторская диссертация).
XXV. 1983 г. Геологические и житейские раздумья.
XXVI. 1984 г. Кругами по всему Союзу.
XXVII. 1985 г. Беглый полковник (защита и сразу на 5000 метров).
XXVIII.1986 г. Академии наук соцстран.
XXIX. 1987 г. У ворот Памира (Каратегин).
XXX. 1988 г. Памир в Европе.
XXXI. 1989 г. Рядом с Памиром (еще раз Каратегин).
XXXII. 1990 г. Памир для нас закрыт. Мятеж.
Интермедия 1991-1993 г.г.: гражданская война и выборы в АН. Книга жизни (Эндогенные формации Памира).
XXXIII. 1994 г. Прощай Памир: Таджикистан – Турция – Сибирь.
Интермедия 1995-1999г.г. Памир и Сибирь: скрипит перо воспоминаний.
XXXIV. 2000 г. «Не забуду суровый Памир». Памирская геохимия.
XXXV. 2001 г. Новое тысячелетье на дворе. Памирские коллизии. Алтайская экскурсия. Таджикистан
XXXVI. 2002 г. Памир ускользает от меня.
XXXVII. 2003 г. Воспоминания о Памире на Салаире.
XXXVIII.2004г. Возвращение на круги своя… (Экспедиция на Памир).
XXXIX. 2005 г. Победа.
XL. 2006 г. Пятьдесят лет спустя. Не хуже д’Артаньяна.
Прощание

Примечание: Жирным шрифтом выделена часть оглавления, соответствующая опубликованному отрывку

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a2