Э.Я. Левен. Воспоминания (часть 2). Памир. Начало.

НАЧАЛО

Мои воспоминания относятся к детским и юношеским годам, определившим выбор профессии и к годам работы в Памирской экспедиции (1956-1962), где проходило мое становление, как специалиста.

Я родился в Самарканде и жил там до окончания университета. Мой отец был геологом, и с этой профессией я соприкоснулся уже с раннего детства. Он преподавал в Узбекском Государственном университете (УзГу) и в тридцатые годы участвовал в работе Таджикско-Памирской экспедиции, возглавляя один из отрядов, проводивших исследования в Фанских горах Таджикистана. Летом перед выездом на полевые работы получали снаряжение, которое складывалось у нас в сарае. Седла, палатки, ружье, громадные ботинки с триконями, смазанные дегтем, запах которого помню с тех пор, компаса, геологические молотки, полевые сумки - все это было интересно, возбуждало и порождало мальчишеские фантазии. А однажды, возвращаясь с гор, сотрудники отца поймали огромного орла-беркута, который пару дней сидел у нас в сарае. Потом из него сделали чучело, и оно, распростав крылья во всю комнату, много лет висело на потолке. Уже тогда для меня было ясно, что я обязательно буду, как папа, геологом

Дважды - в 1940 и 1941 гг. летом отец отвозил нас с мамой в горы, где в одном из кишлаков снимал комнату и где мы жили в течение месяца-двух. В первый раз это был кишлак Кштут в Фанских горах. Запомнился переезд. Промежуточная ночевка была на базе экспедиции в г. Пенджикенте. Спали под открытым звездным небом, укрытые новыми ватными одеялами, запах которых запомнился, как и запах дегтя. Вместо собаки у хозяина базы на цепи сидел волк, который ночью выл. На следующий день в дороге застала гроза. Мы c сестренкой лежали в кузове грузовика под одеялами и брезентом, а все взрослые толкали машину, буксующую в размокшей дорожной глине. Приехали на место ночью. Ночевали в чайхане. Навсегда запомнилось сверкающее, умытое грозой утро и поле красных маков, по которому шел в пекарню, куда был послан за лепешками.

Летом 1941 г. также выезжали в Фанские горы (кишлак Шинк). Запомнилась река с кристально чистой и удивительно голубой водой и фаланги, время от времени заползавшие в комнату и наводившие ужас на женщин. Я их не боялся, и борьба с ними ложилась на мои плечи, чем я очень гордился. В Шинке нас застало начало Великой Отечественной войны. Этот день почему-то хорошо запомнился. Соседская курица по прозвищу Мария Ивановна повадилась нести яйца не в курятнике, а в колючих кустах барбариса. Добраться до яиц можно было только ползком между кустами, что обычно поручалось мне. В этот день, выползая из кустов, я заметил в поселке какой-то переполох. Оказалось, он был вызван сообщением по радио о начале войны.

Снова попал я в горы лишь в 1949 г., выезжая с отцом в отроги Зеравшанского хребта (Ургутский район), В 1950 г., после окончания школы опять оказался в прекрасных Фанских горах. Эта поездка произвела незабываемое впечатление. Красивейшие озера Кули-Колон и Маргузор, снежные вершины, ледники, альпийские луга и арчовые леса. В отряде нас было 5 человек. Палатки не было, и спали под усыпанным звездами небом. Запомнился сильный запах арчи, такой же, как у сандалового дерева, и ароматный дым костра. Именно в эту поездку я по-настоящему влюбился в горы.

Поскольку школу окончил с медалью, сдавать вступительные экзамены в университет мне было не надо. Поступил я на геологический факультет УзГу, который только начал восстанавливаться после войны. Опытных преподавателей было мало, и учили нас, в основном, по учебникам. Однако требовали строго. Так, чтобы сдать хорошо геоморфологию, пришлось одолеть 5 толстых монографий - Мушкетова (Туркестан, 2 тома), Щукина (Геоморфология, 2 тома) и Кленовой (Геология моря). Тектонику сдавал, проштудировав внушительный том Белоусова. Чтение книг, написанных корифеями в своей области, увлекало и пробуждало интерес к изучаемым предметам. Тем не менее, каких-то пристрастий к той или иной геологической специальности у меня в процессе обучения не сформировалось.

Самым интересным были, конечно, летние геологические практики. По протекции отца я был освобожден от необходимости проходить обязательные студенческие практики и после первого курса все лето работал вначале топографом, а затем коллектором в отряде, проводившем геологическую съемку в Фанских горах, в районе озера Нофин, входящего в цепочку Маргузорских озер. Руководителем у нас был доцент Ленинградского Горного института Валентин Павлинович Пнев, которого сопровождало несколько студентов. Тридцать лет спустя я неоднократно встречал его на различных конференциях и семинарах, где мы обсуждали проблемы пермской стратиграфии.

Наш отряд вначале состоял из самаркандских студентов. Пнев приехал к нам не сразу, и начинали мы сами под руководством дипломника Нефедова. Мне было поручено обеспечивать топографическую часть работы, в которой я ничего не смыслил, впрочем, как и дипломник Нефедов. Выдали мне мензулу, мензульный столик и треногу. Последняя была старой и рассохшейся, и мы замачивали ее в речке вместе с молотками и топором. Проблема была с ориентировкой мензулы на местности. За консультацией сходили в отряд, работающий на соседней территории. К ним приехал руководитель из ВСЕГЕИ – Довжиков. Но он знал лишь, что существует какая-то теорема Патенута, но саму теорему не помнил. Пришлось идти в соседнюю долину к топографам. Я взял у них учебник и выучил теорему, которая состояла в том, что определяться надо по трем реперным точкам. Вскоре приехал Пнев, привез новую треногу, и мы начали работать. Я уже вполне освоился с ролью топографа, когда на смену прислали выпускника геодезического техникума, которого звали Тимофей. Он, видимо, был плохим студентом, и пришлось его всему обучать. Но и после того, как он начал работать, с ним было много мороки. Во-первых, он был очень маленького роста и не дотягивался до окуляра мензулы. Чтобы дотянуться, он клал вокруг треноги камни, по которым прыгал, время от времени оступаясь и сбивая ориентировку мензулы. Кроме того, он плохо видел, и реечнику, чтобы его засекли, приходилось долго кричать. При этом было замечено, что процесс обнаружения ускорялся, если в крик добавлялись нехорошие слова. Поэтому даже студентка Ирочка кричала «Тимофей! Мать, мать, мать…!». Я тоже, передав мензулу Тимофею, вместе с другими студентами бегал с рейкой, фиксируя и описывая обнажения и матеря его всякими словами.

После второго курса вместе с моими университетскими друзьями - Виктором Дроновым и Борисом Кушлиным мы устроились рабочими в партию, проводившую геологическую разведку месторождения сурьмы «Волонгидароз» в Фанских горах. Первое задание нам было - выдолбить «шпуры» (дырки для закладки взрывчатки) в очень твердой породе. Делалось это так. Один из нас должен был держать двумя руками «забурник » (вроде короткого шестигранного ломика с наконечником из твердого сплава), а другой со всего размаху бить по этому забурнику полупудовой кувалдой, стараясь при этом не промазать и не покалечить руки напарнику. Без привычки дело, скажем, не очень простое. К тому же кувалда попалась с кривой ручкой, и к концу дня руки у нас были в кровавых мозолях. На другой день начальство сжалилось над нами, и мы были отправлены в бригаду буровиков, которые в первую же смену подвергли нас с Дроновым «крещенью». Состояло оно в следующем. Буровой мастер плотно сажал буровой снаряд на дно скважины. Это нарушало нормальную циркуляцию глинистого раствора, и он начинал разбрызгиваться через сальник соединяющий буровую трубу с подводящим шлангом. Добившись этого, мастер, матерясь, кричал, что нам нужно лезть завинчивать сальник, в результате чего мы с головы до ног оказывались облитыми жидкой глиной, к удовольствию всей буровой команды. Несколько позже под руководством буровиков устанавливали новую буровую вышку и все оборудование к ней, а затем бурили, достигнув в этом некоторого мастерства.

1

Производственную практику после 3-го курса проходил в районе месторождения Кадамжай, в предгорьях Алайского хребта к югу от Ферганы. Делали мы там геологическую съемку м-ба 1:10000. Работал немного топографом, но больше бегал с рейкой, описывая обнажения. После 4-го курса т. е. преддипломную практику провел в горах Кара Чатыр на юге Ферганской долины. Эта практика в значительной степени определила мое решение, когда пару лет спустя пришлось выбирать направление в геологии, по которому хотелось бы двигаться и, выбрав которое, следовал ему уже всю жизнь.

Исследовательский отряд, к которому меня прикрепили, был организован Геологическим институтом Узбекской Академии наук. Им командовала Фаина Романовна Бенш, фанатично преданная своему делу - изучению раковинок фузулинид, о которых я раньше не имел представления. В работах участвовала Галина Дмитриевна Киреева - известный микропалеонтолог из московского нефтяного института. Когда я появился в отряде, работа шла уже полным ходом. Она состояла в отборе образцов с фузулинидами снизу вверх по очень мощному разрезу. С утра до вечера дамы лупили молотками по твердой породе, выискивая в ней раковинки, размеры которых не превышали размер пшеничного зерна. При этом пользовались лупами, а, чтобы лучше видеть, увлажняли породу собственными языками. Мне - ходоку и романтику гор - это занятие показалось крайне неприглядным, и я ни за что не поверил бы, что оно будет одним из основных в моей профессии. Пока же я его избегал, как мог, стараясь при любой возможности убежать и побродить по горкам. Попутно разбирался со структурами и составил карту участка работ. Полезное же мое участие в основной работе ограничивалось тасканием рюкзаков с образцами, а также заворачиванием и этикетированием последних по вечерам.

По возвращении с практики оказалось, что изменен профиль специальности, выпускаемой нашей кафедрой. Теперь нам предстояло стать инженерами-геологами, для чего необходимо было освоить еще несколько предметов, типа сопротивление материалов, бурение, шахтное дело и тому подобное. Для этого наше обучение продлевалось на полгода с дополнительной практикой. Ее я проводил снова в Фанских горах в районе оз. Искандеркуль. В этом районе работала московская экспедиция по поиску и разведке оптического сырья. Я вместе с Борисом Кушлиным и выпускником нашего же университета Парсадановым образовали самостоятельный отряд с очень неопределенным заданием - ходить и искать. Начальник – Парсаданов бóльшую часть времени отсутствовал, Кушлин был не очень хорошим ходоком, поэтому ходил, в основном, я, хотя что искать и как представлял не очень. Но горы прекрасны, у меня было ружье и я проводил время в свое удовольствие, тем более, что отсутствовала необходимость собирать материал для дипломной работы: он у меня уже был собран во время предыдущей практики. Однако вскоре у нас появилась геологическая карта, и нам сказали, что ходить надо с ней и по возможности ее корректировать. Пытаясь делать это, я обнаружил, что она во многом неверна, и начал рисовать свою карту. Это занятие меня очень увлекло, так как прежде, чем отрисовать контуры геологических объектов, необходимо было разобраться в непростых геологических структурах - занятие, сродни работе детектива и такое же захватывающее. В результате я перекартировал всю территорию наших исследований и моя собственная карта легла в основу дипломной работы, которую я защитил в декабре 1955 г. В это время было решено ликвидировать геологический факультет нашего университета и перевести его в Ташкент - в Среднеазиатский Гос. университет. Поэтому диплом получал в Ташкенте и в дипломе указано, что я выпускник именно этого университета, а не Узбекского Государственного, где учился и защищал диплом.

Пять студенческих лет промелькнули быстро и, оценивая задним числом, не очень продуктивно во всех отношениях. Учились спустя рукава, хотя экзамены сдавали неплохо, и диплом я получил с отличием. Но настоящей «школы» мы в университете не прошли, что ощущалось всю жизнь. Но был в этом и положительный момент: надо мной никогда не довлел ничей авторитет и я всегда полагался только на факты и личный опыт. И хотя велосипед часто приходилось изобретать заново, но от этого процесс не становился менее увлекательным и, кроме того, когда идешь своим путем, возрастает вероятность набрести на что-то новое и интересное.

Мои воспоминания относятся к годам работы в Памирской экспедиции (1956-1962), т. е. к началу моего становления, как специалиста и началу сотрудничества с В. Дроновым, которое продолжалось вплоть до его кончины. В эти годы была создана и начала работу знаменитая Горно-Бадахшанской стратиграфическая партия, на счету у сотрудников которой множество геологических открытий, отраженных в сотнях научных публикаций, включая несколько солидных монографий.

По окончании Узбекского государственного университета (Самарканд) я получил назначение на работу в Геологический институт АН Кирг.ССР. Однако вскоре оттуда пришел отказ, и возникла проблема трудоустройства.
Будучи студентом, я близко сошелся с Виктором Дроновым. Еще до окончания курса мы планировали после получения дипломов наградить себя поездкой в Москву и Ленинград. Теперь для меня в этой поездке появился и другой смысл - получить назначение на работу.

1

Отец вспомнил, что в Министерстве геологии в отделе, ведающем зарубежными делами, работает его старый знакомый. Мы решили пробиться к нему и просить послать нас, не менее, как в Индию. Уж очень нам хотелось попасть в Гималаи! Приходится удивляться нашей наивности, но мы были провинциальными пареньками и понятия не имели, что в то время попасть за рубеж, отгороженный «железным занавесом», для рядового гражданина было, практически, невозможно. Еще более сложно было устроиться туда на работу, поскольку она оплачивалась многократно выше, чем та же работа внутри страны. Но мы этого ничего не знали и были очень огорчены, когда нас направили в отдел по распределению молодых кадров. Там тоже вначале не повезло, т. к. начальник отдела Башлак сказал, что у него свободных мест нет. Но в его приемной мы познакомились с молодой парой - Женей и Люсей Романько. Женя добивался направления в Таджикское Геологическое управление и его получил. Когда мы напомнили об этом Башлаку, он сказал, что по поводу Жени специально звонил начальнику управления и еще раз его беспокоить не будет, но что сейчас где-то в Министерстве находится главный инженер управления и, если мы его сможем поймать и добиться согласия, то он, Башлак, нашу просьбу удовлетворит. Наша погоня за главным инженером оказалась успешной, и в результате я получил желаемое назначение. Виктор его уже имел. Теперь задача была попасть в одну и ту же геологическую партию. Виктор студенческую практику проходил в партии Южно-Таджикской экспедиции, возглавляемой ленинградцем Коровкиным. В Ленинграде мы решили его разыскать и проситься под его крыло. Он в это время отдыхал где-то в лесу за городом. Пришлось ехать туда. Мы отловили его на лыжной прогулке, и вопрос был решен.
Однако работать под началом Коровкина не пришлось, так как Судьба распорядилась иначе. Приехав в Душанбе (до 1961 г. Сталинабад) в конце февраля, мы пошли представиться главному геологу управления - Верхову Владимиру Ивановичу. Тот нас сразу ошеломил вопросом - «хотим ли мы поехать на Памир?» Хотя Памир - это не совсем Гималаи, но тоже высоко, легендарно, романтично и слабо изучено. И, конечно же, мы ответили «да». Второй, заданный нам вопрос, был не менее ошеломительным - «кто из вас хочет быть начальником тематической Горно-Бадахшанской стратиграфической партии, которую нужно срочно организовать?». Видя нашу растерянность, Верхов решил сам: Дронову быть начальником, Левену - старшим геологом и через 10 дней представить проект работ на текущий год. В задачу нашей партии ставилось обеспечение стратиграфической основой поисково-съемочных работ, которые уже несколько лет велись на Памире и которые начали буксовать из-за ее отсутствия. На откуп нам отдавался весь Памир, а в качестве первоочередных, намечены работы на Юго-Восточном Памире. Надо признаться, что, будучи, в общем-то, еще малограмотными, мы смутно представляли себе даже что такое «стратиграфия», которой нам предстояло заниматься. О Памире же вообще ничего не знали. Приходится удивляться, что через две недели мы сумели представить проект, который и был утвержден. Так началась, пожалуй, самая яркая пора моей жизни, связанная с Памиром и Таджикским управлением.

Поскольку составление геологических карт невозможно без определения возраста картируемых пород, стратиграфические работы должны, по идее, предшествовать съемочным. К сожалению, этого не всегда придерживаются. Так было и со съемкой на Памире, которая началась года за 4 до нашего зачисления в Памирскую экспедицию. Листы первых памирских карт не прошли экспертизу во ВСЕГЕИ по причине плохого стратиграфического обоснования. Это и побудило создать специальную тематическую партию, которая бы занималась проблемами стратиграфии и разрабатывала легенды к картам. И эту партию предложили создать нам - неоперившимся юнцам! Руководство сильно рисковало, но, по-видимому, у него не было выбора из-за кадрового дефицита.
1
Пос. Сарыташ, Алайская долина и Заалайский хр.

Но как бы то ни было, проект мы защитили и рвались в бой. Нам был определен научный руководитель - доцент Ленинградского университета Борис Петрович Бархатов. Мы послали ему письмо, в котором сообщали, что мы такие-то будем работать под его руководством, полны энтузиазма и ждем его приезда, чтобы поскорее выехать в поле и начать работать. В ответ пришла телеграмма, в которой приветствовался наш энтузиазм и сообщалось, что приехать он сможет лишь в июле и что начинать нам надо самим. Легко сказать, но с чего и как?

Получив машину и погрузив снаряжение, в конце мая мы с Дроновым выехали на место работы. Ехали кружным путем через Зеравшанский и
Туркестанский хребты в Ферганскую долину до г. Ош. Оттуда на юг к перевалу Терсагар через Алайский хребет. Спустившись с перевала, были
потрясены панорамой Заалайского хребта, возвышающегося ледяным бастионом перед Памиром. Не менее впечатляющим был резкий переход от зеленой Алайской долины и ледяных громад Заалая к пустынной,

1

лишенной растительности долине Маркансу, по которой ветер гонял столбики пыльных смерчей. Дальше, как лужа синих чернил среди безжизненных желтых холмов, зеркало оз. Кара-Куль. Еще дальше - перевал Акбайтал, высотой, почти равной высоте Монблана. Перед выездом в поле нас пугали горной болезнью, но нам она оказалась не страшна, и, чтобы показать это, Виктор на самом перевале выжал стойку на руках.

1

И вот мы на Памире. Надо начинать работать, но с чего? Я вспомнил свою преддипломную практику, которую проходил в отряде, занимавшемся детальным изучением разреза верхнего палеозоя гор Карачатыр в Ферганской долине и отбором образцов с фузулинидами. Опираясь на мой «опыт», мы решили описать разрез, развитой в окрестностях Мургаба, мощной песчано-сланцевой толщи (мургабская свита Наливкина). Приспособив вместо рулетки, которой у нас не было, длинный шпагат с узлами через каждый метр, начали замерять разрез, описывая каждый, даже очень тонкий прослой. Работа, как оказалось потом, совершенно бессмысленная. Но мы продолжали ее несколько дней пока не встретили прослой конгломератов. Это нас очень возбудило, поскольку раньше никто о них не упоминал. Позабыв обо всем, начали выяснять, что это за конгломераты, откуда они взялись, куда протягиваются. В процессе этого оказалось, что разрез не так прост, как это было описано в статье наших очень уважаемых и маститых предшественников - Дуткевича и Ренгартена, и ушло много времени, пока удалось во всем разобраться.

Так что первый урок, который мы извлекли, начав работу, состоял в том, что никто не застрахован от ошибок, что нельзя всецело полагаться на авторитеты и что надо больше доверять своим глазам и фактам. Впоследствии в этом приходилось неоднократно убеждаться, в том числе и во взаимоотношениях с нашим научным руководителем Бархатовым. Он появился, когда мы уже достаточно освоились с работой. Ознакомившись с результатами и всё одобрив, он уехал решать свои проблемы (в то время он готовил докторскую диссертацию) и во время своего недолгого пребывания на Памире в наши дела особенно не вмешивался. Но в его отношении с нами все время ощущалась некоторая, впрочем, вполне понятная, снисходительность. Она обернулась конфликтом в следующий полевой сезон, когда оказалось, что по одной проблеме мы придерживаемся противоположных точек зрения. В наше отсутствие он пренебрежительно о нас отозвался, сказав, что мы еще «сосунки» и что нам надо поработать с него, чтобы с ним спорить. Возмущенные, мы потребовали собрать комиссию, которая бы решила, кто прав. В результате Бархатов был полностью повержен, в чем сам и признался. После этого от его руководства мы отказались, обретя полную самостоятельность.

Начинали мы вдвоем с Дроновым. Но позже вместе с Бархатовым приехал аспирант Ленинградского университета Миша Дюфур. Затем к нам был зачислен Гена Восконянц, только что окончивший наш университет, и студент Таджикского университета Борис Пашков. Приехал также наш с Дроновым Самаркандский друг Володя Шляпочников, который был физиком и решил провести на Памире отпуск. После пополнения наших рядов, было решено работать двумя отрядами, и произошел раздел сфер влияния. Я должен был сосредоточиться на отложениях пермского возраста. Дронов решил заниматься древними метаморфическими толщами, но быстро в них разочаровавшись, переключился на юрские отложения. Уже тогда нам было ясно, что эффективно заниматься стратиграфией отложений того или иного возраста можно, лишь владея знаниями по «руководящей» группе фауны, т. е. той, которая дает лучшие результаты в определении возраста. Для пермских отложений такой группой являются фузулиниды, для юрских - аммониты. Мы решили осваивать эти группы. Но как к этому подступиться? Нужен руководитель и целая библиотека специальной литературы, в основном, зарубежной. Ни того, ни другого в Таджикистане не было. Но тут мне повезло. На Памир приехал декан геологического факультета Ленинградского университета Николай Михайлович Синицын и с ним несколько преподавателей кафедры палеонтологии, в числе которых известный микропалеонтолог Андрей Дмитриевич Миклухо-Маклай - внучатый племянник знаменитого путешественника и этнографа. Меня попросили показать им разрез. Во время маршрута у Миклухо-Маклая случился сердечный приступ, и на другой день все уехали. Но перед отъездом я обратился к нему с просьбой взять надо мной шефство в освоении фузулинид. Он стал меня отговаривать и поначалу от руководства отказался. Лишь после вмешательства Синицына согласие было дано, хотя и с неохотой. Договорились, что я отправлю всю собранную коллекцию фузулинид в Ленинград и сам приеду туда зимой.

1

Полевой сезон закончили осенью, и домой выезжали по снегу. Результаты сезона оказались более чем хорошими, что было следствием как увлеченности, с какой мы работали, так и еще слабой изученности района работ. Ведь сведения о нем, практически, ограничивались данными Таджикско-Памирской экспедиции, работавшей на Памире в тридцатых годах и, хотя в ней принимали участие классные геологи, но они были первопроходцами и могли дать лишь общее представление о геологии района. Поэтому каждый маршрут приносил нам что-то неожиданное, что подогревало интерес и заставляло работать с полной самоотдачей. Работали без выходных по 10- 12 часов в день, вечерами заворачивая образцы. И это на высоте более 4000 м. над уровнем моря! По данным медиков, которые проводили исследования на Памире, на такой высоте при выполнении одной и той же работы организм испытывает в 3-4 раза большие нагрузки, чем на равнине. Но мы были молоды, ничего этого не знали, и знать не хотели.
Основным нашим рабочим инструментом были ноги. Ходить приходилось много, почти ежедневно делая превышения в 800-1000м. Соответственно, проблема была с обувью. Рабочие ботинки, которыми нас снабжали, на камнях стирались за неделю. Выходили из положения, прибивая к подошве резину с

1

автомобильных покрышек. Занимался этим Дронов. Отец у него был сапожником, и Витя сам достаточно преуспел в этом деле.

1

Большие физические нагрузки требовали хорошего питания. Снабжали нас так себе. Выручала охота. Я был вооружен до зубов. У меня были свои мелкокалиберная винтовка и двуствольное ружье. Кроме того, нам выдавали карабины, вначале трофейные немецкие, а затем наши, снятые с вооружения.

Несмотря на все эти трудности, работать было можно, хотя и без особого комфорта. Первый сезон закончили без приключений, если не считать нашей со Шляпочниковым неудачной попытки проплыть по Мургабу на маленькой надувной лодке в Сарезское озеро. Затея была явно авантюрной и то, что мы на нее

1

решились, можно объяснить лишь нашей неопытностью и мальчишеской бравадой. Река в районе нашей базы очень спокойная и почему-то казалось, что так будет до самого Сареза. Но вниз по течению она становится быстрой и бурной, и наша лодка оказалась совершенно неуправляемой. В результате мы чуть не перевернулись, и лишь чудом нас вынесло на мелкое место. Учитывая, что я совсем не умею плавать, все это могло закончиться весьма плачевно. Выбравшись на берег, пробовали идти пешком, но и из этого ничего не вышло: скалистые берега и отсутствие тропы сильно затрудняло передвижение и, чтобы достичь Сареза и вернуться обратно потребовалось бы несколько дней; продуктов же мы взяли с собой очень мало. Так что пришлось от нашей затеи отказаться, и я осуществил ее лишь два года спустя пешком.

Вернувшись осенью в Душанбе, мы решили обнародовать предварительные результаты наших работ, сделав доклад на заседании Таджикского минералогического общества. Доклад выслушали с интересом, но к нашему разочарованию отнеслись к «великим открытиям», которые мы в изобилии вывалили на слушателей, очень недоверчиво. Заседание вел академик Недзвецкий, который сам в тридцатые работал на Памире. Выслушав нас, он стал задавать вопросы типа: «а вот там Вы были?». Были. «И видели то, о чем докладывали?». Видели. «А вот там были?». Были. «И там видели?» Видели. «А вот там-то.....?» и т. д. И, наконец, «А были ли Вы на разрезе Мошале?». Нет, но были на соседнем. «Ах, Вы не были на разрезе Мошале! А именно там и видно, что все не так, как Вы утверждаете! А потому, хотя доклад и был интересным, но я все же позволю себе усомниться в правильности Ваших выводов». Тогда я впервые понял, что мало добиться каких-то результатов. Надо еще заставить в них поверить - задача подчас более трудная, чем добывание фактов.

Проводить камеральные работы, т. е. обработку полевых материалов и написание отчета, было решено на геологическом факультете Ленинградского университета, куда мы с Дроновым и были командированы. Предполагалось, что я, наряду с работой над отчетом, буду осваивать методику изучения фузулинид под руководством Миклухо-Маклая. Заранее ему были отправлены несколько ящиков с образцами, из которых предстояло сделать шлифы, чтобы потом под микроскопом изучать в них фузулинид. Когда я приехал в Ленинград, часть шлифов уже была готова. Миклухо-Маклай дал мне их вместе с парой монографий с описанием фузулинид Китая и Индокитая в качестве руководства и велел производить замеры раковин. Как это делать, я не знал. Мои неоднократные просьбы о помощи натыкались на отказ под предлогом занятости. Лишь перед моим отъездом домой он обратил на меня внимание и попросил дать ему привязку всех образцов к разрезам, что я и сделал. Таким образом, успехи в изучении фузулинид были нулевыми, и мне стало ясно, что руководитель не хочет мной заниматься и, в лучшем случае, готов использовать меня в качестве собирателя для него, Миклухо-Маклая, материалов, которые, учитывая слабую изученность Памира, несомненно, были весьма привлекательными. Мириться с этим я не захотел и в следующем году к Миклухо-Маклаю не поехал, решив осваивать все самостоятельно. Для этого потребовалось несколько лет, но уже в первой же статье по фузулинидам, опубликованной в 1963 г., я оспорил, предложенную им до этого, схему развития высших фузулинид.

Если не считать провала в деле изучения фузулинид, наше пребывание в Ленинграде было весьма успешным и плодотворным. Главное, что мы приобрели там - это веру в себя, в чем нам помогли такие корифеи памирской геологии, как Владимир Павлович Ренгартен и Павел Дмитриевич Виноградов. Результаты наших работ в ряде случаев сильно отличались от того, что мы читали в статьях Ренгартена и в диссертации Виноградова. Ренгартен в то время был членом-корреспондентом Академии наук, геологом с мировым именем, Виноградов старшим научным сотрудником ВСЕГЕИ. Трудно было поверить, что нам в первый же полевой сезон удалось увидеть и сделать больше, чем смогли увидеть и сделать столь уважаемые люди. Поэтому мы далеко не сразу решились на визит к Ренгартену. Первая встреча с ним была весьма примечательной. Он нас внимательно выслушал. Потом стал рассказывать, как он работал, как приходилось ездить в маршруты с вооруженной охраной, поскольку свирепствовали басмачи и тому подобное. И при этом ничего про геологию. Нам же хотелось услышать его реакцию на наши нововведения, и мы были в некотором недоумении, которое рассеялось лишь, когда стали прощаться. Он признался, что работал на Памире 30 лет назад и уже все позабыл. Но пообещал, что поднимет свои полевые материалы, все вспомнит и при следующей встрече поговорит с нами более предметно. И, действительно, следующий разговор был совершенно иным. Мы все обсудили, он поддержал нас в наших новациях и в том, что мы не пошли на поводу у авторитетов, а больше верили своим глазам и фактам.

Виноградов рецензировал наш отчет, в котором были скорректированы (и весьма существенно) выводы, содержащиеся в его диссертации. Мы очень боялись, что это не сойдет нам с рук. Однако Павел Дмитриевич оценил отчет на «отлично» и, более того, написал в отзыве, что он - Виноградов, ознакомившись с новыми материалами, признает, что ошибался в том-то и том-то. Не каждый на это способен, и это послужило нам уроком честного отношения к науке и своим оппонентам. Урок того, как надо верить в себя и отстаивать свои убеждения, несколько позже преподал мне Павел Петрович Чуенко, который, как и Ренгартен, работал на Памире в 30-ые годы в составе Таджик-Памирской экспедиции. В свое время он установил, что на Центральном Памире триасовые отложения залегают на значительно более древних толщах с резким угловым несогласием. При этом пермские отложения, которые в нормальных разрезах подстилают триасовые, здесь выпадают из разреза. Я обнаружил, что пермские отложения на Центральном Памире присутствуют и что они, как и полагается, подстилают триасовые. При этом никаких угловых несогласий между ними нет. Статья с моими выводами попала на глаза Павла Петровича и он решил меня опровергнуть. Причем сделать это не так, как это делал наш бывший научный руководитель Бархатов. Последний, ссылаясь на свою диссертацию, говорил - «... у меня об этом написано не так и, конечно же, Вы ошибаетесь». Нет. Павел Петрович сам приехал на Памир, и мы вместе отправились на обнажение, которое располагалось на водоразделе Музкольского хребта на высоте 5000м. над уровнем моря. Павлу Петровичу тогда было существенно более 60-ти лет, и взобраться на такую высоту для него являлось подвигом. Сопровождало нас несколько человек в качестве арбитров. Утром мы посадили его на лошадь, и она потащилась на перевал. Я же пошел вперед и, когда выбрался на водораздел, то увидел отчетливое угловое несогласие, о котором писал П. П., но которое было не между пермью и триасом, а между пермью и более древними отложениями. До сих пор не пойму, как я мог его не заметить. Поспешив обрадовать П. П., я побежал к перевалу, куда он должен был подняться. Уже издалека стало видно, что на перевале стоит лошадь с понуро опущенной головой, прямо под которой лежит на спине, раскинув руки, П. П. Первая мысль была - не выдержало сердце, помер. Но, подбежав ближе, услышал храп: он спал, утомившись от подъема. Но, тем не менее, свое он доказал, чему был рад и я, так как было бы жаль, если бы его труды оказались напрасными.

1

Получив рецензию на отчет, мы с Дроновым весной 1957 г. вернулись в Душанбе. Защитили отчет первыми в экспедиции, и он был единственным, получившим отличную оценку. После этого наш рейтинг существенно возрос. Отчет обмывали в ресторане всей экспедицией с участием главного геолога управления В. И. Верхова. На нас уже никто не смотрел свысока. Более того, съемщики, очень от нас зависящие, стали нас побаиваться. Действительно, часто бывало, что только они нарисуют очередной вариант карты, приезжаем мы, находим какие-нибудь новые палеонтологические остатки, которые они «прохлопали», и меняем датировку вмещающих толщ. После этого карту приходилось переделывать, что требовало времени и дополнительного финансирования. Поэтому с нами старались дружить и часто обращались за помощью.

Партия наша разрослась. Кроме нас с Дроновым и Восконянца, в ее постоянный состав вошли наш сокурсник Борис Кушлин, Сергей Карапетов, окончивший наш же университет годом позже, выпускник Таджикского
университета Борис Пашков, выпускница Ленинградского университета Тамара Андреева.

Тамара вместе со своей подругой Милей Олешкевич в 1957 г. проходили у нас практику. У меня был роман с Милей, а у Дронова - с Тамарой. Для него это закончилось женитьбой, я же устоял. С этими весьма энергичными и своевольными девицами связано происшествие, в течение двух недель державшее в напряжении всю нашу экспедицию и Памирский погранотряд. Работали мы на границе с Китаем на участке погранзаставы Кызыл Рабат. Однажды в конце маршрута, в котором Миля и Тамара были вдвоем, они поссорились и разошлись в разные стороны. В стороне, куда пошла Тамара, оказался наш лагерь. В противоположной же стороне находилась граница с Китаем, которая в те времена никак не обозначалась. Не сориентировавшись, Миля оказалась за рубежом. Впереди она увидела пастушескую юрту и, поскольку дело было к ночи, пошла к ней. Там она переночевала, а утром, ее посадили на лошадь и отвезли к китайским пограничникам. С Китаем тогда были дружеские отношения, и ее приняли хорошо. Но мы-то об этом не знали! На следующий день начались поиски, в которых принимали участие вся экспедиция и вся застава. Разрабатывались разные версии: она могла заночевать в горах и замерзнуть; ее могли убить местные киргизы; мог растерзать снежный барс, следы которого на снегу видели поверх следов Мили.

1

Для пограничников пропажа человека на границе - происшествие чрезвычайное. О ходе поисков постоянно сообщалось в Хорог в погранотряд, откуда шел доклад в штаб Среднеазиатского военного округа. Штаб связывался с Москвой, Москва с Пекином, Пекин со своими припамирскими погранзаставами. В результате через 2 недели нам сообщили, что Миля жива и что ее готовы передать нашим пограничникам на перевале Шинды. Принимать ее приехал сам начальник отряда и представитель КГБ. Общаться с нами ей не разрешили и увезли в Хорог, где обстоятельно допросили. Допрашивали и всех нас, выясняя, кто она, что она, кто и что мы и каковы наши с ней отношения. Через пару дней ее отпустили, а еще через некоторое время пришла телеграмма с извещением о смерти ее отца. В слезах она уехала домой, но, как потом рассказывала, отец оказался жив, а телеграмма была сфабрикована КГБ. Не желая оставлять в погранрайоне «преступницу» и не имея формальных оснований ее оттуда удалить, местные чекисты не придумали ничего лучшего, как сочинить эту телеграмму.

В те времена пограничников со стороны Китая почти не было. Они появились десятью годами позже, после того, как китайцами была проведена стратегическая дорога через перевал Худжераб (хр. Каракорум) в Пакистан. Дорога проходила параллельно нашей границе, и вдоль нее было построено несколько застав. С началом «культурной революции» в Китае отношения с этой страной сильно обострились, и китайцы стали вести себя на границе довольно нагло. Был случай, когда на нашей территории они пытались поймать Анатолия Кафарского, совершавшего маршрут. Во избежание провокаций, на границу не только перестали пускать геологов, но и сами пограничники предпочитали наблюдать ее лишь издалека.

С пограничниками мы дружили. Они нам помогали продуктами и хлебом. На заставе можно было помыться в бане. Особенно хороши в этом отношении были заставы Джарты-Гумбез и Кызыл-Рабат, на территории которых располагались горячие минеральные источники. На границе тогда было спокойно, пограничники явно скучали, и наш приезд на заставу вносил в их жизнь какое-то разнообразие. Лишь в самый первый год нашей работы на Памире им было не до нас. Тогда в Китае коллективизация докатилась до отдаленных припамирских районов. Проводили ее очень жестко, и многие местные жители целыми семьями переходили на нашу территорию. Здесь, в соответствии с имеющимися межгосударственными соглашениями, их вылавливали и передавали китайцам, которые расправлялись с ними самым жестоким образом, иногда прямо на глазах наших пограничников. В эти же годы не менее жестокие эксперименты проводились нашей властью по отношению к населению ущелий Западного Памира, в течение веков влачившему жалкое существование, не имея достаточно земли, чтобы растить хлеб и пасти скот. В начале правления Хрущева было принято решение всех их переселить в равнинные районы, где они должны были выращивать хлопок. Результат оказался плачевным. Выросшие высоко в горах, где чистые вода и воздух, люди не смогли адаптироваться к новым условиям и стали болеть и умирать, особенно старики и дети. Оставшихся в 1956 году возвращали назад. Но к тому времени дома в кишлаках разрушились, пришли в негодность тропы, мосты были снесены, ирригационные сооружения, по которым подводилась вода на разбросанные по склонам лоскутки полей, разрушены. В результате многие кишлаки так и не были восстановлены.

Первые два года наши работы ограничивались Восточным Памиром. Затем я стал осваивать его северные и центральные районы более труднодоступные и дикие. На севере это был бассейн р. Балянд Киик, куда можно было попасть только вьюком через трудный перевал Тахта Корум и куда не забирались даже пастухи. Когда мы со студентом Толиком Павловым (будущим доцентом Ленинградского Горного института) впервые спустились с перевала, перед нами открылась широкая долина, по которой бродили стада непуганых архаров. Не раз встречали медведей, волки угоняли наших лошадей, а барса я увидел рядом с палаткой, когда готовил на костре завтрак. Пока извлек из палатки карабин и нашел патроны, он ушел (не спеша) метров на 100, и мой выстрел не достиг цели.

1

На другой год я работал в этих местах с С. Карапетовым. Однажды в маршруте увидел на склоне горы нечто необычное. Оказалось, что это был шпионский воздушный шар, один из тех, которые в те годы запускали на нашу территорию американцы (шпионских спутников тогда еще не было). С шаров производилось фотографирование, а затем их вылавливали где-нибудь в Пакистане или Афганистане. За шарами охотились наши истребители, расстреливая их в воздухе. На один из таких шаров я и набрел. От самого шара остались лишь обрывки полиэтиленовой оболочки. Но к нему прикреплялась металлическая штанга, к которой были подвешены аккумуляторы и большой контейнер с двумя фотоаппаратами и пленкой, Все это было в хорошей сохранности, поскольку, когда шар лопнул, автоматически раскрылись 4 парашюта. На контейнере мы увидели две таблички. На одной из них на 4-х языках было написано, что шар упал с неба, в нем содержатся ценные метеорологические сведения и что о его находке надо сообщить властям. Другая табличка была для неграмотных и состояла их четырех рисунков: шар в небе, его обнаруживают местные жители в чалмах, они грузят его на тележку и везут на пограничную заставу и, наконец, получают за это мешок с деньгами. Сообщили и мы властям. Пограничники разбили ледорубами контейнер на куски, которые погрузили на лошадей и увезли. Не только мешка с деньгами, но и простой благодарности мы не получили. Правда, я прикарманил отличную капроновую веревку (большой дефицит по
тем временам), с помощью которой контейнер крепился к шару и которая очень пригодилась, когда пришлось работать на ледниках.

1

ГРУМ-ГРЖИМАЙЛО, ФЕДЧЕНКО

На Памире два крупнейших ледника - Федченко (более 70 км.) и Грум-Гржимайло (37 км.). Я всегда мечтал попасть на них, но решился на это лишь в 1960 г. В тот год я изучал метаморфические толщи дарваз-сарыкольского комплекса в районах Ранг-Куля и Музкола, и мне захотелось выяснить, куда и как они протягиваются на запад, т.е. в направлении вожделенных ледников. Повод появился, и грех было им не воспользоваться. В моем отряде, кроме меня, было двое рабочих – Курбанбек Муротбеков (Коля) из Ванкалы и Женя Шатько – молодой писатель, сотрудник популярного журнала «Юность», приехавший на Памир за впечатлениями. Он быстро адаптировался к памирским условиям и старательно исполнял свои обязанности, состоявшие, в основном, в собирании кизяка и терескена и приготовлении завтраков и ужинов. Был невозмутим и покладист. Когда что-нибудь делал, обычно напевал – «О Магдалена – любовь моя, тебя забыть не в силах я». Дальше он слов не знал, возвращался к началу, и так помногу раз. Иногда вместо «Магдалены», так же многократно повторяя, бурчал себе под нос –«Гранит пробуравила трава. К черту правила, есть права».

Перед тем, как отправиться на ледники, заехали на базу в Мургаб – пополнить снаряжение и запас продуктов. Здесь ко мне подошел незнакомый, могучего сложения парень в тельняшке и спросил – не я ли собираюсь на ледники? Получив ответ, стал просить взять его с собой в качестве рабочего. Поначалу я отказался, но он был настойчив. «Надо – восклицал он со страстью в голосе – понимаешь, надо! Вот смотри», и напряг свои могучие бицепсы. «Можешь грузить сколько хочешь». Бицепсы были впечатляющими, и я сдался. Звали парня Леня Мак. Он приехал из Одессы. Объясняя свое появление на Памире, рассказал жуткую историю, что, будто бы, в Одессе связался с бандитами, которые пытались его зарезать (показывал при этом шрам на груди), но он не дался и даже убил одного ударом кулака. После ему пришлось скрываться от них подальше от Одессы, а дальше Памира уже некуда. Вообще, был человеком больших страстей. Читал нам свои стихи, в которых всегда бушевали эмоции, и лилась кровь.

Получив снаряжение, погрузились на машину, которая довезла нас до березовой рощицы Кок-Джар на Танымасе. Чтобы двигаться дальше, нужны были лошади. За ними съездил в Кудару, где нанял трех кляч и молодого паренька, который должен был отвести их назад, когда пойдем на ледники. Наконец, все было готово, и, завьючив лошадей, мы направились вверх по
Танымасу. Сначала все шло хорошо. Но вот, тропа уперлась в скалу, и чтобы двигаться дальше, надо было перебираться на другой берег. Река в этом месте не разделялась на рукава и текла одним потоком, мутным и быстрым, катя по дну валуны. Лезть в воду было страшновато, но не «супермену» Лене, который сразу же вызвался сделать это первым. Имея в виду его незаурядные физические данные, а также, что он из Одессы и, следовательно, хорошо умеет плавать, я согласился. Взгромоздившись на лошадь поверх вьюка, Леня храбро вошел в воду, но лошадь сбило с ног, он с нее свалился, и они поплыли в разные стороны – лошадь назад, а Леня на другой берег. Лошадь мы поймали, а Леня оказался на противоположном берегу, где сидел, дрожа от холода: Танымас вытекает из-под ледников, и температура воды в нем соответствующая. Что делать? После случившегося соваться в воду было страшно вдвойне, особенно, если учесть, что ни я, ни таджики плавать не умели. Женя, может быть, и умел, но не имел никакого опыта общения с лошадьми. Пришлось решаться мне, тем более, что положение начальника обязывало. Пройдя немного вдоль берега, выбрал место, где река казалась не столь глубокой. Разгрузив одну лошадь, уселся на нее, вторую с грузом взял под уздцы и……. И все, слава Богу, прошло благополучно. Разгрузив лошадь, вернулся с ней назад, и в несколько ходок переправил всех вместе с оставшимся грузом на противоположный берег.

Дальнейший путь до ледника Грум-Гржимайло прошел без приключений. У его окончания, там, где он выползает в долину Танымаса, увидели палатки. Это был лагерь альпинистов. Разгрузив лошадей и поставив свою палатку, пошли знакомиться. Альпинисты оказались ленинградцами, собиравшимися штурмовать пик Революции (ныне Независимости, 6940 м). Узнав, что мы хотим пройти в верховья ледниковой долины, они сказали, что сами мы вряд ли сможем это сделать: нижние несколько километров ледника покрыты громадными трещинами, и мы среди них просто заплутаем. Однако обещали нам помочь, сказав, что путь между трещин отмечен ими флажками и что кто-нибудь из них нас проведет.

1

Ледник Грум-Гржимайло и впадающие в него ледники Верхний
Музкулак (в центре) и Малый Музулак (правее)

Наутро, снарядив рюкзаки, двинулись вверх по леднику. Через трещины в нижней части ледника (они хорошо видны на фотографии) нас провел один из альпинистов, а дальше пошли сами. Нельзя сказать, что путь наш стал простым и легким, Скорее наоборот. Дело в том, что, у окончания ледника трещины обнажены. Среди них можно заблудиться, в них страшно заглянуть, но опасность упасть в них мала, так как они хорошо видны. Верхняя часть ледника покрыта толстым слоем, не успевшего растаять, уплотненного снега (фирна) и представляет собой широкое и относительно ровное фирновое поле. В средней же части ледника снег еще не успел полностью растаять, но его покров здесь тонкий. Тем не менее, он маскирует трещины, и их не видно. Проходя над ними по ненадежному насту, легко провалиться. Так и случилось, и опять же, с Леней Маком. Я был легче него килограммов на 30, и прошел над трещиной, ее не заметив. Он шел за мной, и его наст не выдержал. К счастью, провалились только ноги. Улететь вниз помешал рюкзак, благодаря которому Леня застрял, болтая ногами над трещиной, глубиной не в один десяток метров. Тут-то и пригодилась веревка с американского шара. Бросив ему конец, мы вытянули его как «дедка репку». Этот случай был результатом нашей неопытности в хождении по ледникам и послужил хорошим уроком. Дальше шли в связке, т.е. привязавшись к одной веревке.

1

Ледник Грум-Гржимайло, пик Холодная стена (5947 м) и перевал Холодный (4665 м)

К концу дня оказались в верхней части ледниковой долины, где увидели палатки промежуточного лагеря альпинистов. Ночуя в них, два дня поработали на склонах долины, и на третий день вернулись в основной лагерь. На обратном пути преодолеть трещины в нижней части ледника не удалось, и пришлось выходить на склон и спускаться по нему, что стоило немалых усилий. Но, как бы то ни было, первый ледник мы одолели. На очереди был Федченко. Нам предстояло пройти до верховьев Танымаса, через невысокий перевал выйти к леднику, пройти по нему вверх до перевала Абдукагор и, перевалив его, спуститься в долину р. Ванч (см. космоснимок).

В состав ленинградской группы входил мастер спорта по альпинизму, он же ректор Ленинградского университета и член корреспондент АН (в последующем академик) - Александр Данилович Александров. Он совершил восхождение на пик Шверника (6134 м) и должен был возвращаться в Ленинград. Мы пригласили его присоединиться к нам и добраться до Ванча, откуда можно было улететь самолетом в Душанбе. Таким образом, нас стало пятеро, не считая парнишки из Кудары, который должен был отвести назад лошадей.

1

Ледники Грум-Гржимайло и Федченко (вид из космоса)

Двигаться вверх по Танымасу решили, сколько можно, с лошадьми. Вначале путь шел по левому берегу, пока не уперлись в громаду ледника Танымас 3, перегородившего долину. Подняться с лошадьми на ледник и пересечь его можно было только переправившись на правый берег реки. Она мутным потоком с грохотом вырывалась из-под ледника (см. фото), и перспектива лезть в нее не воодушевляла. Но на противоположном берегу мы заметили, сложенный из камней, турик, который, видимо, обозначал место брода. Его могли соорудить гляциологи (а, может быть, туристы) работавшие до нас на Федченко. Решили рискнуть. Коля и парень из Кудары сели на лошадей поверх рюкзаков и благополучно переправились на другой берег. Остальные же налегке поднялись на ледник, пересекли по нему реку и вышли к лошадям. Уже в полном составе взошли на ледник, но идти по нему с лошадьми оказалось непросто. Поэтому решили отправить их назад, и дальше двигаться самостоятельно.

1

Ледник Танымас 3

Разобрав рюкзаки и перейдя ледник, пошли вверх по долине к перевалу. Уклон долины здесь небольшой, и идти было нетрудно. Но здоровяк Леня (грузи сколько хочешь) стал отставать. При этом ныл, что у него самый тяжелый рюкзак. Не выдержавший Женя предложил ему заткнуться, после чего Леня потребовал сравнить вес наших рюкзаков. Груз по рюкзакам распределял я, стараясь, чтобы у всех он был примерно одинаковым. Исключение было лишь для Александра Даниловича, который нес только свой пуховый спальник и личные вещи. Тем не менее, разбирательство состоялось. Арбитром был Александр Данилович. Прикинув вес всех рюкзаков, он признал упрек Лени несостоятельным. После этого тому не оставалось ничего другого, как смириться. Но отставать он продолжал, жалуясь уже на то, что у него у него самый неудобный груз и что края консервных банок впиваются ему в спину. Леня имел первый спортивный разряд по тяжелой атлетике и боксу и физически намного превосходил любого из нас. Но для таскания тяжелых рюкзаков по горам этого, видимо, недостаточно. Гораздо важнее жилистая выносливость, упрямый характер и самолюбие, не позволяющее проявить «слабину» перед товарищами, да и перед самим собой. И того, и другого Лене, судя по всему, недоставало.

Но как бы то ни было, к концу дня добрались до верховьев Танымаса, где решили заночевать на берегу небольшого озера. Поставили палатку, Леня разложил в ней спальный мешок Александра Даниловича, положил рядом свой, и они принялись обсуждать какие-то проблемы. Разжигание примуса, приготовление ужина и мытье посуды предоставлялось другим. И так на протяжении всего нашего похода. Как тут не вспомнить песню Высоцкого: «…Если сразу не разберешь, плох он или хорош, парня в горы тяни - рискни! Не бросай одного его: пусть он в связке в одной с тобой - там поймешь, кто такой». В отношении «супермена» Лени все было ясно. Конечно, некоторым оправданием ему может служить, что в горах он впервые. Но ведь и Женя Шатько попал сюда в первый раз, но он показал себя наилучшим образом

1

На леднике Танымас 3

Утром пошли на перевал. Недалеко от места нашей ночевки обнаружили следы старой стоянки, а рядом с ней кучу всякого добра, брошенного, видимо, гляциологами, возвращавшимся домой после зимовки. Среди прочего было много брикетов гречневой каши, какие-то консервы, несколько альпинистских примусов, а также длинные алюминиевые санки. Для бедного жителя Ванкалы – Курбанбека – это представляло огромную ценность, и он не мог все так оставить. Поэтому часть добра запихал в рюкзак, часть погрузил на санки, и все потащил на перевал. Но продолжалось это недолго. Из-за неровной поверхности ледника санки то и дело опрокидывались, и Курбанбек вынужден был их бросить. Но перегруженный рюкзак продолжал тащить.

1

Перевал Абдукагор (5070 м)

1

Ледопад на леднике Абдукагор. Красной точкой показано место ночевки на скале.

Перевалив перевал Танымас, пошли вверх по леднику Федченко. Здесь он более или менее ровный, и двигались без приключений. К концу дня, когда уже прикидывали место для ночлега, увидели впереди мачту с флюгером. Оказалось, что это остатки лагеря работавших здесь до этого гляциологов. Мы нашли там кучу ватных матрасов, на которых установили палатку, и много дров. Все это сбрасывалось с самолета. Могли ли мы себе представить, что будем греться у большого костра посреди громадного ледяного поля?

Переночевав, двинулись к перевалу Абдукагор. Со стороны Федченко подъем на него пологий, а сам перевал плохо выражен. Перевалив его, оказались на леднике Абдукагор, который в верхней части представляет собой, разбитый трещинами, ледопад. Это сильно осложнило передвижение, и к концу дня мы так и не смогли выбраться из лабиринта трещин. Пришлось заночевать на скале, торчащей посреди нагромождения льда. На другой день благополучно прошли ледник и к вечеру оказались у поселка Дальний, где базировалась геолого-разведочная партия, осуществлявшая поиск и разведку месторождений пьезо-оптического кварца. Заночевали в палатке. Утром приводили себя в порядок, мылись, стирали. Странным было, что никто не идет с нами знакомиться и выяснять, кто мы такие. Пришлось идти самому. Оказалось, что нас приняли за туристов, которые здесь уже поднадоели. Узнав, что мы «свои», устроили в нашу честь вечеринку с обильным возлиянием. На другой день с машиной нас отправили в Ванч – конечный пункт нашего похода, где мы простились с Александром Даниловичем, улетевшим в Душанбе.

История «покорения» двух крупнейших ледников Памира завершилась. О ней в художественном изложении поведал Женя Шатько в повести «Пятеро на леднике». В ней наш поход описан в сильно расцвеченном виде. Несколько изменен состав действующих лиц, в число которых для создания любовного треугольника введена студентка Лиля. Довольно точно описан «супермен» и романтик Леня Мак (в повести Мика). Повесть опубликована в первом номере журнала «Юность» за 1961 г., а также в сборнике повестей и рассказов «Пятеро на леднике», издание «Молодая гвардия», 1981 г.

В интернете наткнулся на Леонида Семеновича Мака – поэта, диссидента, друга нобелевского лауреата Бродского. Родился в Одессе в 1939, где окончил политехнический институт. Штангист. В 74-ом году эмигрировал в Израиль, а затем в США. Издал несколько сборников стихов. Не исключено, что это может быть описанный мною Леня. На это указывают его фамилия (не очень распространенная) в сочетании с именем, возраст, oдесское происхождение, увлечение штангой, а также «кровавые» стихи, о которых автор заметки о Л.С. Маке пишет: «Поэт он, я бы сказал, ЧРЕЗМЕРНО сильный: штангист. Особенно это проглядывает в текстах "Чудовище" /о работе в Скорой Помощи и трупах/ и "Ручей" /о ядерной катастрофе и ее последствиях/. Не слишком ли много совпадений?

1

Маршрут через перевал Абдукагор (вид из космоса). Красные точки – места ночевок.

В целом, работа наша в эти годы была весьма продуктивной. К началу шестидесятых годов мы с Дроновым опубликовали уже несколько статей и составили геологическую карту всего Юго-Восточного Памира в масштабе 1:300 000. Пытались даже ее издать в Ленинграде, но не нашли достаточно мощной поддержки. У меня подобрался хороший материал, вполне достойный, чтобы стать основой диссертации. Еще не имея в виду ничего конкретного, сдал экзамены кандидатского минимума.

Все это время жили мы вместе с Дроновым, снимая комнату, вначале на двоих, а затем к нам присоединился Карапетов. Когда Дронов женился, мы получили отдельную двухкомнатную квартиру. В одной комнате жил Виктор с Тамарой, в другой - мы с Карапетовым. Когда и тот женился, мне дали небольшую комнату в коммунальной квартире, где я и обитал до отъезда в Москву.

Почти каждую зиму мы с Дроновым ездили в командировки в Москву и Ленинград. В Москве я познакомился с Дагмарой Максимилиановной Раузер-Черноусовой - главой отечественной школы микропалеонтологов, которая заведовала лабораторией микропалеонтологии Геологического института Академии Наук СССР. Она предложила мне выступить с докладом на организуемом ею микропалеонтологическом совещании. Доклад прошел успешно и вскоре я получил приглашение поступить к ней в аспирантуру. Перспектива пройти аспирантуру у такого крупного специалиста в авторитетнейшем научном геологическом учреждении страны была чрезвычайно заманчивой. Поэтому, не колеблясь, осенью 1962 г. после окончания полевого сезона я подал заявление об увольнении, отправил в Москву несколько ящиков с образцами и, бросив все - квартиру и вещи, вылетел вслед. Закончился прекрасный душанбинский этап моей жизни.

Комментарии

Эрнст Яковлевич,

Эрнст Яковлевич, здравствуйте! Как жалко, что Вы ничего не рассказывали о своей работе на Памире студентам МГРИ! В 86/87 гг я слушала Ваш курс Исторической геологии на Геологическом факультете МГРИ (РМС-2). Могу Вам признаться, что Вы, и преподававшие в то же время М.К. Бахтеев и В.С Попов были самыми замечательными и любимыми всеми студентами геологических специальностей преподавателями. Мне тоже посчастливилось две практики поработать на Восточном Памире в ТПСЭ. И до сих пор это одни из самых яркий воспоминаний в моей жизни. В планах было работать там и после окончания института, но из-за начинавшейся войны в Таджикистане это стало не возможно.
Татьяна Каргиева

Левен. Начало.

Эрнст Яковлевич, рад что Вы снова появились на сайте. Жаль что мало. Надеюсь, что рассказы продолжатся. На втором фото ближние постройки похожи на Мургаб, но дальний план, что-то не похож. Не могу сообразить (??).
Почему Самарканд (плюс Душанбе) дал такой сгусток талантов? Догадок много, а как было на самом деле? Всех кого Вы вспоминаете, я хорошо помню. Кроме С.С. Карапетова. Смутно помню его доклад по тектонике Азии. Потом он куда-то уехал. Где и чем занимался? Пожалуйста, напишите ещё и не только о Памире. В.И. Буданов писал и о Египте, и о Сибири. Геология вперемежку с литературоведением. Здесь же и Таджикская смута и ноосфера. Кажется, он начал выпутываться из этих планетарных проблем и приближаться к какой-то ясности. Я взял у него для сайта (опубликуем на сайте в конце августа) только 56-66-ой годы, убрал эпиграфы, литературные обзоры. Но все равно литература перевешивает. Но, мне кажется, интересно. А от Вашего текста невозможно оторваться. Пишите!
Безуглый М.М.

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

np1