М.Безуглый. "Воспоминания...". Отрывок 8

1

Часть II. Люди Памирской ГРЭ

«…против смерти встаёт Память – преграда энтропии
уже не бытия, а сознания. Именно память делит время
на прошлое, настоящее и будущее, из которых реально
только прошлое»
Л.Н. Гумилёв

Это воспоминания о тех сотрудниках, с которыми вместе работал, о которых остались личные впечатления. Некоторые трудились в других организациях, а отдельные даже никогда не бывали на Памире. Многих уже вспоминал выше, но хочется написать о них дополнительно. Это не биографии, а, скорее, отдельные штрихи к портретам и связанные с ними памятные, иногда забавные случаи. Многие названия рубрик, к которым я отнёс своих героев, не совсем традиционны, но тому будут свои объяснения.
Несколько слов об эпиграфах. Сам я считаю реальными все три категории времени. Но мои записки обращены к прошлому. Поэтому я и процитировал мысли Л.Н. Гумилёва, в которых он подчёркивает значение прошлого и памяти.

Вначале хочу сказать несколько слов о коренных памирцах, точнее, о восточных памирцах – киргизах и западных - бадахшанцах («горных таджиках»). И те, и другие принимали участие в работе экспедиции.
В Найзаташской партии работал завхозом мургабец Ошур. Позже он какое-то время был, если не ошибаюсь, заведующим Мургабской базой. Охотник в той же партии – Каландар, о котором я напишу ниже. Месяц или два ходил со мной в маршруты выпускник мургабской десятилетки, который не смог поступить в какой-то фрунзенский вуз. Но, в общем-то, киргизы работали у нас редко, так как они постоянно заняты своими нелёгкими скотоводческими делами. Не было в экспедиции и ни одного геолога-киргиза. Учиться они предпочитали не в Таджикистане, а в более близкой им Киргизии. Возможно, после вузов и техникумов там же оставались работать.
Другое дело - бадахшанцы. Им всегда не хватало земли ни для земледелия, ни для выпасов скота, и ещё до советской власти ходоки отправлялись через перевалы на дополнительные заработки. В советское время осваивались новые земли, строились дороги и мосты, возводились новые здания в Хороге и райцентрах, но рабочих мест всё равно не хватало. Поэтому многие бадахшанцы шли на сезонные работы в нашу и другие экспедиции. В поисковых партиях они были основной рабочей силой. Некоторые наиболее ценные кадры трудились круглый год: им старались найти работу и между сезонами. И, конечно же, в экспедиции было много местных геологов и техников-геологов, которые отучились в Таджикском университете и Душанбинском геологоразведочном техникуме.

Геологи

Многих коллег-геологов, других сотрудников я уже упоминал по ходу своих рассказов. О некоторых, без всякой связи с их вкладом в общее дело, написал больше. Другие, гораздо более заметные, незаурядные и даже выдающиеся люди остались «за скобками». Главная причина – мало было личного общения. Хотя приходилось постоянно себя притормаживать, т.к. об этих неупомянутых слышал рассказы коллег, знал об их роли в изучении Памира, читал их отчёты и публикации. Кстати, Памирскую ГРЭ можно назвать кузницей геологических научных кадров. Не один десяток памирцев стали кандидатами и докторами наук. На основе памирских материалов и в контактах с нашими сотрудниками «остепенялись» представители других организаций.
Чтобы хоть в чём-то соблюсти традицию, начну с экспедиционных руководителей. Начальников и главных инженеров на моей памяти сменилось по четыре человека, заместителей - трое. А наиболее близких по работе главных геологов – двое. При мне у них поочерёдно было трое помощников – начальников геологического отдела – В.П. Логачев, И.В. Бируля и Ю.И. Дыщук. Всех начальников и главных геологов ПГРЭ, а также Ю.И. Дыщука упоминал раньше. Хочется выделить «моего» первого главу Памирской ГРЭ Эрика Заировича Таирова. Его и главного геолога экспедиции Евгения Федоровича Романько я впервые увидел на Поршнёвской базе в 1964 году, когда мы с Валерой Котляровым, моим другом и однокурсником были на практике. Осталась память о той встрече - подаренные ими юбилейные значки в честь 10-летия ПГРЭ. Прибыв на базу, мы с Валерой спустились к Пянджу и решили побывать в Афганистане. Переплыли Пяндж, побегали вдоль афганского берега (заграница!) и - назад. На правом берегу нас уже ожидали пограничники, которые хорошо видели всё это безобразие с наблюдательной вышки. На заставе нам пригрозили лишением допуска в погранзону, немедленной высылкой с Памира и другими карами. Выручил Эрик Заирович.
В 1967 году известный таджикский альпинист В.И. Машков пригласил Валеру и меня на плато пика Коммунизма, прислал в экспедицию официальную бумагу. Э.З. вызвал нас, сказал, что обязан подчиниться и что мы можем ехать, если у нас нет совести. Популярно объяснил, что означает для геолога пропущенный полевой сезон и т.д. Пристыдил, в общем, и мы от альпинистских планов отказались.
Кажется, в 1969 году меня повысили в должности до начальника отряда. Возмущенные геологи-бадахшанцы, которые несколько лет оставались на рядовых должностях, пришли к Э.З. с жалобой. Но он и их сумел поставить на место. Кстати, все они через какое-то время стали начальниками и успокоились.
Наконец, вспомнилась история об Э.З. и…Юлиане Семёнове. Да, том самом «родителе» чуть ли не величайшего в мире разведчика Штирлица. В «Правде» или «Известиях» появилась большая статья ещё малоизвестного тогда корреспондента Ю. Семёнова под названием «Памир, Памир». Начали читать и потешаться. Помню общий пафосный стиль очерка, вызывавший изжогу. Один из эпизодов: автомашина, с Ю. Семёновым в кабине, натужно карабкается на заоблачный перевал с «таинственным и романтическим названием Койтезек» (в переводе с киргизского эта романтика означает, по-моему, коровью лепешку). Дышать невозможно, из носа и ушей течёт кровь – ну, и т.д. Кто-то из читателей предлагает более подходящее название очерка: «По Памиру» (т.е., попа – миру). Но самое интересное для нас – впереди. Это рассказ Ю. Семёнова о памирских геологах. Ляпа на ляпе: о проходке штуфов и отборе шурфов и т.п. Главный герой - геолог Э.З. Таиров. Что-то о его ежедневных геологических подвигах и, в конце, примерно: «…снова подъём до зари и подготовка к очередному трудовому дню… И вот он, молодой таджикский ученый идёт навстречу восходящему солнцу, идёт в тяжёлый геологический маршрут». Я, может быть, привираю, но не сильно. Достаточно сказать, что Э.З., как начальник экспедиции, озабочен, естественно, не маршрутами, а совсем другими, руководительскими делами. Ю. Семёнов стал личным врагом Э.З. А я, следя по телеку за подвигами Штирлица, который сделал для своей страны больше, чем вся остальная советская разведка, вспоминаю Эрика Заировича и то первое знакомство с творчеством знаменитого писателя.
Э.З. руководил Памирской ГРЭ до 1973 года, а затем был директором нефтяного института, вернее, Таджикского филиала ВНИГНИ. Начальником ПГРЭ стал И.С. Касымов. Е.Ф. Романько ушёл еще в 69-ом и буквально до конца жизни работал в Иране. В ПГРЭ его сменил Г.С. Аверьянов.

Главный геолог экспедиции Геннадий Сергеевич Аверьянов, проработал в этой должности больше 20 лет. Конечно, можно много написать о нём. Но я, во-первых, уже не раз упоминал о Г.С. выше, а, во-вторых, мне гораздо интереснее было бы прочитать его собственные воспоминания. Сейчас, почему-то, приходят в голову всякие курьёзы, по-моему, вполне безобидные. Написали мы с ним как-то одну из наших общих статей. В «Реферативном журнале» читаю аннотацию: «М.М. Безумный, Г.С. Аверьянов…» Ну, удивляюсь, как только не перевирали мою фамилию, но такого ещё не было. Иду к Г.С., показываю: «И Безклубым меня делали, и Беззубым, …а тут – Безумный!» Мне смешно, но Г.С. мрачнеет. Оказывается, он воспринял по-своему: «Безумный Аверьянов».
После переезда Г.С. и Т.А. Аверьяновых в г. Александров Владимирской области Г.С. целых 16 лет(!) занимался геохимическими работами в нескольких областях Центральной России, защитил 11 отчётов, написал методическое руководство и т. д. Познакомившись с «блинной» геологией (горизонтальными наслоениями пород), ещё больше оценил сложную геологию Памира и его прекрасную обнажённость. Сейчас он поддерживает связь со многими ветеранами таджикской геологии, собирает опубликованные и др. материалы (воспоминания) о Памире. Для сайта «Памиргео» написал краткую, но ёмкую историю Памирской ГРЭ.
С Юрием Багратовичем Асриевым мы работали вместе около 10 лет. Сначала на поисках ртути (по всему Памиру), затем - золота (на Ванче и Язгулёме). В рассказах об этих наших делах я не раз вспоминал о нём. Недавно он узнал от кого-то о моих хворях и написал уже два ободряющих письма. В ответ на мои многочисленные вопросы он помог вспомнить некоторые забытые мной факты, рассказал много нового, о чём я не знал вовсе. Вспомнил своих родителей и военное детство…
Когда я, начинающий геолог, познакомился с Ю.Б., у него за плечами было уже 10 полевых сезонов. Участвовал (под руководством Ш.Ш. Деникаева) в 1:200 000-ной съёмке. Затем - многолетняя работа в металлогенической партии под началом Л.Н. Афиногеновой. Юра (и не только он) дважды разругивался с ней настолько, что увольнялся и уезжал как можно дальше и от неё, и от Памира – на Северо-Восток. Там тоже занимался 1:200 000-ной съёмкой. Окончательно вернувшись, нашёл-таки общий язык с Афиногеновой и теперь высоко оценивает её роль в изучении металлогении Памира.
Трудно переоценить и его собственный вклад в металлогению нашего региона. Это сводка (с картой) всех ореолов рассеяния по различным видам опробования, карта полезных ископаемых, оценка перспектив рудоносности некоторых интрузивов и др. Теперь, когда у меня за спиной свой опыт металлогенических работ, я бы, пожалуй, назвал Асриева вторым соавтором металлогенической карты Центрального и Юго-Восточного Памира.
Совершенно особую роль он сыграл и при организации поисковых работ на ртуть. Как-то к ним в металлогеническую партию заглянул А.Л. Копылов (тоже будущий металлогенист). Юра показал ему многочисленные ореолы киновари и добавил, что пока не найдено ни одного коренного проявления. Аркадий посоветовал сделать доклад на НТО. После доклада главный геолог экспедиции Е.Ф. Романько поручил Г.Г. Мельнику написать проект на поиски ртути. Г.Г. стал начальником новой партии, а Ю.Б. – её старшим геологом. Вскоре, по волевому решению Е.Ф. Романько, сотрудником этой же партии стал и я. Поначалу ртуть меня почти не интересовала, но главные её энтузиасты Ю.Б. Асриев и Г.Г. Мельник, вольно или невольно, подогрели интерес к ней. Вскоре в семье Асриевых случилось несчастье – тяжело заболел и умер их маленький сын. Юра, как он сам пишет, без сопротивления уступил моим амбициям. Действительно, я уже по уши увяз в ртутных делах, со всей своей немалой напористостью и энергией. Ничего удивительного – ртутным энтузиазмом заразились тогда многие, от главного геолога экспедиции до некоторых студентов и молодых рабочих. Но первым был Ю.Б. Асриев.
Он, после Мельника, стал начальником партии, я – старшим геологом. Между нами случалось немало стычек, но касались они не ртутных проблем, а некоторых организационных и хозяйственных дел. Постепенно отношения налаживались и перешли в дружеские.
Как правило, начальники съёмочных и тематических партий были главными исполнителями листов и тем. После развертывания поисково-разведочных работ традиция стала всё чаще нарушаться. Начальники разведочных партий, участков и даже отдельных поисковых отрядов были организаторами работ и всё меньше занимались геологией. Некоторые ограничивались ролью начальника-завхоза. Асриев был ближе к старой традиции и нередко ходил в поисковые маршруты. В этом была одна из причин моего уважения к нему и нашей многолетней совместной работы. Приказам далёкого от геологии начальствующего завхоза я бы подчиняться не смог и не стал.
Наши связи почти прекратились, когда Юра ушёл из экспедиции, а потом переехал с семьёй в Самарскую область. Но теперь, в конце пути, старая дружба восстанавливается и снова согревает душу. Сейчас Юрию Багратовичу 79, Людмиле Викторовне – 73. Болеют, но держатся, по мере сил, огородничают. Сын Вадим и дочка Наташа давно выросли, получили хорошее образование, крепко стоят на ногах. Одна беда – не торопятся порадовать своих родителей внуками.
Иосиф Васильевич Пыжьянов – мой коллега по работе в Госцентре «Природа» и сосед (квартиры в одном доме). Часто общались, в том числе семьями. По геологическим интересам пересекались мало. Живой и очень азартный человек. В геологии – «фиксист», отводивший главную роль вертикальным движениям земной коры и с подозрениям относившийся к «мобилистам», которые отдают предпочтение горизонтальным движениям. Когда И.А. Гусев написал «мобилистскую» диссертацию по Афганистану, И.В., который работал в тех же районах, рвал и метал: «Туфта! Там нет ни одного факта, чтобы более древние породы залегали на более молодых! Притянуто за уши!»
Однажды поехали с ним и известным пегматитчиком Л.Н. Россовским, его однокурсником по Ленинградскому горному институту, за грибами куда-то к югу от Душанбе. Мы с Л.Н. не спеша идём вместе, разговариваем, собираем грибы. Пыжьянов носится впереди нас, появляется, исчезает, снова маячит где-то впереди. Наконец, машет нам, что пора закругляться. Сходимся. И тут И.В. видит, что мы с Россовским насобирали больше, чем он: «Как, где!?» - «Да вот же они». И Лев Николаевич наклоняется, чтобы сорвать гриб. Какое там: Пыжьянов успевает первым и выхватывает грибы из-под носа неторопливого Россовского. После этого И.В., уже забывший, что пора домой, снова бегает и продолжает поиски. Мы садимся и ждем его. Л.Н. рассказывает, что в молодости Иосиф был еще азартнее. Однажды они, несколько студентов, купили в складчину огромную среднеазиатскую дыню. Пыжьянов заявил, что мог бы всю её одолеть в одиночку. Кто-то предложил: «Ешь, но запьешь литром молока» - «Запросто!» Съел, запил, доволен. А вскоре помчался в туалет и бегал несколько часов.
В начале 90-ых Пыжьянов с семьёй уехали в Россию, в посёлок Дальняя Игуменка под Белгородом. Он нашел работу в геологическом управлении, его жена Валя устроилась по своей метеорологической специальности в Белгородском аэропорту. Мучились с жильем. Иосиф начал строить дом с большим подвалом. Этот подвал и сгубил его здоровье. Инсульт, еще один… Мы с Жанной ездили к ним на 50-летие Вали. Она уже стала начальником метеослужбы аэропорта и получила звание «Заслуженный метеоролог России». А Иосиф еле ходил, держась за стены, и с трудом разговаривал. Чувствовал, что видимся в последний раз. Так и вышло.
Александр Михайлович Месхи. Упоминания о нём есть в предыдущем тексте. Здесь коснусь ещё нескольких, не затронутых раньше моментов. А.М. я впервые увидел (мельком) ещё в 1964 году, на Поршнёвской базе, во время практики. Кое-какие рассказы о нём и других «старых» геологах уже слышал. Почему-то представлял Месхи крупным и солидным, а он оказался маленьким и очень подвижным. В своих записках я уже вспоминал о нём и общении с ним. Особенно мы сблизились во время совместной работы в Госцентре «Природа». Часто после работы шли домой пешком и вели разговоры на самые различные темы. Мне были близки его взгляды на геологию Памира. Он много говорил об аналогии Южного Памира с мезозоидами восточной части Тихоокеанского пояса (Сихотэ-Алинь, Верхоянье, Чукотка). Я отмечал большое сходство металлогении этих областей с Южным Памиром.
Неожиданно выплыл из памяти эпизод, главный герой которого – А.М Месхи. Одно из торжественных предпраздничных собраний. Кто-то из руководства объявляет о поощрении особо отличившихся. Называют А.М., который шустро поднимается на сцену. Вручают почетную грамоту. А.М. вежливо улыбается и, бормоча слова благодарности, торопится в зал. Его останавливают («Ещё не всё!») и награждают конвертом с деньгами. Месхи преображается, наполняется восторгом, уточняет сумму (100 руб.), потрясает над головой конвертом, жмёт руки всему президиуму. Зал смеётся и аплодирует. А.М. низко кланяется залу… Наконец, он покидает президиум, и его лицо снова преображается – становится серьёзным и озабоченным. Оглядывает присутствующих, явно кого-то выискивает, находит. Вынимает из конверта 10 рублей, отдаёт их со словами: «Возвращаю долг». Эта процедура повторяется несколько раз. Затем Месхи пересчитывает остаток и снова переполняется радостью: «Ура! Гуляем, ребята!» Почти не смолкающий смех сменяется хохотом, аплодисменты – овацией.
Нигде выше не упоминал ещё об одной, близкой нам обоим теме, - участии в выпусках стенгазеты «Памирец». Пожалуй, наш гремевший в своё время «Памирец» заслуживает специального рассказа (см. рубрику под навванием «Стенгазетчики»).
А.М. Месхи был душой и мотором редколлегии, выдавал одну идею за другой. Вокруг него всё искрилось и кипело. А стенгазета оставалась по-настоящему интересной и злободневной, пока А.М., её последний ветеран, не уволился из экспедиции. Сначала он перевёлся в Госцентр «Природа», а позже уехал с семьёй в Казань. Насколько я знаю, он долгие годы преподавал в университете.
Часто вспоминаю Виктора Николаевича Чекризова, моего земляка (Воронежская обл.). Мы вместе с ним работали лет 10. Мягкий и доброжелательный, добросовестный и исполнительный. Аккуратный, и в работе, и во всём другом. Даже старая полевая одежда смотрелась на нем почти элегантно. Витя не только составлял многочисленные карты и схемы, но и безукоризненно вычерчивал многие из них, особенно самые перегруженные и «муторные». В поле иногда с удовольствием готовил классическую городскую еду. Но сначала наводил на кухне чистоту и порядок. Даже спать он ухитрялся, никому не мешая (беззвучно и в одной позе), и я (храпун и вертун) завидовал ему чёрной завистью. Одна из наших поварих, неравнодушная к мужским достоинствам, сравнивала Витю и Васю Марьенко, который тоже работал на поисках ртути: «Вася какой-то никакой, но когда разденется – вот это мужчина! А Виктор Николаевич – наоборот: такой симпатичный и представительный мужчина, а как разденется - не на что посмотреть». Действительно, Витя, в отличие от мускулистого Васи, сложен был, мягко говоря, не атлетически. И, тем не менее, был замечательным ходоком и смельчаком. Вспоминаю начало очередного полевого сезона (где-то на Западном Памире). Река бьёт в крутой обрыв слабо сцементированной четвертички. По ней и нужно пройти этот участок, потому что выше – совсем отвесные скалы. Витя идет спокойно и аккуратно, находя для ног едва заметные уступчики. Иногда остановится, тюкнет раз-другой молотком, ставит ногу на самодельный «уступ» и дальше. Я – следом. Как всегда, в начале каждого сезона боюсь высоты (правда, и привыкал быстро). А тут ещё вода ревет, и никакой страховки. Мандраж, хотя полочки вырубаю не меньше, чем на полступни.
Витина покладистость иногда доводила до белого каления. «Витя, может быть, лучше сделать вот так или вот так, как ты считаешь?». Молча пожимает плечами. «Ну, сам-то как думаешь?» - «Ты начальник, вот и думай». К сожалению, была у Вити типичная, как принято считать, «русская слабость», которая, похоже, и погубила его. Тут же всплывает в памяти другой наш памирец, Ю.И. Парфёнов. С Витей они были друзьями со школьной скамьи (сидели за одной партой). Кстати, у обоих было по одной редкой причуде из кулинарной области: Витя терпеть не мог никакой рыбы и даже чёрной икры («рыбой воняет»), а Юра – куриного и, по-моему, любого другого птичьего мяса. Вспоминаю их типичный обеденный перерыв. Оба друга идут на рынок и вместе с обедом «принимают на грудь». После этого Юрий Иванович садится на рабочее место, закладывает под язык порцию табака-насвоя, закуривает сигарету и продолжает писать свой отчёт или проект. А Виктору Николаевичу хочется пообщаться, рассказать анекдот, может быть даже спеть, а потом и подремать… И всё же ярче всего вспоминается молодой, конечно же трезвый, доброжелательный и т.д., замечательный человек и коллега-геолог.
Напоследок хочу рассказать о совместных маршрутах с выдающимся геологом-памирцем Виктором Ивановичем Дроновым. Кажется, познакомился я с ним на новоселье Л.С. Зильберфарба. Да, именно так, потому что «тёпленького» к концу праздника Льва Самойловича кто-то вовлек в беседу, а другие, в это время, поменяли ему две двери: кухонную застеклённую дверь навесили в туалет. Собрались корифеи–памирцы. Не помню, кто и почему пригласил в эту почтенную компанию и меня, начинающего геолога. Расхрабрившись, я позволил себе высказаться о проблемах геологии Памира. Виктор Иванович снисходительно поставил меня на место: «Миша, ты сначала поработай лет 10, а потом уже…». Но сотрудничать с ним начал гораздо раньше - во время поисков ртути (67-73-ий г.г.). Тогда на Юго-Восточном Памире я выделил Аличур-Гурумдинскую ртутнорудную кулису. Не меньше, а то и больше внимания уделял этой площади В.И. Дронов.
В свое время В.И. рассматривал её, прежде всего, как тектоническую границу двух фациальных типов карбонатных отложений юры (истыкская и гурумдинская подзоны). Вдоль пограничного разлома встречались, правда, и фации переходного типа. Уже в те годы (конец 60-ых) В. И. легко откликнулся на мою просьбу о помощи, и мы с ним сделали первые совместные маршруты. Попутно я несколько раз находил вкрапленный галенит, а В.И. удивлялся: «Как ты замечаешь эту мелочь?» Я, в свою очередь, поражался его умению находить окаменелости. Тогда же начались и первые споры. В.И. показал остатки тектонического покрова (шарьяжа). Это была гора, сложенная слоистыми серыми известняками («гурумда»), с красивой розовато-белой «шапкой» верхнеюрского рифа («истык»). Я предположил, что «истык» находится на месте своего образования (и только слегка подорван в подошве), т.к. фациальная граница не была резкой и могла смещаться во времени по латерали. Позже, когда я поднялся на эту вершину, мое предположение только укрепилось, но авторитет В.И. пересилил, и я не решился отразить свой вариант на карте.
Более или менее сориентировавшись в верхнепалеозойско-юрских разрезах, продолжил, уже более уверенно, составлять геологическую карту (кажется, 1:50 000-ную). Среди юрских известняков сохранились клинья обломочных красноцветов, из которых выкатились к основанию склона два позднемеловых аммонита. Когда В.И. Дронов, считавший красноцветы палеогеновыми (или неогеновыми?), узнал об этой находке, он решил подтвердить ее дополнительными сборами. Но нам (собралось несколько человек) не удалось найти никакой фауны.
Потом я попытался расшифровать историю формирования разнообразных приразломных складок и многочисленных разрывных нарушений, составляющих зону главного разлома, разбирался в составе даек и т.д. Чем дальше, тем больше (не без влияния В.И.) увлекала «чистая геология» и отступала на задний план прикладная задача выявления рудоконтролирующих факторов.
С В.И. Дроновым связь не терялась и во время моей работы в Госцентре «Природа». Однажды пошли с ним по течению Западного Пшарта. Шли весь день. В.И. пытался опознать устье нужного ему правого притока, но безуспешно. Я предложил вернуться, но В.И. шел до сумерек. Когда ему стало понятно, что мы влипли, оставалось два варианта: или в темноте, без тропы возвращаться к лагерю (км 20-25), или устраиваться на холодную ночевку и идти домой поутру. Решили не ночевать, притащились в лагерь ближе к утру. Но В.И. не отказался от мысли развязать этот, почему-то очень важный для него геологический узелок.
В следующий раз забрались в Западный Пшарт уже осенью, на вертолете, в компании с Б.Р. Пашковым и др. Кажется, мы с Б. Уруновым пытались найти ртутьсодержащие баритовые жилы, которые до нас обнаружил В.А. Соколов. Как решилась не очень интересовавшая меня геологическая проблема, не помню. Остались в памяти только несколько дней ожидания вертолета. Встаём по утрам, упаковываемся, смотрим на ясное небо – вертолёта нет. Потом кончилась еда и испортилась погода. Выглядываем утром из палатки – тучи, снежок с ветерком. Снова – в спальники. Вдруг, слышим и не верим своим ушам – летит? Да!
В период работ металлогенической партии, пожалуй, общались с В.И. Дроновым наиболее часто. В первую очередь, конечно, на всё той же Яшилькуль-Кызылрабатской площади. Но теперь уже не в её средней части, а на флангах - на участках распространения вулканитов. Я стремился разобраться во всех хитросплетениях фаз и фаций вулканизма, их составе, определить центры извержений, увязать все эти процессы с рудообразованием. В.И., как мне казалось, мало учитывал локальный характер распространения различных фаций и излишне увлекался региональной стратификацией. Кроме того, начало вулканизма он относил к палеогену, а я, вслед за А.М. Месхи, - к мелу. В общем, поспорить было о чём.
На очередном обнажении показываю ему: «Вот она, типичная жерловая фация». – «Может быть, но ты туда не смотри, а смотри сюда (?!)». Максимум, которого я мог от него добиться, звучал примерно так: «Да, здесь есть над чем поразмышлять». Или: «Да, будем думать». Позже, в Душанбе, встречаю Владимира Ивановича Буданова. Он спрашивает, слышал ли я о новых фактах, обнаруженных Дроновым, и пересказывает его изначальные выводы… Я робко протестую: «Владимир Иванович, но это не совсем так!» А Буданов перебивает: «Миша, но это же Дронов!» (Мол, с кем ты посмел спорить!) Авторитет Виктора Ивановича, безусловно заслуженный, был почти непререкаем даже для будущего академика Буданова. А куда уж мне, специалисту «по какой-то там руде»!
Хотя бы несколько слов о В.И. Буданове. Всю историю геологического изучения Памира можно представить, как длинный мощный многовершинный хребет. Оба В.И. – это два соседних гигантских пика в самом его конце. Моё отношение к ним резко отличалось. Почитаемого мной Дронова я воспринимал как старшего коллегу. Буданова - почти как небожителя. А если серьёзно – слишком различны и разновелики были наши геологические интересы. Так уж получилось, что и позже, когда появилась основа для сближения, оно, к сожалению, не состоялось.
В.И. Буданов давно уже живёт в Новосибирске. Публикует научные работы (их порядка двухсот), а также стихи, путевые заметки о Египте, воспоминания о работе на Памире («Восхождение к подножью Солнца»). Из интервью с ним (в интернете) стало ясно, что он всерьёз погрузился в православие: в 74 года крестился, с помощью друзей-единоверцев построил в деревне часовню, пишет иконы (см. часть III, дополнение 10).
Возвращаюсь к Дронову. Вспомнился рассказ о нём профессора из МГРИ Э.Я. Левена. Он некоторое время жил у Виктора Ивановича в Душанбе и наблюдал, как Дронов писал и редактировал капитальную книгу о геологии и полезных ископаемых Афганистана – итог многолетних работ, в основном, таджикских геологов: «Ложусь спать – он сидит, пишет. Просыпаюсь среди ночи – пишет. Утром и днём – пишет. Абсолютное здоровье!»
В последний раз (где-то в 90-ом или 91-ом) В.И. Дронов предложил мне и З.С. Худобердыеву посмотреть «интереснейший контакт» в низовье Бартанга. Сам он бывал там много раз, но с удовольствием показывал это место каждому желающему. Вероятно, видел в нём что-то особенно выдающееся и необыкновенно эффектное и рад был поделиться своими эмоциями. Причём контакт можно было наблюдать в самом верховье одного из крутых правых притоков Бартанга (подъём по вертикали около полутора км). А Виктору Ивановичу, наверное, было уже около 60-ти. Я в том районе раньше не был, поэтому надеялся осмотреться и (вдруг, повезёт) найти что-нибудь рудное. Какое там! В.И. «пёр» вверх, как автомобиль-внедорожник – неспешно, равномерным шагом и без остановок. Мы с Зафаром вымотались. Не зря В.И. смолоду слыл легендарным ходоком. Таким и остался. На спуске, правда, он или не хотел, или уже не мог бежать, шутил(?) насчет слабости в коленках. Мы с Зафаром не выдержали такого медленного и утомительного хода и скатились вприпрыжку. А Дронов, может быть, просто любил ходить только в одну сторону – к цели.
Таким мне запомнился выдающийся, целеустремленный геолог и человек – Виктор Иванович Дронов. О его загадочной смерти на Памире рассказали В.И. Буданов («Восхождение к подножью Солнца») и В.В. Куртлацков в книге «Памир – пристанище избранных». Эти высокие слова, в первую очередь, относятся к В.И. Дронову. Его и похоронили на Памире. Светлая ему память.

Стенгазетчики

Речь идёт об экспедиционной стенной газете «Памирец». В советское время стенгазеты были обязательным «органом партийной, комсомольской и профсоюзной организаций», поэтому к ним часто относились как к пустой формальности. Но только не в Памирской ГРЭ! В 1960-70-ые годы «Памирец» был очень злободневным и зубастым. Особенно доставалось начальству. Были и вполне дружеские шаржи, юморески, и многое другое.
Перед каждым праздником редколлегии выделяли отдельную комнату. Главные участники, кроме А.М. Месхи и В.И. Буданова, - Клавдия Тихоновна Буданова, Кандид Фёдорович Стажило-Алексеев, Игорь Михайлович Державец. Первая, позже, защитила докторскую, преподавала в одном из курских вузов, писала стихи. Стажило снял замечательный фильм о работе геологов на Памире. Возглавлял молдавскую геологию, живёт в Кишинёве. Державец, помню, увлекался историей буддизма в Средней Азии, затем – «Словом о полку Игореве (доказывал авторство Ярославны).
В редколлегию привлекли и меня, ещё молодого специалиста, в основном, на «подхват». На первом же заседании мы писали заявление в партком и профком, чтобы нам выделили средства на ватман, краски, кисточки, карандаши и многое другое. Деньги, и немалые, нам безропотно выделяли. Тратили мы их не столько на кисти и краски, сколько на сухое вино. Вся экспедиция уже знала, что начинается очередной выпуск «Памирца» и что это будет событие. От любопытных не было отбоя. Но в редакционную комнату мы впускали только тех, кто приносил какие-то материалы – стихи, рассказы, предлагал темы для карикатур и шаржей.
Стажило-Алексеев и Месхи рисовали, Будановы и Державец придумывали стихотворные комментарии к рисункам. Отбирался материал для литературного раздела. Помню, например, что в нескольких номерах печатали приключенческий роман Людмилы Владимировны Идрисовой «Красные волки». (В молодости Л.В. была ортодоксальной активной коммунисткой. После её с Я.А. Гуревичем переезда в село Волошино Воронежской области она, как мне говорили, пыталась найти смысл жизни в христианстве, потом превратилась в образцово-показательную огородницу и замечательную, успешную лекарку-травницу).
Кто-нибудь из начальства писал передовицу – о политическом значении очередного праздника, успехах экспедиции и т.д. Самый опытный и искусный в экспедиции чертежник-картограф Коля Шевченко писал-рисовал красочные заголовки. В более поздние годы его сменил В.С. До. Шаржи у Месхи с Кандидом получались замечательные. Все лица были легко узнаваемы, подписи – не в бровь, а в глаз. Некоторые рисунки поручали мне, но у меня не было никакой способности к шаржированию и к изображению в динамике. Долго мучился, добиваясь сходства. Месхи доброжелательно похваливал, просил разрешения подправить и несколькими штрихами превращал беспомощный рисунок в забавный шарж.
Вокруг вывешенной стенгазеты расходились волны не только одобрения и восторга, но и обид, и возмущений. Как-то Г.Г. Мельник, неизменный герой моих воспоминаний, тайком подобрался к газете и заклеил свой шарж благопристойной поздравительной открыткой. В ответ на письменные жалобы обиженных затевались разборки в парткоме. Иногда нас укорял начальник экспедиции Э.З. Таиров: «Ребята, вы же хулиганы, нужно как-то помягче». «Парт-комс-профкомовскую» тройку учредителей вызывали «на ковёр» их руководители из Управления геологии. Эрик Заирович в УГ становился на нашу сторону: «Редколлегия - не мой «орган», они мне не подчиняются. Мне и самому от них достаётся». Типичное предписание, которое получала редколлегия, - больше рассказывать о лучших людях, то есть, коммунистах и комсомольцах, а также о рабочем классе. И, вообще, - меньше критики, больше положительного.
На республиканских конкурсах стенгазет в 1960-70-ые годы «Памирец» чаще всего занимал второе место. Не первое только потому, что был «идеологически и политически недостаточно выдержан».
С конца 70-ых основной коллектив начал таять. Первым ушел из экспедиции Стажило-Алексеев, позже – и другие. В конце 70-ых – начале 80-ых, когда мы с Месхи уже работали в «Природе», «Памирец» иногда показывал свои старые, но ещё острые зубы. Однажды, как вспоминает Нина Оськина, в газете появился шарж Виктора Саниновича До (при Месхи он занимался только заголовками). Витя изобразил чем-то «отличившегося» Ш.Ш. Деникаева со спущенными штанами. Кто-то (скорее всего, Надя Филатова) дополнил шарж критическим стихотворением. Экспедиция загудела. Ш.Ш. страшно обиделся и пожаловался в партком. Тот вынес решение: «…Штаны на товарища Деникаева надеть».

Минералоги

На эти страницы я допущу не только профессионалов нашей экспедиции, но и геологов более широкого профиля, и даже минералогов, никогда не бывавших на Памире. Начну со специалистов минералогического кабинета ПГРЭ. Все годы, пока я работал в экспедиции, им руководила Тамара Андреевна Аверьянова. Бессменные сотрудницы - минералог Надежда Андреевна Кузнецова (Петрова) и лаборант Роза Абдулина. Трудно даже представить, какое огромное количество проб обработано и просмотрено ими. Значительная часть работы выполнялась не в Душанбе, а на Поршнёвской базе под Хорогом, поближе к полевым партиям. Какое-то время в Поршнёве работала и А.С. Ломтева. Сначала она была сотрудницей нашей лаборатории (кабинета), потом перешла в институт геологии. Роза занималась самым вредным делом - обработкой проб в тяжёлых бромсодержащих жидкостях. Свободное время она посвящала украшению территории базы цветами. До сих пор помню, какие замечательные клумбы с разноцветьем моих любимых астр встречали нас в Поршнёве после Восточного Памира. Оказывается, они не только украшали базу, но и до сегодняшнего дня, при воспоминании о них, скрашивают оставшуюся жизнь.
Тамару и Надю я часто и суетливо отрывал от основной работы, просил срочно сделать то одно, то другое. В ответ – ни одного отказа, никакого раздражения, искренняя заинтересованность и готовность помочь. Даже в те годы, когда я работал не в ПГРЭ, а в Госцентре «Природа»…
Помимо обычного минералогического анализа, им поручали и сложные специальные задания, например, кристалломорфологический анализ цирконов в гранитоидах Памира. Или определение габитуса и других особенностей кристалликов касситерита на месторождении Заречном. В результате Т.А. Аверьянова выяснила, что этот объект слабо эродирован, и основные запасы руды должны находиться на более глубоких горизонтах.
В «моих» партиях были свои минералоги – Рая Концевая, Валя Луткова, Нина Пежемская и другие. Рая была полноправной участницей наших первых находок «коренной» памирской киновари. Валя и Нина – скромные, негромкоголосые и уже поэтому - очень симпатичные женщины. Предельно добросовестная труженица Валя была еще и высококлассной машинисткой, которая практически не допускала опечаток. По-моему, у неё было хорошее геологическое образование: она при печатании замечала смысловые ошибки и мягко предлагала абсолютно верные поправки. С воспоминанием о Вале связан забавный эпизод. Несколько лет я был соседом семьи Лутковых в четырехквартирном доме-бараке. Валера (геолог-магматист, петрохимик, будущий доктор наук) отправился зимой в какую-то поездку. Валя, без него, получила бандероль. Разворачивает бумагу – внутри непонятные голые веточки («веник»). Никакой записки. Повертела его Валя и выбросила в сугроб. К приезду Валеры пришло письмо. Валерин приятель-сибиряк предлагает поставить присланные им прутья в воду и дождаться сюрприза. В. и В. нашли в сугробе «веник», поставили его в воду. К Новому году… багульник пышно распустил ярко-розовые цветочки. 6-го января мои добрые соседи принесли мне одну веточку и поздравили с днем рождения(!)
Моё увлечение минералогией началось с первого курса Днепропетровского горного института и длилось всю жизнь. На крымской практике в Карадаге забирались с Валерой Котляровым на скалы вулканитов и выбивали из них розовый сердолик, бледно-сиреневый аметист, цеолиты. В Приазовье ухитрились найти в песке репетекский гипс. Первую «Минералогию» («тонкого Бетехтина») купил тоже на первом курсе, в 1961 году. С годами собралась целая библиотечка книг по минералогии. Долго не удавалось достать «толстого Бетехтина». Наконец, выменял его (плюс словарь русского языка Ожегова) у нашего стратиграфа Б.К. Кушлина за редкий четырехтомный словарь Ушакова.
Первый кристалл, положивший начало минералогической коллекции, мне подарили на кафедре минералогии также на первом курсе. Это был непрозрачный коричнево-красный ромбододекаэдр граната-альмандина размером около 2,5-3 см. Постоянно носил его в кармане и время от времени ощупывал пальцами грани. Не раз убеждался, что это действует успокаивающе. Вероятно, с той же целью на Востоке перебирают чётки.
В первые дни учёбы побывал в институтском геологическом музее и потом, на переменках или после занятий, часто ходил туда. Помню замечательные кубы пирита с Березовского месторождения (Урал). Вначале, ещё ничего не зная о кристаллографии, думал, что они выпилены человеком. Познакомился с директором музея, которого мы называли Музей Музеичем. Ездили с ним за пегматитовыми минералами на Волынь. Геологи показали нам свой музей с замечательными кристаллами двухцветного (голубого и «винно-жёлтого») пейзажного топаза весом до 32 кг, крупные кристаллы прозрачного «бутылочно-зелёного» берилла и многое другое. Перед входом в музей лежал огромный кристаллище чёрного кварца-мориона длиной не меньше метра и толщиной более полуметра. Затем нам разрешили поискать минералы в отвалах горных выработок, и я нашёл три образца прозрачного цветного топаза. Напоследок геологи подарили для нашего музея с десяток очень неплохих образцов.
Ещё одну поездку за минералами мы организовали на зимних каникулах, тоже, если не ошибаюсь, с Музей Музеичем. Это был Кольский полуостров, г. Апатиты и, соответственно, знаменитые апатитовые месторождения. В горных выработках любовались великолепными ассоциациями минералов: ярко-розовыми гнёздами и вкрапленниками «саамской крови» (эвдиалита) и лучистыми агрегатами золотисто-коричневого астрофиллита на зеленоватом нефелин-апатитовом фоне. Привезли для музея роскошные образцы этих и других минералов. Ездили как-то и в Донбасс, но не на угольные шахты, а в Нагольный кряж, где выискивали кристаллики горного хрусталя. Встречались «двухголовики» (кристаллы свободного роста), причудливые сростки, а также кристаллы с включениями рудных минералов (буланжерита, пирита и др.) Неизменными спутниками во многих поездках были Валера Котляров и Толик Антонюк.
Музей Музеича я видел последний раз лет через 25-30, где-то в 90-ые г.г. Он всё еще заведовал институтским музеем, который выглядел каким-то полузаброшенным. После Чернобыля М.М. страдал радиофобией: обходил стороной облицовку из красных гранитов, выбросил из витрины радиоактивные акульи зубы с Мангышлака. Куда-то исчезли мои экспонаты: шестигранная пластина флогопита около 60-70 см, толщиной 3-4 см, которую я с трудом, сколотив специальный ящик, отправил в музей из Якутии (Алданский щит, месторождение Оюмрак); бледно-розовый столбчатый кристалл калишпата с Памира высотой 40 см, с реликтами растворённого аквамарина на одной из граней. Об этом образце хочется рассказать подробнее.
1964 год, практика на Памире. Бартанг, Девлехский гранитный интрузив. Одной из маршрутных пар были геолог Вася Матвиенко, выпускник Львовского университета и практикант какого-то украинского техникума Толик Тримайло. Эти разновозрастные земляки были «не разлей-вода». После каждого маршрута Толик вываливал из рюкзака десятка 2-3 образцов. В камеральный день они пытались вспомнить, что и где отобрано, и яростно спорили на эту тему. «Собакит» отбрасывали подальше, а опознанному образцу присваивали номер и т.д.
Однажды они рассказали, что видели в гранитах, на недоступной вертикальной стене пещеру, в 8-10 метрах от скального подножья. Наутро мы с Валерой Котляровым взяли веревку, скальные крючья и прочее и отправились к этому месту. Снаряжение не понадобилось, т.к. на стенке было множество прекрасных зацепок. Заглянули в «пещеру» и ахнули от восторга. Пегматитовый «занорыш» топорщился кристаллами полевого шпата и чёрного кварца (мориона). За всю мою жизнь это было одно из сильнейших минералогических впечатлений. Просидели с Валерой в занорыше весь день. На гранях калишпата остались пустоты от растворившихся шестигранных столбиков аквамарина. В морионе аквамарин законсервировался и сохранился. Лучший кристалл калишпата я и привез в музей (в рюкзаке, затем на ишаке, снова на себе, в самолетах и т.д.)
Первый, кто «увидел» в институте памирские образцы, - профессор Леонид Осипович Станкевич. К тому времени он уже совсем ослеп от катаракты. На операцию в Японию поехать не смог или не решился. Начал объяснять ему, что именно я привёз, но он остановил меня и почти всё определил на ощупь: «Это бавенский двойник ортоклаза, на грани – остатки гексагональной или дитригональной призмы… чего? Подождите, я сам. Турмалин?… Нет, скорее, берилл». Я, и до того почитавший профессора, был сражён наповал. Это был гений в минералогии, хотя профессиональным минералогам он был известен как узкий специалист по Керченскому месторождению железных руд. К тому же, и эта малая известность была, к сожалению, скандальной: у Л.О. было своё мнение о генезисе руд, которое противоречило взглядам академика Бетехтина. И Бетехтин до самой своей смерти не пропускал Л.О. в большую науку, «тормозил» защиту его докторской диссертации. Не устаю удивляться мелочности крупных ученых – а в науке таких примеров - тьма.
Еще один выдающийся диагност-минералог, с которым мне посчастливилось общаться, - Лев Николаевич Россовский. Познакомился с ним в 1964 году на Бартанге, где он занимался редкометальными пегматитами. Л.Н. соблазнил меня и Валеру Котлярова посмотреть знаменитое месторождение благородной шпинели Кухилал. Наша практика уже закончилась, нужно было спешить в Днепропетровск, но мы поехали на Кухилал. Россовский каждый обломок под ногами называл уникальным из-за необыкновенно высокой магнезиальности пород этого района. Мы с Валерой, помнится, соображали насчет этой уникальности мало и были больше настроены найти кристалл драгоценного лала. Но нашли совсем другое. Находка привела в восторг не только нас с Валерой, но и самого Л.Н. Россовского.
Это был идеальный, совершенный кристалл турмалина–дравита. Прозрачный столбик длиной около 4 см, толщиной, примерно, 4 мм. Одна его половина – светло-медового оттенка, вторая – мягко-коричневая. Но главная прелесть состояла в том, что это был кристалл свободного роста – двухголовик. Кто не чужд кристаллографии, поймет наш экстаз: головки турмалина не одинаковы. На одной из них мы увидели матовый равносторонний треугольник моноэдра (единственной грани), которого нет на второй вершинке. Происходило всё это очень быстро. Все трое увидели кристалл почти одновременно. Валера схватил его и… сунул в рот. Высокопорядочный гид даже не заикнулся о своем праве на эту находку. Через какое-то время Валера, признавший моё притязание на первенство в минералогии, подарил мне этот кристаллик к очередному дню рождения.
Кажется, в тот день впервые увидел Якова Абрамовича Гуревича. В дальнейшем я с ним общался мало, но совсем умолчать об этом удивительном человеке просто не вправе. Более 30 лет своей жизни (61-93-й г.г.) он почти полностью посвятил Кухилалу. В 85-ом году Я.А. извлёк из забоя штольни гигантский кристалл благородной шпинели весом, как он сам пишет, 5,77 кг. (На снимке можно разглядеть плохо пропечатанную масштабную линейку). Это был звёздный день Я.А. Гуревича, о котором мечтает каждый минералог и который случается у очень и очень немногих. В 89-ом году Я.А. официально был признан первооткрывателем Кухилала и премирован «аж»… двумя должностными окладами. Дальнейшая судьба уникального камня покрыта, скорее всего, криминальным мраком (как и судьба другого гиганта - рубина, найденного А.М.Скригителем)…
С 93-го года Я.А. живет в селе Волошино Воронежской области вместе с Л.В. Идрисовой. Скромный и бескорыстный Я.А. болеет, с трудом ходит, перенёс операцию, живёт на, мягко говоря, небольшую российскую пенсию. В нормальной стране и при другом характере он мог бы стать известным и состоятельным человеком. Но не в Союзе и, тем более, не в сегодняшней нашей России. Стыдоба!
Вернусь к рассказу о Л.Н. Россовском. Минералогию, он знал и любил, как немногие. Помню его восторженные рассказы: о Монголии, где он наблюдал омытые дождем карьерные уступы со сверкающим под солнцем разноцветным флюоритом. В Афганистане Л.Н. открыл пегматитовые жилы с уникальными кристаллами самоцветного розово-сиреневого сподумена (кунцита), которые стали украшением музейных и частных коллекций по всему миру. Побывал в Африке, на разработках пегматитов с рудоразборным танталитом. Рвался в Китай, где надеялся найти продолжение крупнейшего в Центральной Азии пояса редкометальных пегматитов. В начале 90-ых следы его затерялись. Где и как?
Л.Н. рассказал, как началось его увлечение минералогией. Оказывается, во время практики на Памире он обнаружил и проследил какую-то сланцевую толщу с мелковкрапленным «молибденитом». Привёз в Ленинград (ЛГИ) образцы. Преподаватели отнеслись к его находке с интересом, подтвердили, что мелкая вкрапленность характерна для крупных молибденовых месторождений. Лёва ходил по институту героем. Младшекурсницы строили ему глазки, профессора узнавали и раскланивались. Потом наступил, как он сам говорил, период позора: молибденит оказался графитом. Россовского так потрясла эта промашка, что он стал выдающимся диагностом минералов.
О минералогии и минералогах можно говорить бесконечно. Вот ещё одно воспоминание о турмалине–дравите. Начальник одной из партий Л.С. Зильберфарб показал мне на Юго-Западном Памире, в канаве, странный минерал коричневого цвета (гранат?) Более или менее изометрические кристаллы, но слегка уплощённые. Многогранники, в которых не нахожу характерных граней граната. Что же это такое? И, вдруг, вижу правильный треугольник. Это же моноэдр турмалина! Толстотаблитчатые кристаллы дравита! Насобирал их десятка три. Принёс на минералогическую кафедру Таджикского университета. Тогдашний доцент, потом профессор А.Р. Файзиев тут же назвал их гранатом, но, всмотревшись, задумался. Разобрались. Кристаллы остались на кафедре. Он отдарился великолепными кристаллами гипса. Через 2-3 года услышал, как студенты-практиканты ТГУ вспоминают недобрым словом своего преподавателя Файзиева, который ставил им двойки за какой-то гранат, который на самом деле не гранат, а турмалин.
С началом поисковых работ на ртуть я думал, что минералогическая благодать закончилась. Но оказалось, что это не совсем так. Обнаружились разнообразные кристаллики киновари, правда, очень мелкие, видимые только под бинокуляром. Очень интересными и различными по составу оказались блёклые руды, в том числе ртутьсодержащие, а также карбонаты, сопровождающие ртутную минерализацию. На одном из проявлений была установлена и изучена редкая цинк- и кадмийсодержащая разновидность метациннабарита (кубической модификации сульфида ртути). Написал несколько статей по минералогии ртути и даже был принят во Всесоюзное минералогическое общество.
Напоследок расскажу о своем знакомстве с выдающимся памирцем-самоцветчиком Анатолием Михайловичем Скригитилем. О нём уже немало написано в книге В.В. Куртлацкова и др. «Памир – пристанище избранных». Я хочу вспомнить здесь только о нашем общем увлечении минералогией. Первое знакомство состоялось, когда Толик работал в каком-то проектном институте и занимался нелюбимой им инженерной геологией. Мечтал он о Памире, но из-за отмороженных и ампутированных пальцев ног его не взяли ни в нашу ПГРЭ, ни в 114-ую экспедицию. Другой бы сдался, но не Скригитиль. Он продолжил начатые на Камчатке занятия альпинизмом, стал кандидатом в мастера спорта и победителем всесоюзных чемпионатов. После этого сомнения начальства в его физических возможностях отпали, и он стал сотрудником «Памиркварцсамоцветов». Ещё при первой встрече Толик показал свою скромную коллекцию минералов. Видя его увлечённость, я поделился с ним многими образцами из своей более представительной коллекции. Потом Толик щедро отдарился прекрасными образцами, прежде всего, кристаллами из найденных им пегматитов. Замечательные цветные турмалины, топазы, бериллы и др.
Событий и радостей, связанных с минералогией, было множество. Я упомянул только о некоторых. Совсем уже напоследок напишу об одной необычной встрече. Как-то позвонил незнакомый мне любитель минералов, попросил показать ему коллекцию. Познакомились. Он москвич, не геолог, а, как он сказал, «троллейбусник». В Душанбе приехал на совещание по своим троллейбусным делам. Ладно, думаю, придётся объяснять этому дилетанту азы. Так и начал, но он меня скромно перебил и сообщил, что азы минералогии знает, что у него есть коллекция, что он регулярно ездит за минералами. Показываю ему ахтарандит из Якутии. Объясняю, что это псевдоморфоза по неизвестному минералу (какой-то минерал разложился, заместился мелкозернистыми полевым шпатом и серицитом, но первичная форма кристалла сохранилась). Он уточнил, что вычитал в таком-то журнале о находке реликтов первичного минерала – гельвина. Вот это «дилетант»! Дальше – больше. Уже я расспрашиваю его о моих собственных образцах, уточняю их происхождение и т.д. У него на всё есть ответы: «Этот образец из такого-то месторождения. Я там был». В конце концов выяснилось, что у него огромная коллекция, которая уже не помещается в квартире, что он – известный собиратель и т.д. А при расставании подарил мне одну из своих книжек по минералогии. Это был действительно известный крупный коллекционер Б.Р. Кантор.
В 90-ые закончилось, как у Экклезиаста, «… время собирать камни…» и началось «время разбрасывать их». Чтобы переехать в Россию и выжить в ней, пришлось задёшево продать не только квартиру, дачу и др., но и коллекцию. Осталось только сказать, что, по мнению коммерсантов-оценщиков, я всю жизнь портил образцы и обесценивал их. Дело в том, что я всегда стремился высвободить как можно больше граней кристаллов, то есть у меня была компактная коллекция преимущественно одиночных кристаллов, без минералов-спутников. Более того, дорогие ювелирные, но плохо оформленные кристаллы я охотно менял на непрозрачные, но кристаллографически более совершенные образцы. В 90-ые годы «многогранные» представления о ценностях превратились в булыжное коммерческое понятие (см. часть III, дополнение11).

Секретчики

Многие из нас были связаны с секретными материалами. Впервые я столкнулся с секретностью на военной кафедре института. Рассказали нам о некоторых, не подлежащих разглашению, характеристиках новейшего, по тем временам, советского танка. Гордились, что нам доверили государственную тайну. А позже кто-то из преподавателей проболтался, что эти данные уже известны американской разведке и взяты из их публичной печати. Оправдывался тем, что мы должны на этом «секретном» примере научиться правилам обращения с настоящими закрытыми сведениями.
Секретчиками я называю здесь всех, кто имел отношение к секретным документам. Главной секретчицей экспедиции была начальник «первого» (или спец-) отдела Таисия Захаровна Трегубова. Несмотря на свою «строгую» должность, Т.З. была человеком доброжелательным и добродушным. Она могла посмотреть сквозь пальцы на мелкие нарушения, иногда уступала просьбам о каких-то послаблениях. Признавала, что некоторые режимные требования находятся за пределами разумного. Ей тяжело приходилось в последние годы моей работы в экспедиции. Под её опекой находились две старушки – мать и свекровь. Одна из них уже плохо понимала, что делает и где находится, но была очень подвижной. Вторая, напротив, была в ясном рассудке, но не вставала с постели. Муж ей в этих заботах помогал мало, и все тяготы доставались Т.З. Но и в этой ситуации она оставалась бодрой и жизнерадостной.
Секретчики - это те геологи, на которых взваливали ответственность за все секретные материалы партии или отряда, и, в расширенном понимании, все остальные, кто имел к ним доступ и работал с ними. Но ответственность за каждый секретный лист несли и вышестоящие руководители, вплоть до начальника экспедиции (по-моему, ещё и выше). Поэтому утрату секретного документа все считали несчастьем, которое страшнее любого стихийного бедствия. И – надо же – такое случилось на моих глазах ещё до начала первого полевого сезона.
1966 год. После окончания института мы с Валерой Котляровым приняты на работу в Центральнопамирскую партию. Собираемся в поле. Секретные материалы едва помещаются в огромный фанерный ящик или чемодан. Ответственным за них официально назначают Валеру. Грузимся в самолет ЛИ-2, летим до Оша. Выгружаемся в Ошском аэропорту и долго ждем автобус до экспедиционной базы (арендованный частный дом для отдыха и ночлега сотрудников). На следующий день экспедиционная машина повезет нас в Мургаб. Наконец, появляется автобус, снова грузимся-разгружаемся. Заносим в дом вещи, хозяин показывает, где можно переночевать. Раскладываем матрацы-спальники. Всё, теперь можно поужинать и отдыхать. Хозяин предлагает изжарить яичницу, показывает огромную сковороду – яиц на 40-50. А вот уже и она, с шипящим салом и зелёным луком. Стола нет, кто-то предлагает заменить его секретным ящиком. Приспосабливаем под него табуретки, а сам ящик найти не можем. Полная растерянность. В аэропорту он был точно, кажется, был и в автобусе. Ловим с Валерой какую-то машину, едем в аэропорт. Прошло уже часа два. По дороге вспоминаем, что ящик стоял вплотную к заборчику. Рядом с нами пристроилась на мешках и узлах многодетная киргизская семья. Двое или трое детишек сидели на ящике, вот мы его в спешке и не заметили. Приезжаем и, как гора с плеч, - знакомая семья сидит на том же месте, и те же дети сидят на нашем ящике. На базе, пока мы не появились, было мрачно. Если ящик не найдется, полевые работы будут отменены, начнётся кагэбэшное расследование и… Не хочется даже думать об этом, а как не думать? Яичница давно остыла, даже водка была не тронута. Зато потом и задубевшая яичница показалась деликатесом! Если бы всегда был такой счастливый конец!
В этом же сезоне наш поисковый отряд часть времени работал на пограничном с Китаем Сарыкольском хребте. Однажды мы с начальником отряда Славой Тарасовым поднимались на водораздел параллельными маршрутами и хорошо видели друг друга (между нами метров 500-700). Я уселся на самой границе, Слава остановился чуть ниже водораздела. Вдруг вижу, как он вскочил и побежал на гребень (и это на высоте больше 5 км!). Перед ним мелькает что-то светлое. Это могла быть только секретная карта-синька, с которыми мы ходили в маршруты. Её ветром уносит в Китай, и Слава, вслед за ней, скрывается на китайской стороне. Тороплюсь к нему, но вот он снова появляется на гребне и размахивает картой. Догнал. Неожиданные вихри при безветренной погоде на Памире возникают нередко. Однажды такой «вертун» вдруг закрутился рядом со мной и поднял в воздух не только песок, но и щебень, смял и порвал синьку, которую я еле удержал в руках.
У начальника Найзаташской партии Г.Г. Мельника тоже была неприятность, связанная с такой же синькой. Однажды он решил, что мы отстаём с отбором шлиховых проб и что нужно исправить ситуацию. Усадил в кузов нескольких рабочих, в кабине, естественно, устроился сам. Выехали на ещё не опробованную площадь (урочище Кокбелес-Джанги-Даван-Сай). Григорьич останавливается на базовых точках, показывает рабочим, где отбирать пробы. Пока они занимаются этим делом и тащат пробы к машине, Г.Г. отмечает места отбора на синьке и делает записи в пикетажке. Переезжают на следующее опорное место, всё повторяется. На одной из точек Григорьич вдруг обнаруживает, что синька исчезла. Вероятно, выпала из кабины, и её унесло ветром. Начали искать, исходили и объездили чуть ли не всю долину. Подъехали к чабану, который перегонял стадо кутасов. Тот ничего подозрительного не видел. И всё же синька нашлась. Её тщательно разжевывал один из кутасов. Вытащили из его пасти мокрый комок, который он собирался проглотить.
Однажды в той же Найзаташской партии ветром сдуло камеральную палатку и разнесло по долине больше сотни наших карт. В этот момент мы все сидели на кухне и обедали. Услышав хлопок, треск рвущейся ткани и прочие тревожные звуки, выскочили из кухни и увидели разлетающиеся по ветру листы. Бегали за ними до темноты. Одну карту нашли километрах в 8-10-и от лагеря. Как ни странно, собрали все листы до единого.
Если на Восточном Памире главной опасностью был ветер, то на Западном – вода. Карты не раз подмокали и намокали при переправах, а на шатких висячих мостиках мы рисковали вообще утопить их и потерять. Как-то по левому борту Ванча Лариса Кваснюк перепрыгивала по камням через речку, поскользнулась и уронила в воду полевую сумку. А в ней – пикетажка и пачка аэрофотоснимков. Искали сумку по обоим берегам до впадения речки в Ванч и ниже, по берегу Ванча. Не нашли. Хорошо, что снимки были с не очень строгим грифом «Для служебного пользования», поэтому Лариса и, кажется, я отделались сравнительно легким наказанием.
Но самые неприятные ЧП почему-то случались не в экстремальных полевых условиях, а в благоустроенной душанбинской камералке. Помню затяжную и запутанную историю с картой, которую потерял Ю.Б. Асриев. Это произошло еще до моего поступления в экспедицию и продолжалось несколько лет при мне. Юрия Багратовича лишали допуска, и, по-моему, из-за этого он увольнялся и уезжал на Северо-Восток. Вернулся, но старая история снова каким-то образом всплыла …
Что-то похожее случилось и во время составления отчёта о поисках золота по Ванчу и Язгулёму, кажется, в 76-ом году. Исчез лист 1:100 000-ной генштабовской топоосновы. Секретчиком был Бедиль Саркоров, а работал с этим листом Слава Белынцев. Искали по всей камералке, у себя в квартирах, во дворе здания в мусорных баках, на городских свалках. Сотрудники КГБ вели расследование и почти ежедневные допросы. Главная версия – кто-то взял карту умышленно, но кто и зачем? Начали с подозрением поглядывать друг на друга. Первый подозреваемый - Слава. Дело в том, что это был лист с пиком Коммунизма и другими альпинистскими объектами, а Слава – действующий альпинист. КГБ-исты намекали, что взявший карту мог бы незаметно вернуть её, но чуда не произошло. Слава однажды, как нам показалось, почти признался, но потом свёл всё к шутке. В итоге Белынцева и Саркорова лишили допусков и понизили в должностях. Первый уволился, второй занялся стройматериалами (сведения по ним не засекречивались). Я, как их начальник, получил строгий, а начальник экспедиции С.И. Касымов - простой выговор. Через несколько лет встретил Белынцева, спросил, взял он, все-таки, карту или нет. Но Слава так и не раскололся. А, может, и не он? Но тогда кто и зачем?
Много препонов возникало при публикации статей. Сведений, которые запрещалось публиковать, было столько, что материал о многих полезных ископаемых выхолащивался и становился малоинтересным. Если укажешь длину рудной зоны, то уже нельзя приводить её мощность и содержание металлов, и наоборот. При описании некоторых месторождений нельзя было указывать их местоположение. Поэтому появлялись статьи с названиями, вроде – «Редкометальное оруденение одного из районов восточной части СССР». Некоторые рудные элементы запрещалось даже упоминать, поэтому писали, например, - «…содержание тантала несколько превышает кларковое значение». Несмотря на эти и другие запреты, специалисты могли по крупицам составить более полное представление об описываемых месторождениях. В одной статье находишь данные о геологическом строении, в другой (по тому же району) – о минералогии, в третьей – ещё что-то новое. Вражеские спецслужбы тоже не дремали. Слышал, что более половины секретов они выуживали из открытых публикаций.

Геологи-альпинисты

Альпинистские и туристские навыки при работе геологов в горах – хорошее подспорье. Поэтому во многих вузах студенты проходили первичное обучение и получали значки «Турист СССР», а кое-где, кажется, даже «Альпинист СССР». Некоторые геологи (И.П. Шаповалов, Н.Г. Машталер и др.) занимались альпинизмом и скалолазанием более серьёзно. В.М. Стеблова, например, была чемпионкой ВЦСПС (профсоюзов) по скалолазанию. Высококлассными альпинистами были работавшие на Памире Слава Белынцев, Женя Канаев, Толик Скригитиль. В Оше я как-то познакомился даже с начальником партии – мастером спорта, который ухитрялся каждый сезон отрываться от полевых дел и совершать восхождения.
Несмотря на постоянные маршруты и подъёмы до 5-5,5 км, многие геологи, особенно в молодости, стремились забраться ещё выше. Смутно помню рассказы о том, как еще в 50-ые годы А. Шостацкий, В. Дурнев и, кажется, Л. Россовский (?) пытались покорить пик Энгельса на Юго-Западном Памире. Из-за горной болезни эта попытка чуть не окончилась трагически.
Во время работ по металлогении один из наших лагерей стоял к югу от перевала Койтезек. Каждый день мы видели эффектный пик высотой под 6 км, который расположен где-то на стыке Шугнанского и Южноаличурского хребтов. В зависимости от освещения менялась окраска его склонов. Это зрелище и завораживало, и притягивало к себе. Всё же, в тяге к высоте и вершинам есть что-то иррациональное и труднообъяснимое. Почему-то знаменитый Федор Конюхов, побывавший на главных вершинах всех континентов, человек религиозный и почитающий природу, в конце концов пришел к выводу, что горами лучше любоваться издалека. Но мои сотрудники, сколько я их не отговаривал, рвались подняться на эту, манящую нас вершину. Однажды, когда я был на другом участке, Миша Тютин, Сеня Шафран и, кажется, кто-то ещё свое желание выполнили, о чём с гордостью рассказали.
Да и сам я разве не был таким же? Где-то в конце 60-ых – начале 70-ых мы со студентом Сашей Добреевым поднимались по северному склону Музкольского хребта. Дошли до абсолютной отметки, примерно, 5,5-5,6 км. Перед глазами – вот он, рукой подать – красивейший ледяной пик Северный Музкол высотой более 6 км. Саша предложил сбегать на него или, хотя бы, подняться на 6 км. Уговаривает. Мне понятно, что это нереально. Но гораздо ближе к нам есть горка высотой чуть больше 6 км. Пожалуй, до конца дня на неё можно успеть. Пошли. Саша сначала шёл бодро, но на высоте, примерно, 5,8 км стал жаловаться на головную боль. При резких движениях появилась одышка. Начали двигаться медленней, стараясь не оступаться. Но Саше всё хуже. Сел, держится за голову. Время поджимает. Предлагаю ему вернуться, отказывается. Осталось всего метров 50 склона, по мокрой осыпи и простым скалам. Пошли ещё медленнее. Саша последние метры не столько шёл, сколько полз на четвереньках. Открылся замечательный обзор, но студенту было не до красот. Начали спускаться. По пути Саша ожил, начал спрашивать, были ли мы на шести тысячах. В лагерь пришли ночью и получили заслуженный втык от начальства. Потом забылись и втык, и одышка, а осталось чувство какого-то самоутверждения и удовлетворения. Через много лет Саша спрашивал: «А помнишь, как мы…?» - «А ты помнишь свою головную боль, из-за которой ничего не соображал?» - «Ерунда, зато побывали на шести тысячах!»
К сожалению, подобные авантюры не всегда заканчивались благополучно. По правде говоря, рассказ об альпинистах-геологах я затеял ради одной, очень больной для меня темы. Речь идет о гибели в 1968 году геологов Валеры Котлярова, Жени Куршакова и Миши Винничука на пике Ленина. Об этом несчастье уже написали В. Фоменко и В. Куртлацков в книге «Памир – пристанище избранных». Благодарен им за память о моих товарищах. Но я был непосредственно связан с теми давними событиями, поэтому считаю себя обязанным кое-что уточнить и рассказать о них «изнутри». Участники – выпускники Днепропетровского горного института: Валера и я работали уже третий год, Женя – первый. Миша приехал на преддипломную практику. Я занимался поисками ртути, а ребята, все в одной партии, - оловом в Базардаринском районе. Альпинистский (но не высотный) и скалолазный опыт был у всех, особенно у Валеры. Скалолазанием и альпинизмом мы с ним начали заниматься на первом курсе, продолжали, урывками, и после окончания института.
Решение подняться летом на пик Ленина приняли ещё перед выездом в поле. Определили примерный срок – начало-середина августа. За июнь-июль хорошо акклиматизируемся и договоримся с начальством, чтобы нас отпустили дней на 10. Время и место сбора уточним в течение сезона. Валера договорился со знакомыми душанбинскими альпинистами, и они дадут нам необходимое снаряжение. Намечался и пятый участник – Владик Минаев. Но он должен был работать в удаленном районе, на Сарезском озере, и у него было мало шансов вовремя присоединиться к нам.
Начался полевой сезон. Я стараюсь делать как можно больше маршрутов и накрутить максимальное количество погонных километров. Есть и поисковые результаты – находки коренных проявлений ртути. Начальник партии Г.Г. Мельник доволен, я начинаю разговоры о неофициальном десятидневном отпуске по семейным обстоятельствам (моя первая жена Лариса ждала рождения будущего сына Валеры). Григорьич согласен, но на всякий случай предложил написать официальное заявление. В общем, всё улажено, жду письма от Валеры Котлярова. Кончается август, начался сентябрь, а письма нет. Значит, ребята не смогли вырваться. Но почему ничего не сообщили?! Уже получил телеграмму о рождении 28 августа сына, которого назвали Андреем. (Потом, по моему настоянию, его переименовали в Валерия). Наконец, Г.Г. Мельник привозит из Мургаба письмо. Валера пишет, что они тоже получили неофициальное «добро» от начальника своей партии Л.Ф. Оськина и, кажется, до 20 августа будут ждать меня в Мургабе, потом еще 2-3 дня - в Сарыташе, где возьмут снаряжение у душанбинцев. Если не дождутся, значит, меня не отпустили, и они пойдут втроем.
Читаю, возмущаюсь и теряюсь в догадках. Обращаю внимание на конверт с… киевским(??) штемпелем. Позже всё объяснила жена Валеры Ира Дмитриева. Она работала в той же партии и, в отличие от остальных сотрудников, была посвящена в тайну нашей затеи. Валера заблаговременно написал мне и отдал конверт студенту-киевлянину, чтобы тот оставил письмо на мургабской почте. Студент, очевидно, забыл это сделать и вспомнил о поручении только в Киеве. Этот мелкий факт повлиял не только на мою судьбу, но и на судьбы других людей.
Через несколько дней в наш лагерь приехали главный геолог экспедиции Е.Ф. Романько и Ира. Прошли все сроки возвращения ребят, Ира поняла, что случилась беда и забила тревогу. Евгений Федорович уже сообщил о ЧП в Управление геологии, организовал поисково-спасательную группу в экспедиции во главе с Рэмом Шамсутдиновым. К поискам срочно подключили две группы альпинистов – душанбинцев и москвичей. Задействовали вертолет МИ-4 с опытным пилотом Калошиным. Помню, что я, вместе с Рэмом, пытался восстановить цепочку событий. Кое-что рассказали жители Сарыташа, потом – чабаны Алайской долины. Они запомнили трех альпинистов, с точностью до одного дня (или двух дней) рассказали о том, как ребята отправились к горе и как начала портиться погода.
На традиционной альпинистской стоянке - «Луковой поляне» под пиком собрались все спасатели. Начали облёты склонов то с одними пассажирами, то с другими, и никого не увидели. Показалась подозрительной лишь стая воронов, круживших над склоном. Вдруг мы снизу увидели, что вертолёт, который находился на высоте более 7 км, задымился. Оказалось, что «выбило масло из системы», и машина начала по спирали резко снижаться, почти падать. Ас Калошин во время контролируемого им падения успел посадить машину точно на взлетно-посадочной площадке. В следующие секунды винт заклинило. Вертолет дёрнулся и затих. Из него начали вываливаться еле живые москвичи. Вертолет потом разбирали на части и вывозили в Душанбе. Если бы Калошин среагировал на аварию чуть позже, появились бы новые жертвы.
Обсудили, что делать дальше. С северной стороны на пик Ленина обычно поднимаются по двум маршрутам. Восточный - через скалу Липкина, западный - через вершину Раздельная. Мы планировали идти через Раздельную, но уверенности, что ребята не передумали, не было. Поэтому решили разделиться и пройти оба варианта. Я попал в группу москвичей на восточный маршрут. Это были альпинисты из Академии наук. Их сотрудник решил в одиночку сходить на пик Революции и не вернулся. Четвёрка коллег провела безуспешные поиски и возвращалась в Москву. Их встретили в Душанбе, попросили помочь. Трое согласились. Старшим у них был Е.И. Тамм, будущий руководитель первой советской экспедиции на Эверест. Как и его знаменитый отец, академик и альпинист И.Е. Тамм, сын тоже был физиком, доктором наук, и мастером спорта по альпинизму.
В первый день поднялись до высоты 6200. Физически я чувствовал себя неплохо. Вовремя подстраховал Евгения Игоревича, когда тот провалился в трещину. Но моральная угнетённость всё же сказывалась. Поздно вечером увидели красную ракету – условный сигнал душанбинцев о находке пропавших или каких-то их следов, и я совсем расклеился. Ночь провели вчетвером в одной маленькой палатке, а затем спустились в лагерь. Душанбинцы пришли раньше нас. Рассказали, что обнаружили тело. Из описания я понял, что это Валера. На следующий день пошли туда обеими группами. Погода начала портиться.
Валера лежал на пологом склоне («полке»), среди подтаявших обломков упавшего сверху льда и фирна. Обутый, но без верхней одежды. До лица уже добралось воронье. Недалеко - его рюкзак с пуховыми вещами. Выше, на более крутом снежном склоне нашли полузасыпанное тело Жени. Он был полностью одет, но не обут. Мишу обнаружить не удалось. Кроме этого, нашелся маленький лоскуток перкалевой ткани от палатки. И всё.
Ситуация прояснилась, но остались вопросы, которые мучают до сих пор. В описании маршрута сказано, что полку (высота, кажется, 6200-6300), на которой лежал Валера, нужно проходить без остановок и задержек, т.к. склон выше неё, где обнаружили Женю, крайне опасен из-за частых ледопадов. Далее – выход к Раздельной и подъём по западному гребню до вершины. Почему ребята пошли вверх по этому опасному склону, а не на Раздельную? Уже испортилась погода, и они заблудились? Но с началом непогоды они должны были бросить маршрут и начать спуск. Если же свернули с правильного пути при ясной погоде, чтобы сократить маршрут, значит, сознательно пошли на чрезмерный риск. Валера был старшим и отвечал за всю группу. Как он мог принять такое решение? Да, была в нём авантюрная жилка и с годами она не ослабла, но ведь он был не один. Поневоле вспомнил случай в Вологодской области. На зимних каникулах мы решили найти полумифический «Черный провал», в котором, якобы, исчезали по весне талые воды. Нас было трое – Валера, я и наш сокурсник Толик Антонюк. Снарядились кое-как, а мороз – за 30. Снега, местами, по пояс. Вымотались. Ночью отчаянно мёрзли, особенно Толик. Он уже был ко всему равнодушен. Затея явно не удавалась, но Валера предлагал идти дальше. Я настоял на возвращении, и Толик даже по проторенному следу еле-еле добрел до деревни. Неужели и теперь произошло что-то подобное? Вынужден признать, что это не исключено.
Раньше или позже, но непогода настигла их. Где-то на этом же склоне они поставили палатку и, судя по всему, забрались в спальники. Услышав шум отрывавшегося и падавшего льда, успели частично одеться и выскочить из палатки (Валера и Женя). Тут их и накрыло льдом и снегом.
Когда мы нашли Женю, погода совсем испортилась. Ветер, снег, в нескольких метрах перестали видеть друг друга. Искать Мишу уже не было возможности. Вероятность самим попасть под ледопад увеличивалась. Развязались, чтобы веревки не мешали уворачиваться при падении ледяных глыб. Спускать тела к лагерю тоже не могли. Зарыли ребят в снег, кое-как обозначили могилу… Сообща пришли к выводу, что несчастье произошло 27-29 –го, скорее всего, 28 августа.
А потом была моя с Ирой поездка в Волгоград к сестре Валеры Вале. Затем, вместе с Валей, - в Волгоградскую область к родителям Валеры. Сначала нашли отца, которого не было дома, и вчетвером пошли к матери. Она, увидев нас, всё поняла без слов… Пришел старший брат Валеры Иван. Спросил, кто был старшим в группе. Узнав, что Валера, сказал: «Значит, вся ответственность лежала на нём, а теперь она будет лежать на нас». Решили, что в будущем году трогать Валеру не нужно. Пусть остаётся на месте гибели. С этим согласились и родственники Жени и Миши.
Володя Фоменко пишет, что ребята навсегда остались в снегу, на высоте более 6000 метров. Если бы так! На самом деле снег с каждым годом накапливался, превращался в лёд, а лёд медленно течёт вниз по склону и тает у передовой морены… Уже 44 года нет ребят, давно уже нет Иры, в 2010 году не стало Валеры младшего… А я всё живу и до сих пор спрашиваю себя, смог бы я или не смог остановить ребят, если бы участвовал в восхождении (см. часть III, дополнение 12).

Промывальщики

Это название условно, т.к. отбором шлиховых проб и их промывкой занимались не только специальные рабочие, но и студенты-практиканты, и техники-геологи, и геологи. В моей памяти больше всего воспоминаний о четверых. Первые двое – это Вася Марьенко и Юра Цыганин. Вася - техник-геолог, Юра - геолог. Их объединяла тяга, даже страсть к шлиховому опробованию, упорство, неутомимость и скурпулезность, стремление работать в одиночку. Юра мыл шлихи, пока не упирался в скалы. Вася мог притормозить раньше, когда прояснялось, где, примерно, находятся возможные коренные источники той же киновари. Главным инструментом становился молоток. Вася осматривал и обстукивал сотни и тысячи обломков. Если руда «пряталась», продолжал шлиховать и «обнюхивать» буквально каждый более или крупный кусок среди песка и щебня. Все мы уже чувствуем свою беспомощность перед этой неуловимой киноварью, но только не Вася. Он продолжает «пахать» буквально от зари до зари. Наконец, - первый мельчайший вкрапленник киновари, второй, третий… А вот уже и вполне порядочная руда! Вася был у нас самым упорным поисковиком-«сыскарем» и, в результате, - автором или соавтором многих наших находок. О Юре Цыганине, стиле его работы, огромном количестве проб, которые он отбирал и промывал, пока не добивался нужного результата, я уже писал раньше, повторяться не буду.
Вторая «пара» - профессиональный промывальщик Комаров Ефим Дмитриевич и студент, затем геолог Саша Покровский. Совершенно разные люди. Их объединяло только одно – золото, которому они посвятили большую часть своей жизни.
Ефим Дмитриевич - бывший старатель, много лет мыл золото где-то на «северах». По его словам, знавал первооткрыватетей колымского золота и известных геологов, в том числе, знаменитого рудника-металлогениста Ю.А. Билибина. О многих фактах своей биографии рассказывать не любил. Случалось, во сне начинал что-то бормотать, разговаривать, вскрикивать. Звал какую–то «мамку» (у старателей это повариха, она же прачка и… прочее). Или: «Ребята, не бейте!»; «Режут, убивают!». Вскакиваем, спросонья не понимаем: «Кого, что, где?!». Утром, заинтригованные, допытываемся, но Дмитрич или отнекивается, или отмалчивается.
Было ему тогда лет за 60. Зимой он жил в Душанбе со своей «бабкой» (женой); вырезал из тополя замечательные промывочные лотки. Весной появлялся в экспедиции и продавал нам свои изделия. Вырученные деньги отдавал жене, а сам, тайком от неё, сбегал с нами на Памир. Так и шло от сезона к сезону, но однажды, уже готовимся уезжать, а Дмитрич исчез. Поехали к нему домой, встретила жена. «Всё, – говорит, - «отъездился дед». У нас оборвалось внутри, а она продолжает: «Хватит, больше не пущу» (фу-у, отлегло – жив, значит). Появился Дмитрич, вышли с ним из квартиры, а вслед - грозное: «Не пущу!» (как будто раньше отпускала!). Дмитрич объясняет: «Заметила, что собираюсь, спрятала и вещички, и паспорт, не могу найти. Здоровей меня, а тут заохала-заахала - болею, мол. Может, и вправду захворала?» - «Что же, Дмитрич, жаль, если не поедешь, но решайте сами – дело семейное». На следующее утро уже ждёт нас у входа в экспедицию: «Еду!» - «А как же бабка?» - «Придуривалась!» - «А документы?» - «Нашёл! А где – не скажу (любимая присказка). Сбежал ещё ночью, как только заснула покрепче». Вот так старый бродяга всякий раз побеждал сам в себе добропорядочного мужа.
Поднимался Дмитрич чуть свет, умываться ходил с лотком. Одну пробу промоет, другую. Пройдёт вдоль ручья и снова моет. Находил и киноварь, и другие сульфиды, но главной его страстью оставалось золото. Как-то заскакивает в палатку: «Михаил, вставай, посмотри – у тебя глаза вострые – не ОНО ли?» - «Дмитрич, чтоб тебе, не рассвело же ещё толком». Смотрю, а в лотке комочки жёлтой охры. – «Очки надевай!». В другой раз, с хитро-таинственным видом, отзывает в сторонку: «Если покажу богатое место, сколько заплатишь?» - «Где и что? – не темни» - «Где – пока не скажу, но ЕГО там много». - «Золота, что ли?» - «Тс-с!» - «Дмитрич, ну, сколько можно!» - «Не веришь, а там полно пирита, халькопирита и арсЁнопирита, значит (наставительно поднимает палец), есть и ОНО».
Казалось бы, недалёкий и вздорный старик, одержимый золотом, зачем о нём писать, да ещё так много? Но для меня он был представителем, пусть побочным и даже карикатурным, легендарной эпохи одержимых первопроходцев, открывавших первые россыпи, составлявших первые карты… Насколько они симпатичнее нынешних фанатиков наживы! Поэтому – ещё немного о нём же (но не только).
Ефим Дмитрич «в веселии» неузнаваемо преображался и, как водится, ко всем проникался уважением и обожанием. Покорял нас своим пением: «Колыма, ты моя Колыма…» и т.п. (песни тогда были заметной частью нашей жизни, и не только в застольях). Дмитрича сменяет В.Н. Чекризов. Оба – теноры, но, как говорится, « небо и земля» по звучанию и репертуару. В.Н.: «…друг мой прекрасный, выйди на балкон…». Снова Дмитрич: «По диким степям Забайкалья…(отваливается зубной протез, Дмитрич на секунду отворачивается от восторженных слушателей, легким ударом снизу по челюсти ставит протез на место), где ЗОЛОТО моют в горах…». В.Н. отвечает очередной классической арией героя-любовника. Какое-то время спустя соревнование солистов сменяется дружным и, как нам казалось, гармоничным хоровым исполнением чего угодно - от: «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине…» до «Дубинушки» и «Если знаешь, где встретиться нам придется с тобой…»
Саша (Шурик) Покровский у нас, на поисках ртути, тоже, в основном, отбирал и промывал шлиховые пробы. После нас ушёл к старателям и до конца жизни занимался золотом. Вспоминаю, как на Северном Памире, по одному из правых притоков р. Муксу, местами очень крутому, с водопадами, на шлиховое опробование отправился Шурик с двумя помощниками. Я пошел маршрутом по скальному правому водораздельчику. Сначала мне сверху было видно ребят, а потом они потерялись где-то в теснине. Вечером возвращаюсь в лагерь – их ещё нет. Темнеет, начинаем беспокоиться всерьёз. Наспех собрав кое-что на случай ЧП, идем им навстречу. Толком ничего не видим, кричим, ждём. Возвращаемся в лагерь, разжигаем большой костер. Перед рассветом снова идём к их речке. Наконец, вон они – идут, все трое! Еле плетутся, испачканы какой-то грязью. Шурик рассказывает, что случилось. Оказывается, они уже закончили работу и стали возвращаться. Кое-как прошли самый трудный участок по пропилу ручья в палеозойских скалах. Началась сцементированная четвертичка: две вертикальные стены высотой несколько метров и пологое спокойное русло. Впереди, метрах в 100-150-ти, уже видна Муксу. Слава богу, думают, самое трудное – позади. Решили передохнуть, сняли рюкзаки, разулись… И тут услышали со стороны верховья, где только что были, непонятный и нарастающий то ли гул, то ли грохот. Вода? Камни? Шурик первый понял, что это - и то, и другое, и заорал (а тихого спокойного Шурика трудно представить орущим): «Это сель! Подъём!» Ринулись вниз по течению, поняли, что не успевают: ревущий грязекаменный вал все ближе. Молодчина Шурик снова не растерялся: «Наверх!» Каким чудом им удалось почти мгновенно подняться на 7-8 метров и пристроиться на узенькой полочке, они и сами не могли понять, так как потом долго не могли спуститься на поверхность селевого потока. Простояли всю ночь, слушали постепенно затухающий сель. На рассвете кое-как свалились в ещё не застывшую грязь с камнями. Переступая по шевелящимся глыбам, добрались до берега Муксу и направились к лагерю. Мне кажется, в той ситуации у ребят было не очень много шансов спастись, тем не менее, они, благодаря Саше, это сделали.
Однажды несколько сотрудников Найзаташской партии, в том числе Шурик, решили заняться закаливанием. Сделали на ручье запруду и каждое утро окунались. Постепенно, а особенно с наступлением холодов, энтузиазм угас почти у всех. Самым стойким моржом, всем на удивление, оказался не просто худой, а худющий Саша Покровский. Ближе к осени мы, проснувшись, напяливаем на себя одёжки, а наш тощий Шурик, заранее выбравший возле каждого лагеря глубокое место в речке или соорудивший очередную запруду, подходит к купальне, разбивает голой пяткой ледок и – вперед. А поначалу казался слабохарактерным. Говорил негромко, с запинками, любимая присказка – «ну, ёлки» - означала и удивление, и восторг, и самое грубое ругательство… Нет, парень не так прост!
Действительно, после нас он долго работал в «Такжикзолоте», был главным геологом, считал запасы, руководил людьми, добычей. Где-то в начале двухтысячных уехал в Туву, тоже на добычу золота, но вскоре заболел, и сотрудники перевезли его умирать домой, в Душанбе… Остались жена и трое детей. Позже они тоже уехали в Туву, сашины коллеги помогли им как-то устроиться.
Ширинбек Мамадсалимов и Бекназар Гаибназаров – последняя «двойка» моих сотрудников, которых я условно отнес к промывальщикам. Оба они, действительно, очень много труда отдали шлиховому опробованию. Но главное, что их объединяло, - они были земляками, коренными ваханцами, представителями удивительного бадахшанского народа. Высокие, худые, но жилистые и выносливые. Неизменно доброжелательные, не знающие европейского состояния тотального уныния, замечательные дети гор. Бек, всегда жаждавший справедливости, не остался в стороне от смуты 90-ых и куда-то пропал. Хочется верить, что выжил и нашел своё место в нынешней жизни (но так ли это?) Ширин к началу 90-ых вырос до начальника Ванчской партии и погиб в маршруте под каменным обвалом. Мир его праху.

Поварихи и повара

Готовить еду на больших высотах – дело непростое. Например, мясо, которое внизу сварится за два часа, на Восточном Памире нужно варить 6-8, а то и 10 часов. Не всегда был газ. Приходилось топить печку дровами, терескеном, кизяком. Плов удавался только немногим умельцам.
Понятно, что всухомятку или впроголодь много не наработаешь, хотя случалось и такое. Несладко было при нерадивых или неумелых поварах-поварихах. Зато с какой теплотой вспоминаю о настоящих кормилицах и кормильцах. О них я уже успел рассказать раньше, но хочется, с благодаростью, вспомнить их ещё раз.
Шушена Арменаковна работала с нами всего один сезон. Никогда раньше не бывала на больших высотах, но быстро приспособилась и к высоте, и к полевым условиям. Ещё в Душанбе запаслась различными приправами и зеленью, приготовила огромную кастрюлю капусты по-корейски или по-армянски. Еда у нее получалась жгучая (как раз по мне) и очень вкусная. Кажется, это она приготовила однажды с десяток зайцев, добытых начальником партии Ю.Б. Асриевым. Нафаршировала их гречкой с какими-то добавками, запекла. Объедение!
Серёжа Максимов тоже мелькнул всего на один сезон. По основной специальности он был монтажником-высотником, а фактически – мастером на все руки. Очень неплохо готовил, а, кроме этого, был первым и при разгрузках-погрузках, и в благоустройстве лагерей. Постоянно придумывал какие-то полезные приспособления. Но однажды у него случилась промашка: уплыла вниз по Абдукагору и Ванчу молочная фляга с мясом. Стояла она в воде у берега, приваленная большими камнями и привязанная к камню на берегу. Но Абдукагор – речка коварная: вода резко поднялась, забурлила и сорвала флягу. Сережа пробежал по берегу км 10-15, если не больше, флягу не нашёл. Вечером, после маршрутов, мы едва узнали в измотанном, мрачном и расстроенном парне нашего жизнерадостного Сережу. С трудом успокоили. Я поддерживал знакомство с Сергеем и после полевого сезона. Как-то он обратил внимание на мой расшатанный журнальный столик, который я собирался выбросить. Молча повертел его, осмотрел, а через несколько дней принес какие-то трубки с пластинками, шурупы, чёрную краску. Укрепил ножки, подкрасил. Этот столик до сих пор «жив» и напоминает о Сергее.
В одном из сезонов совсем недолгое время кухней командовал студент-практикант из ТГУ, кореец (к сожалению, не помню имени). Лагерь стоял на Кызылрабате, возле горячего источника. Часто готовили рыбу (османа) – варили и жарили. Через какое-то время она уже не лезла в горло. Студент придумал новое блюдо – рыбные котлеты. При этом делал их так, что они больше походили на мясные, и мы снова и снова просили его приготовить ещё раз. К лагерю, как часто бывало, присоседились какие-то полубесхозные собаки. На одну из них наш студент обратил свое особое корейское внимание и начал усиленно подкармливать её. Однажды подошёл ко мне и предложил приготовить вкусное лечебное национальное блюдо. Отказ расстроил его настолько, что он перестал заниматься кухней.
Главным «подарком судьбы» была, конечно, наша «Анечка Зарипова» - Нурджихон Валиахметовна Зарипова. Я поначалу удивлялся – почему «Анечка»? Потом дошло: Нурджихон – Нюра – Аня – Анечка. Под её крылышком мы грелись несколько лет. Её независимый характер нравился не всем, особенно плохим едокам. Могла отбрить, невзирая на должность и возраст. Рассказывали, что в лагерь съёмочной партии, которой руководил Ш.Ш. Деникаев и с которым много лет до нас работала Зарипова, приехала с проверкой Л.Н. Афиногенова. Она была в то время главным геологом экспедиции. Садятся за стол, Анечка потчует чем-то особенно вкусным. А уставшая Людмила Ниловна вяло ковыряется в миске. Нурджихон возмутилась: «Людмиловна! Что ты ломаешься, как (простите рассказчика) цилка». Людмила Ниловна пулей вылетела из палатки.
Нурджихон поднималась чуть свет. Обязательные зарядка, водные процедуры и молитва-намаз. Кормила завтраком и раздавала паёк маршрутчикам – пирожки, пончики, лепёшки, мясо и т.д. Консервы при ней почти не расходовались, зато постоянно нужно было подвозить муку. По старой традиции, ещё успевала и обстирать самых работящих ИТР. Я много рассказывал о ней (больше, чем об иных геологах), но не смог не вспомнить ещё раз.
Но не всегда нам пилось и елось так сладко. В 1966 году (мой первый сезон после института) была у нас поварихой Нина Григорьевна. Видная из себя женщина довольно строгого нрава и… редкая неумеха. Забьёт печку самыми крупными сырыми поленьями, обильно польёт керосином и поджигает. Керосин выгорит, она снова льёт. Брызги попадают в котёл. Зовём её к столу, отказывается: «Что-то нет аппетита. Поем я лучше шпротиков». Так и ели: она – свои любимые шпротики, а мы – её варево с керосинчиком. Однажды отравила весь отряд недоваренной фасолью. Частенько приходилось заменять горячую еду консервами. После того сезона я несколько лет смотреть не мог на фасоль, рыбу в томате, сгущёнку и, особенно, на шпроты в масле.
Один из лагерей мы собирались поставить на участке Тохтамышской заставы, чтобы опоисковать западные склоны Сарыкольского хребта. В то время отношения с Китаем уже разладились, и пограничники не разрешили нам работать ближе 8-ми км от границы. Тайком от них, не пользуясь машиной, мы всё же ходили на Сарыкол. Нина Григорьевна наслушалась рассказов о китайских нарушителях и боялась одна оставаться в лагере. В один из вечеров иду к палаткам, поотдаль – две маршрутные пары, тоже возвращаются. Прихожу в лагерь, Нины Григорьевны не видно. Пустынная местность просматривается на километры вокруг. Окликаю – ни звука в ответ. Заглядываю во все палатки – пусто. На печке варится ужин. Захожу в палатку Н.Г., осматриваюсь. Все вещи, вроде бы, на месте. Сижу на её нарах в полной растерянности. Что же могло случиться? Вдруг у моих ног что-то зашевелилось. Из-под нар выбирается заплаканная и трясущаяся Н.Г.: «Ду-думала, что ки-китайцы». - «Но я же окликал Вас по имени, на русском языке!»
В разное время у нас работали поварами двое пожилых мужиков. Первый был шеф-поваром в одном из душанбинских ресторанов, решил «проветриться» на Памире. Начало сезона, продуктов, в том числе овощей, полный склад. «Ну, что, ребята, не откажетесь от настоящего борща?» Борщ – выше всяких похвал, заказываем такой же и на следующий день. Польщённый дед рад стараться. На третий и четвертый день борщ готовится уже без наших просьб. Я вежливо предлагаю сварить что-то другое. Дед явно недоволен, но готовит прекрасный гороховый суп. А после этого – снова борщи, которые уже не лезут в горло. Кончилось тем, что смертельно обидевшийся на нас «шеф борщей» уволился.
Последний запомнившийся повар – тоже мужчина в годах, пенсионер. Приехал на сезон из Риги, чтобы увидеть настоящие горы. До пенсии командовал латвийским профсоюзом работников геологоразведочной отрасли. Увлекался живописью, хочет писать горные пейзажи. Ну, и на здоровье, лишь бы варить не забывал. Готовил он сносно, но как-то не по-полевому. Протёртые супчики с тушёнкой, скромные порции второго, обычно, тоже с тушёнкой. Мясо перепадало редко. С ним много возни, а у нашего повара-художника главное занятие – писать этюды. В результате – конфликты. Требовал полной явки к столу в строго определенное время. По утрам я его полностью поддерживал, но вот вечером… То машина застрянет или забарахлит, то кто-нибудь ногу подвернет… Повар негодует даже при опоздании на 10-15 минут. Объясняешь ему, оправдываешься. На следующее утро снова требует назвать точное время возвращения в лагерь. В сердцах, выговорил ему, что он явно не работал в поле и всю жизнь просидел в кабинете. Что менее подходящего босса для геологоразведочного профсоюза невозможно представить. Взаимная антипатия нарастала, но увольнять я его не стал почти до конца сезона, потому что без повара – ещё хуже… Такие они были разные - наши кормилицы и кормильцы.

Водители транспорта

Шофёры и караванщики. Понятно, что, в основном, речь пойдет о шофёрах. Конечно, какая же работа без них. Иногда они становились главнее самого главного геолога. Но начну я не с них, а с лошадей, ишаков и их погонщиков-караванщиков. Благодаря им, мы попадали в места, не доступные ни автомобилю, ни даже вертолёту.
Яки (кутасы), лошади и ишаки – это традиционный для Памира вьючный и верховой транспорт. В моё время кутасов для вьюка и поездок верхом уже не использовали. Но геологи 50-ых еще применяли их для этих целей. Видел фотографию – И.П. Юшин восседает на осёдланном яке. Лошадей мы обычно брали на сезон с Бальджуанской (Дарваз) конебазы Управления геологии. Конюхов не было, хотя лошади – животные непростые и требуют умелого обхождения. При нашей неопытности пользы от них было меньше, чем неприятностей. Особенно досаждала пугливость и капризность многих из них. Вспорхнёт перед мордой птичка или выскочит ящерица – лошадь поднимается на дыбы, а потом валится, с грузом или седоком, с тропы на склон. Застрянет нога между камней – и никак не вытащить. Тропы им требуются широкие, а таких на Западном Памире мало. Да и на Восточном Памире с ними были проблемы. На один из сезонов взяли мы в партию трех лошадок. Я пробовал ездить на каждой. Невозмутимый толстый мерин передвигался только неторопливым шагом. Старый пограничный конь был обучен всяким командам, которых мы не знали. Однажды он воспринял какое-то мои слова, а, может быть, случайное движение, как команду перейти в галоп. Споткнулся старик, и мы оба полетели вверх тормашками. Третья лошадь – молодая строптивая кобылка; помучился я с ней. Однажды за ней (или за нами) погнался верблюд. Лошадка испугалась и понесла, не разбирая дороги. Кое-как повернул её к реке. Перебрались на другой берег, и верблюд оставил нас в покое.
Главными вьючными животными, конечно же, были ишаки. Вдоль памирской автотрассы где-то в 70-ые годы установили скульптуры барса и дикого козла (киика), а, будь моя воля, я бы поставил памятник трудяге-ишаку. Всегда удивлялся, почему принято считать их упрямыми, тупыми и т.д. Это несправедливо. В большинстве своем, ишаки – сообразительные, послушные, почти безропотные работяги. Хотя изредка (как и среди людей) попадались и лодыри-хитрованы, и старательные, но туповатые особи. «Зурный» ишак – это высшая похвала. Он не только сильный, но также спокойный и умный. Глупый и пугливый ушастик боится свалиться с обрыва и делает всё, чтобы именно это и произошло. Он прижимается вьюком к скале, вьюк мешает двигаться. Ишак паникует, дёргается. Его отрывает от скалы и сбрасывает с тропы. Хороший же ишак в узких местах аккуратно идёт по самому краешку и краем глаза следит, чтобы вьюк не цеплялся за стенку.
Первый опыт вьючных переходов я приобрел в 1964 году на Бартанге. Было множество переправ, перевьючиваний, падений, потерь груза и ишаков. Особенно запомнился наш переход из левого притока Бартанга р. Бардара через 5000-ный перевал на летовки Выхынч и, дальше, к Ирхтскому заливу Сарезского озера. При подъёме по крупноглыбовой осыпи ишаки поранили ноги и потом, на леднике, оставляли после себя окровавленный след.
Начальник Бартангской партии Л.Ф. Оськин с гордостью заявлял, что у него в партии работают трое бывших начальников съёмочных партий, а ишакогонами-караванщиками - пятеро бывших председателей колхозов. Опытный и авторитетный начальник каравана (старший погонщик) решает все споры, разногласия и т.д. и, в конце концов, обеспечивает успешный переход. До начала работы ишаки бесятся, грызутся, выясняют, кто из них – лидер. Караванщики присматриваются к ним, определяют их возможности и норов. Нужно по их силам распределить груз, правильно упаковать его и завьючить. Это целая наука, которую я так и не освоил. В первый день завьюченные ишаки стараются перегнать друг друга, цепляются грузом. Приходится перевьючивать то одного, то другого. На второй день успокаиваются, каждый уже знает своё место. Дело налаживается. Но на Бартанге проблемы возникали почти ежедневно. Бывшие председатели, в отличие от ишаков, никак не могли определиться, кто у них главный.
Часто использовали ишаков во время поисковых работ на Северном Памире, по Ванчу, Язгулёму и в других местах. Узкие полузаброшенные тропы, полуразрушенные и разрушенные мосты. Помню, как снаряжали караван где-то на Ванче. Старший караванщик, он же - хозяин двух собственных ишаков, умело руководил загрузкой, дело двигалось быстро. Но тут один из ишаков закапризничал, и караванщик начал колотить его палкой и по бокам, и по морде. Я не выдержал: «Пожалел бы чужую скотину. Своего бы так не лупил». Мужик бьёт себя кулаками в грудь: «Я, я ишак!». Смотрю на него с недоумением, он уточняет: «Мой, мой ишак».
Главный памирский транспорт – автомобильный, особенно на Восточном Памире, с его широкими пологими маловодными долинами. Ездить там можно по плотному песчано-щебнистому грунту и вдоль, и поперек долин. Забирались на 5 км и выше. Встречались, правда, и коварные места – трясина под, казалось бы, сухим щебнем или под невинной зелёной травкой, неустойчивое дно речек.
За время моей работы на Памире сменились три поколения машин. Однажды я добирался из Душанбе в Поршнёв на стареньком ЗИС-5, выпуска 40-ых или начала 50-ых годов. Потом основным транспортом стали ЗИЛ-150 и ГАЗ-61, еще позже – ЗИЛ-130 и ГАЗ-53. У нас в Центральнопамирской партии в 66-ом году главной машиной был высокий, неповоротливый и неустойчивый на косогорах внедорожник ГАЗ-63. Как мы завидовали пограничникам, которые носились по любому бездорожью на новеньких ГАЗ-66. Потом эти замечательные машины появились и в Памирской ГРЭ. На один из сезонов брали в партию грузовой УАЗ-463-ий. Развозили на нем маршрутчиков, использовали при отборе шлиховых проб. Но эта хрупкая машинка часто ломалась, а, главное, легко опрокидывалась на склонах.
На памирских трассах некоторые водители работали смолоду до старости. Один из них рассказывал, что несколько последних лет мечтал о спокойной жизни на пенсии. Но провозившись полгода в своем ошском садике-огородике, не выдержал и вернулся на трассу. Второй, уже глубокий старик, попросил своего сына, который давно сменил отца за баранкой, прокатить его до Хорога. Часто останавливал машину, вспоминал дорожные случаи 40-ых и 50-ых годов… Прощался с дорогой и погибшими друзьями. Много лет по трассе Ош-Хорог бесшабашно и безаварийно носился огромный толстый шофёр, который едва помещался в кабине. Руки у него часто оставались без дела, т.к. он мог управлять машиной с помощью своего брюха. Поэтому все его одёжки были с заплатками на животе.
Долгие годы в Памирской ГРЭ работал водитель из Оша, которого, если не ошибаюсь, звали Олимджон. Возил на Мургабскую базу различные грузы. Как-то ехали с ним из Оша до Мургаба, и он всю дорогу развлекал меня всякими восточными притчами и байками. Запомнилась одна – о коварстве женщин. Собрались в чайхане мужчины, завели разговоры о женщинах. Один молодой муж начал хвалить свою жену. Старики остановили его и предложили: «Начнёт тебя жена кормить, а ты слегка поругай её за пересоленный или недоперчённый суп». На следующий день молодой муж сообщает, что жена извинилась и приласкалась. Старики не унимаются: «Снова придерись к чему-нибудь (мусор не убран, постель плохо застелена и т.д.) и накажи построже». Результат тот же. И так – несколько дней. Жена безропотно перенесла даже небольшое рукоприкладство. Муж считает, что спор он выиграл. Но старики продолжают: «Теперь иди домой, тайком от жены зарежь барана и спрячь его в мешок. Жене скажи, что ты в ссоре нечаянно убил Хасана, попроси помочь закопать его в саду. После этого, за ужином, ласково пожури её за недосол-пересол». Муж так и сделал. Его ненаглядная жена внезапно преобразилась: выбежала из дома и стала кричать, что ее муж – убийца, что он зарезал Хасана и собирается зарезать её. Собрались люди, выкопали барана, во всем разобрались. Сейчас, когда я попал в зависимость от своей лучшей в мире жены, мне эта притча особенно понятна.
Несколько лет возила экспедиционные грузы неразлучная троица: крупный полный Эдик, худощавый немногословный Коля и Саша – поначалу худенький пацан, а затем плотный солидный мужик с золотыми фиксами. Многие годы работали в партиях Аёз («Тарзан»), Мерен и другие. Но обычно водители партийных машин менялись от сезона к сезону. Тем не менее, некоторые запали в память (хотя имена, к сожалению, забылись).
Одно время у нас работал шофер с Гунта. Простоев из-за поломок почти не было, и это всех удивляло, т. к. машина была старенькая, многие детали были подвязаны какими-то верёвочками, прикручены проволочками, расклинены и подпёрты деревянными палочками. Вспомнил, что это была ЗИЛ-130 с Хорогской автобазы, которую мы брали в аренду. Работал я тогда не в Памирской ГРЭ, а в Госцентре «Природа». Как-то зашли к водителю домой. Как всегда, нас, а особенно наших геологинь, стали рассматривать любопытные женщины и дети. Когда кто-то произнес фамилию нашего начальника Б.Р. Пашкова, все засмущались, зашептались, стали прятать лица. Оказывается, на местном языке эта фамилия звучит неприлично. Вроде как обычный Фокин, при московском аканьи, – для англичанина. Поэтому водитель, даже в нашем кругу называл Пашкова Башковым. Помню его рассказ, связанный с появлением очередного ребенка. Жена послала его в сельсовет(?) оформить свидетельство о рождении. Спросили имя ребенка, а многодетный папаша забыл его. Перечисляет: этот – первый, эта – вторая,… этот девятый… Нет, не вспоминается. Начали помогать все, кто там присутствовал: «Абдулбек, Айдар, Акимшо, Алишер… Баирбек, Бекназар …» Не то. Снова сел в машину, поехал спросить у жены. Подъезжая к дому, вспомнил: «Шерали!» (пишу наугад). Всю обратную дорогу повторял имя, чтобы не забыть снова. Радостно сообщил: «Вспомнил! Сам!»
Еще один многодетный шофер сделал по-другому. В то время, когда у них родился первый ребенок, на околоземной орбите состыковались советский и американский космические корабли «Союз» и «Аполлон». Молодой отец предложил жене именовать детей по первым буквам этих названий. Так и появились (имена беру с «потолка») Саид, Одина, Юлдаш, Заир… На момент этого рассказа родителю было немного за 30, но не занятыми остались всего две буквы. Похоже, ему надо было придумать более длинный ориентир, к примеру, «Автомобилестроение». Я своих детей тоже назвал не как придётся. Их имена начинаются на «Ва»: Валера, Валя, Ваня.
При отборе шлиховых проб один из водителей ГАЗ-66 умел забираться на самую крутизну и ездил по таким косогорам, что машина сползала вниз по склону, но никогда не отрывала от грунта верхних колес. В кабине он сидел, наклонившись вперёд и как-то особенно прочно. Вращая баранку и манипулируя рычагами, с натугой покряхтывал. Что-то мне это напоминало. Говорю ему: «Мне кажется, мы сидим в танке». А в ответ: «Так я же в армии был механиком-водителем».
Главный герой моих воспоминаний о шофёрах – многолетний водитель старенькой ГАЗ-53 узбек-локаец Рузибой. Плотный, широколицый, узкоглазый, похожий на казаха. Балагур и шустряк. Глядя на дорогу, голову держал немного набок из-за какого-то глазного дефекта. Мы с ним проработали вместе несколько сезонов. Иногда жаловался: «Никто, кроме тебя, Миша, не называет меня правильно». Действительно, стоило исказить пару звуков, и нормальное имя превращалось в ругательство. Машину он водил мастерски, но иногда лихачил и хулиганил. Где-то в Ошской области Рузибой так разозлился на маячившего перед нами ишака, что, вильнув задним углом кузова, столкнул ишака с дороги, а сам, как ни в чем не бывало, помчался дальше.
Машина практически всегда была на ходу. Автоначальство это знало, поэтому год за годом откладывало давно обещанную ему замену машины на новую. Денег на ремонт я ему не давал, т. к. он, в свободное время, зарабатывал их сам. А я, всего лишь, смотрел сквозь пальцы на его левые рейсы и требовал одного – всегда исправной машины. В 75-76-ом годах мы работали на Ванче и Язгулёме. В верховье Ванча располагался международный альпинистский лагерь. Одни альпинисты уезжали, другие приезжали. Рузибой набивал их в кузов с верхом и возил за солидную плату вверх-вниз. Небескорыстно помогал и местным жителям. Благодаря ему, нас в каждом доме встречали как самых почётных гостей и тут же резали индюка.
Однажды, после таких посиделок, возвращались с ним в лагерь. Рузибой похвастался, что его угостили замечательным табаком-насвоем. Предложил попробовать и мне. Я ответил, что никогда не пробовал и не собираюсь. В лагере я сразу ушёл в свою палатку, лёг на нары и начал что-то читать. Палатка была на двоих с Ю.Б. Асриевым. Он тоже лежит и читает. Заходит Рузибой. Снова рассказывает, какой у него отменный насвой, снова угощает. Вдвоем с Ю.Б. уговаривают меня попробовать («не понравится –выплюнешь»). Насыпал мне Рузибой под язык табака («только не сглатывай») и ушёл. Я почти сразу выплюнул его, но всё равно опоздал. Резко затошнило, голова закружилась. Вскакиваю и падаю на землю. Не могу удержать равновесие даже на четвереньках. Хватаюсь за деревянный стояк, а он как будто падает вместе со мной. Кое-как выполз из палатки и сунулся лицом в ближайший куст шиповника. Потом, тоже ползком, вернулся и с трудом взобрался на нары. Стало отпускать. Ю.Б. сначала испугался, а позже принялся нервно хохотать. Слышим, снова зашуршали кусты. Это Рузибой идёт узнать моё мнение о насвое. Успеваю показать Ю.Б. кулак, чтобы прекратил смеяться, и взял в руки книжку. Рузибой спрашивает: «Ты уже выплюнул?» - «Да, только что». – «Ну, и как?» - «Да никак. Туфта, а не насвой». Рузибой поглядывает на давящегося от смеха Асриева, допытывается: «А почему ты такой бледный?» - «Никакой не бледный, просто здесь слабый свет. И, вообще, отстань, пора спать».
Во время работы по Язгулёму мы перемещались вьюком, а шустрый Рузибой тоже не сидел без дела. Перед полем я поручал ему отбор баранов на овцебазе для партийного стада. Норовили столкнуть больных и старых, но Рузибой привозил молодых, здоровых и самых породистых. За лето они так нагуливали вес, что мясо обходилось нам задёшево. Съесть их всех мы не успевали, поэтому могли порадовать деликатесным продуктом и своих домашних. Кто-то брал одну ногу, другой – полтуши, третий просил для дома одного-двух баранов.
Как-то в конце сезона у нас остались неходовые продукты – крупы, макароны, какие-то консервы. Предложил сотрудникам взять их в личный забор. Отказываются: «Ты же начальник, придумай что-нибудь». Придумал. Поручил Рузибою продать лишних баранов. Вычел из вырученной суммы официальную стоимость баранов и никому не нужных продуктов. Объявил, что народ может брать все эти крупы бесплатно. Расхватали за 5 минут. Потом сообщил, к общему разочарованию, что число «премиальных» баранов резко уменьшилось. Зато еще остались деньги, чтобы как следует отметить окончание сезона. Но я отвлекся от Рузибоя, хотя осталось сказать совсем немного. В последний раз я его видел на Мургабской базе, кажется, в конце 80-ых. Он уже погибал от гепатита(?). Поразился его желтым белкам и густо-желтому цвету лица. Отругал, что не бросает рабату и не обращается к врачам. – «Начальство просит ещё раз съездить на участок, там ребятам срочно нужно …» (не помню, что). Поехал и умер там ночью в спальном мешке (где-то в районе Тохтамыша). Неоднозначной был личностью, но я помню Рузибоя как незаурядного человека и замечательного, безотказного водителя. Мир праху его.
Вертолётчики. Это не наши сотрудники, но работать с ними приходилось довольно много, поэтому как же не вспомнить о них. Сначала летали на МИ-4, потом их заменили более вместительными и удобными МИ-8-ыми. Если не мешала погода, не происходило задержек по другим причинам, если в нужных местах можно было сесть и взлететь, лучшего транспорта не придумаешь. Вместо многодневного вьючного перехода - какой-нибудь час перелёта, и мы уже на участке работ. К сожалению, случалось, что вертолёт нам не столько помогал, сколько задерживал работу и ломал все планы.
В первые годы на бортах еще не было самописцев, которые фиксируют время полёта и количество посадок. Поэтому царил произвол. Вертолётчики могли бесконтрольно летать, куда им вздумается. Некоторые требовали вместо часа работы записать им 2-3 часа. При отказе могли улететь, не перебросив лагерь. Иногда прилетали к нам и начинали сопоставлять количество оставшегося у них бензина (на МИ-4) и количество уже, как будто, налётанных часов. Получался избыток топлива, которое они сливали на землю и поджигали. Особенно выделялся один – необыкновенно умелый и рисковый пилот, но настолько же выдающийся хапуга и жмот по фамилии Сачко. Ждем вертолёт уже не первый день, наконец, появляется. Осматривает груз, считает людей, выясняет, куда лететь, и объявляет: «Пишите мне 5 часов, иначе не полечу, у меня и без вас полно работы». – «Побойся бога, всего две ходки по часу»… Что делать? И лететь нужно, и лётные часы жалко – впереди другие плановые полёты. Сторговались на трёх часах и начали погрузку. Спрашиваем: «Хватит?» - «Ещё». Стучит ногой по шасси, чешет свой толстый загривок, затем: «Грузите всё барахло и грузитесь сами.» - «Как? Не поместимся, не взлетим!» - «Не трусьте, обойдётся». Вертолёт разбегается в сторону речного обрыва, срывается с него («всё, конец»). Падаем почти до воды, но затем – выше, выше – летим! А ещё этот кадр постоянно что-нибудь выпрашивал: «Дай карабин, дай палатку, дай хотя бы спальник». Другие вертолётчики рассказывали, что у него гараж был забит самыми разными альпинистскими и геологическими вещами. Попросили у него пару спальников, чтобы съездить на рыбалку, а он в ответ: «Да ну вас, ещё испачкаете». Однажды он забросил на какой-то дальний мазар (место, почитаемое мусульманами) с десяток паломников, взял деньги и забыл о них. Старики ждали-ждали и уже начали покорно готовиться к голодной смерти. Всполошились родственники. Среди них нашёлся какой-то власть имущий. Разобрались, вывезли паломников и предъявили претензии вертолётному начальству. Всех последствий не помню, но нашему герою запретили полёты и определили на аэродромную электротележку. Никакого сочувствия по его адресу я ни от кого не слышал, хотя, по общему мнению, летал он, «как бог».
В другой раз, тоже на Муксу, ждали вертолёт целую неделю. По утрам смотрим – небо чистое, снимаем палатки, упаковываемся. К вечеру снова ставим палатки… и т.д. Через 3-4 дня картина другая: лагерь разбросан, палатками укрываемся по ночам, как одеялами. Психуем, то и дело мерещится звук вертолёта. На пятый день мужики, во главе с Ю.Б. Асриевым, ставят одну палатку и почти сутками дуются в карты. Наконец, после шести или семи дней измотавшего все нервы ожидания, ясно слышу – летит. Забегаю в палатку, ору: «Вертолёт!» Ноль внимания, только Ю.Б., не отрываясь от преферанса, бормочет: «Сейчас, сейчас, подожди». Мечемся с кем-то вдвоём или втроём по лагерю, не успеваем собрать вещи в кучу и придавить их чем-нибудь тяжёлым, чтобы не разбросало при посадке, а наши игроки опомнились, когда у них уже стало срывать палатку.
Но самой памятной и поучительной осталась вертолётная заброска, когда я впервые летел в качестве старшего члена группы. Дарваз, долина реки Обиминьоу, верховье одного из её правых притоков – там мы должны сесть и провести поиски ртути вдоль зоны Северопамирского разлома, на площади одного из ореолов рассеяния киновари. Пытаюсь опознавать незнакомую мне местность на своей карте. Вертолётчики сигналят (?), оказывается, зовут в кабину. Первый пилот Е. Малахов, усмехаясь, спрашивает: «Ну, что, правильно летим?» Признаюсь, что я здесь впервые… «Да мы уже догадались, - снисходительно отвечает Женя, - ничего, командир, зато нам не впервой. Давай-ка, уточни, где нужно сесть». Показываю уже отмеченное место на своей синьке. Потом делаю отметку на их «пятисотке». Прилетаем, садимся, Малахов снова спрашивает: «Правильно?» Развожу руками: «Если точно на отметке, то правильно». – «С точностью 5 метров – устраивает?» Улетели, а мы (5-6 человек) начинаем обустраиваться. Потом иду осмотреться, нахожу коренной выход конгломератов, похожих на неогеновые. Но неогена здесь не должно быть! Что-то не так. Где же мы? На следующее утро попытался расспросить дарвазца, который вёл по тропе завьюченного осла. В конце концов, главным образом, по геологическим ориентирам, определились: мы находимся в соседней долине, километрах в 10-15-ти от «правильной».
Начали налегке добираться до нужного нам участка и, хотя бы кое-как, опробовать его. Ничего хорошего из этого, конечно же, не вышло. Время выкидушки закончилось. С утра сворачиваем лагерь, ждём вертолет. Услышали дальний звук, который так и не приблизился. На другой день вертолёт пролетел мимо нас гораздо ближе, не заметив ни расстеленных красных матрацев, ни белых вкладышей. На третий день он полдня кружил над соседней долиной, но пилоты не среагировали даже на наш дымный костер. Потом – несколько дней нелётной погоды. Продукты кончились. Пока были силы, намеревались сами выбираться к людям, но так и остались – не завтра, так послезавтра должны же они прилететь! Спускались к развалинам бывшего кишлака, собирали в заброшенном саду полудикий виноград, ещё что-то. Потом уже не рыпались, сварили суп из выброшенных костей и картофельных очистков…
Когда вертолет, с целой делегацией, наконец, прилетел, встретили его довольно равнодушно. Но я кипел злостью. Взял молоток, иду навстречу. Первым показал свою круглую упитанную физиономию Женька Малахов. Увидев меня, выдвинул вперед бортмеханика, нагруженного хлебом, колбасой, консервами. Выходят, Малахов, из-за спин, «ободряет»: «Пустяки, бывает и хуже». – «Ах ты, гад, мерзавец, хвастун…!» Ю.Б. Асриев тянет меня за рукав, объясняет: «Эти ханурики забросили вас и ушли на отдых – вылетали месячную санитарную норму. Новый экипаж искал вас по карте, на которой отмечено место лагеря, никого не обнаружил. Чего мы только не передумали! Потом дожди. Вертолётчики обыскали весь Душанбе, нашли малаховцев в какой-то забегаловке: «Куда вы посадили этих геологов? На точке – никаких следов лагеря. Ищите сами». Затолкали их в вертолёт, и Малахов прямиком (не по карте, а по памяти) прилетел к нам. «На ушах» уже стояла не только экспедиция, но и весь вертолётный отряд» - закончил Ю.Б. Мы отъелись и продолжили работать, а неунывающий Малахов отделался легким втыком от своего начальства.
Этот же командир через несколько лет забрасывал наш отряд на другой участок, тоже на Дарвазе. Посадили вертолет далеко от воды и на несколько десятков метров выше неё. Малахов оправдался тем, что вдоль ручья нигде нет даже небольшого подходящего пятачка. Делать нечего, пришлось всё барахло спускать по крутому склону к ручью. После окончания работ начали перетаскивать груз наверх, к облюбованной Малаховым площадке. Когда почти закончили, появился вертолёт. Малахов интересуется: а что там осталось внизу? Почему задерживаете? Давай-давай, мы спешим». – «Там наша Нурджихон сварила вкусный борщ. Идите, поешьте, пока мы загружаемся». – «Нет, некогда». Начинаем погрузку, половина вещей уже в вертолете. Подхожу к летунам, снова предлагаю борщ. Малахов чешет затылок: «Вкусный, говоришь? Ладно, сходим, а вы догружайте». Смотрят на спуск, Малахов опять чешет загривок. Возвращаются, садятся в вертолёт и легко приземляются рядом с лагерем. Уминают борщ, берут добавку и уже никуда, шельмы, не торопятся.
Иногда приходилось иметь дело и с малоопытными, слишком осторожными пилотами. Показываешь ему место для посадки, он делает бесконечные круги, пускает ракеты (для оценки ветра), а в результате отказывается садиться. Иногда помогала провокация. Говоришь ему: «В прошлом году такой-то здесь запросто садился. И груза было больше». – «Не может быть» - «Было». И т.д. Глядишь, и решится на посадку.
Но в большинстве своем это были умелые пилоты и нормальные скромные ребята. Случалось, делились с нами где-то добытыми продуктами. То картошки отсыпят, то, без всяких просьб, привезут свежего хлеба. Однажды вытащили баранью ногу: «Берите, а то сидите тут на консервах».
Полёты в горах особенно опасны и, в первую очередь, на вертолётах. Совсем молодым погиб наш знакомый Валера Барашков, вместе с членами правительственной комиссии. Не дожил до пенсии и опытнейший Женя Малахов, о котором я рассказывал. В тот раз он делал облеты с группой геофизиков. Разбились все …
Иногда, в ожидании лётной погоды, мы коротали с вертолётчиками время на районных или сельских аэродромах и взлётно-посадочных площадках. Начинались рассказы о лётных происшествиях, но чаще – о всяких забавных случаях.
Помню рассказ о взрывоопасности бензина. Это случилось в душанбинском аэропорту, на участке малой авиации. Дело было зимой, при морозце, поэтому в домике для отдыха пилотов и обслуги жарко топилась печка. В помещение заходит охранник с ведром и громко заявляет: «Что вы всё говорите, что это опасно, вот, смотрите…» Зажигает спичку и бросает в ведро. Пыхнуло так, что отдыхавшие выскакивали и в двери, и в окна. Позже выяснили, что охранник обходил свои владения и заметил вопиющее нарушение ТБ: один из механиков, возившихся с АН-2, курит сигарету. Бдительный страж подбежал к нему и потребовал немедленно погасить. А тот успокоил: «Да ничего страшного, смотри». Зажег спичку и бросил её в ведро с бензином, в котором они мыли замасленные руки и детали. Благодаря морозу, спичка зашипела и погасла. Поражённый охранник ухватил ведро и помчался к домику…
Однажды мы летали с первым пилотом, который, одновременно, был каким-то контролирующим вертолётным начальником. Ничего начальственного в нём заметно не было – простой и весёлый мужик. Но вертолётчики относились к нему явно уважительно. Поэтому я удивился, когда услышал его неблагозвучное прозвище «Вжоп…дуй». Потихоньку спросил у одного из пилотов, откуда оно взялось. А тот заржал и закричал: «Веня, тут геологи интересуются, почему тебя зовут «Вжо…». Веня с готовностью начал рассказывать. Прихватил его как-то приступ радикулита - ни встать, ни сесть. Жена кое-как поставила больного на четвереньки, обильно полила спину скипидаром и начала втирание-растирание. Лишний скипидар потёк вдоль позвоночника всё ниже и ниже. Страдалец взвыл от непереносимого жжения и заорал: «Дуй!» Жена стала обдувать спину, а больной орёт еще громче: «Не туда дуешь, в ж… дуй!» По случаю летней жары окна в квартире (первый этаж) были открыты. Во дворе, поблизости, резались в карты или домино соседи и слышали все эти вопли. «Теперь, увидев меня, - радостно сообщает рассказчик, - так и обращаются: «А, Вжо…, привет, как спина?»

Охотники

Собирался написать в этом разделе о разных промыслах, которыми мы занимались на Памире – охоте, рыбалке, «тихой охоте» (сборе грибов, мумиё, облепихи, золотого корня). Но, во-первых, об этих занятиях уже упоминал по ходу записок об основной работе. А во-вторых, раздел посвящён не столько занятиям, сколько людям. Поэтому решил рассказать здесь, преимущественно, о двух, наиболее колоритных и не похожих друг на друга фигурах - охотниках Каландаре и Гене. Приёмы охоты у них были настолько же различны, как и они сами.
Каландар – житель Аличурской долины. Как и все киргизы-скотоводы, он прекрасно знал повадки архаров и кииков, умел заранее спрятаться вблизи тропы и дождаться их приближения на верный выстрел. Похоже, традиционный образ жизни иногда становился ему в тягость, и он с готовностью устраивался на сезонную работу к геологам. У нас в Найзаташской партии он числился рабочим, но его обязанностью была охота. Больше всего он запомнился своими авантюрными наклонностями во время поисков ртути на Кызылрабатской площади.
Лагерь стоял у пограничного ручья Гунябай, впадающего в р. Аксу. К юго-востоку от нас – граница с Китаем. Советско-китайские отношения уже испорчены, и границу укрепили сложным и мощным забором («системой») из колючей проволоки. Вернее, забор расположен на нашей территории далеко от границы. Он проходит по левому борту Аксу. К юго-востоку – граница с ещё мирным и дружественным Афганистаном. Поэтому здесь нет никаких заборов. По обоим бортам широкой долины Аксу («Афганский коридор») пасут свои стада афганские киргизы.
Каландар исправно добывает архаров (их много, и они ещё не в Красной книге). В свободное время должен помогать на кухне. Повариха у нас – не кто-нибудь, а легендарная Анечка Зарипова. Каландара она, в общем, уважала (добытчик главной пищи!), но помыкала, как мальчишкой. И Каландар её уважал (единоверка, все-таки), выполнял все просьбы, но только не приказания (женские!). Поэтому он частенько уходил подальше от сварливой Нурджихон, усаживался на хорошем, обзорном месте и часами осматривал окрестности. Любой памирский пастух и охотник делает то же самое, отслеживая людей, кутасов, баранов, кииков и архаров. Однажды Каландар встречает меня после маршрута, спрашивает: «Бурбулюд видел?», изображает что-то руками, Наконец, до меня доходит: «Верблюда, что ли?» - «Да, бурбулюд». Объясняет, что афганский верблюд перешел границу через ручей Гунябай и пасется на советской траве. Предлагает убить нарушителя: «Столько мяса!» - «Ты что, это же международный скандал». Прерывая спор, посылаю его на охоту за архаром.
В другой раз заметил, что Каландар целый день смотрит через бинокль в сторону Афганского коридора. Подхожу: «Что там?» - «Юрта, лошадь видишь?» - «Да, три юрты и несколько лошадей. И что?» - «Вчера никого не было. Будет козлодрание!» Козлодрание – праздник для любого киргиза, тем более, для Каландара, который в молодости сам участвовал в этих увлекательных, но, на мой взгляд, диковатых игрищах. Продолжается наблюдение и подсчёт: «Десять, двадцать, пятьдесят юрт; пятьдесят, сто, триста лошадей…» Затем сами состязания. Каландар неотрывно наблюдает и переживает, то и дело вскрикивает. Иногда становится мрачным и задумчивым. В разгар праздника, уже вечером, этот болельщик заходит в палатку: «Начальник, отпусти». – «Что за новости, - думаю, - уволиться, что ли, решил». Нет, Каландар просится на одну ночь… к своим афганским соплеменникам: «Приведу два самый хороший лошадь – один тебе, другой мне». Начинаю урезонивать, но он понимает по-своему: « Ты их не жалей, это басмачи. Я с ними воевал, и они удрали туда, увезли много-много шара-бара». – «Сам ты, Каландар, басмач и разбойник, а еще коммунист, и жалею я не их, а тебя, старого прохиндея. Поймают они тебя и убьют. А если даже благополучно вернёшься, схватят погранцы, посадят в тюрьму, а всех нас в 24 часа выгонят из погранзоны»…
Наш взрывник Гена увлекался охотой в свободное от основных обязанностей время. На участке Аильутек завел настоящий зоопарк. Он брал на плечо кайло и лопату и отправлялся за добычей. Доставал из нор сурков, зайцев и лисиц, чаще всего, малышей. Делал для них из разных материалов клетки, кормил, поил и пытался сделать ручными. Помню, как мы садимся на кухне за стол, и из-за пазухи Гены начинает выглядывать зайчонок. Осмотрится, обнюхается и – на стол. Не спеша припрыгивает от одного едока к другому, поднимается столбиком, ждет угощения.
Километрах в двух-трех от лагеря стояла киргизская юрта. Оттуда к нам стала прибегать огромная пастушья собака, сначала изредка, потом всё чаще. Гена или кто-нибудь ещё подкормят её с кухни, затем она возвращается к юрте. Но умный пес быстро понял, что место здесь сытное, люди приветливые, и начал оставаться на ночь, охраняя самую «вкусную», главную палатку – кухню. Хозяин раз приехал за ним, второй…Бесполезно – пес перегрызает веревку и снова к нам. В очередной раз пастух жалуется: «Совсем испортили собаку, не хочет работать (сторожить баранов)». – «Наверное, кормили плохо». – «Хорошая собака сама себя прокормит». А пёс-то был замечательным охотником. Сам видел однажды, как он заметил далеко от норы здоровенного сурка, быстро догнал его, схватил за загривок и подбросил вверх. Сурок падает на спину, и его горло тут же попадает в огромную пасть… А пастух продолжает: «Вы мне дайте за него хотя бы мешок муки». Гена тут же согласился, взял в «забор» (под запись) муку, и довольный пастух уехал. Пёс начал ночевать у палатки нового хозяина. На охоте почти сразу понял, что дичь теперь нужно, не повредив, нести хозяину или, аккуратно прижав к земле, ждать, когда тот придет сам.
Количество и «ассортимент» зверушек начали выходить за границы разумного. Но у Гены была потребность время от времени съездить на денек, а то и два-три, в Мургаб и «расслабиться». Наша геофизичка Валя Маркарянц, жалея животных, тут же выпускала их на волю. И Гене с зубастым напарником приходилось начинать с нуля.
Хорошо помню переезд Гены в Душанбе после его первого полевого сезона. Не знаю, как он добирался на Памир в начале сезона, но возвращались мы через Калайхумб. В тот год он приезжал со своей собакой, которую называл лайкой. Погрузили мы в отрытый, без тента, кузов свои вещи, накрыли их кошмами, улеглись сами и отправились. Гена с собакой спокойно лежали у одного из бортов, пока не начался подъём по серпантинам. Это позже сделали новую, более комфортную дорогу, а тогда машины должны были то и дело очень резко поворачивать, вернее, разворачиваться почти на 180 градусов. На первом же развороте, когда наш бесстрашный взрывник увидел под собой крутой скальный обрыв, он в ужасе схватился за голову и с выпученными глазами, бормоча «ой, мамочки-мамочки», резво переместился к другому борту по нашим ногам, головам и прочим частям тел. За ним, поскуливая, - его собака. На следующем развороте – то же самое в обратном направлении. Так и топтали нас, пока не кончились многочисленные серпантины…
Я и сам много лет брал в некоторые маршруты то ружьё, то малокалиберку, то карабин. Но заядлым охотником не стал, хотя стрелял неплохо. Начал жалеть и рогатых, и многочисленных ушастых. Свой «Зауэр три кольца» продал долго уговаривавшему меня Гене. А тот, после обзаведения киргизской собакой и ружьём, стал всё больше превращаться в обычного охотника.

Птицы, звери и люди

Тема близка к предыдущей, но в описанных ниже эпизодах люди (в том числе и я) встречаются с животными не во время охоты, а случайно и неожиданно, иногда оказываясь в роли потерпевших. В других случаях подбирают птенцов или зверят и пытаются их спасти или приручить. В третих – незаметно наблюдают за звериными повадками.
Начну с птичьего племени. Вспоминаю случаи с орлами. Первый произошёл на западном (таджикском) склоне пограничного с Китаем Сарыкольского хребта. Во время маршрута попал в небольшое скальное ущелье. Скалы густо побелены птичьим помётом. На них и в воздухе – множество диких голубей. Ни до, ни после ничего подобного не видел. Казалось, что здесь по непонятной причине гнездятся все памирские голуби. Под одной из скал заметил обглоданные архарьи (?) и более мелкие кости, клочья шкуры и меха. Похоже, в этом голубином царстве поселились и орлы. Возникло непреодолимое и безрассудное желание заглянуть в гнездо. Довольно быстро прошёл метров 40-50, но последние, особенно крутые и грязные метры оказались непростыми. На загаженной вонючей полке сидят двое орлят, угрожающе щёлкают клювами. Сообразил, наконец, что может появиться родитель и так долбануть по глупой головешке, что мигом окажусь у подножья. Тут же слышу стремительно нарастающий шум, орёл задевает крылом и уносится мимо, готовясь к следующей атаке. Увидев, что враг удаляется от гнезда, снова ограничился демонстрацией угрозы. Спустился я удивительно быстро. Внизу поразился своему везению, долго не мог унять дрожь в конечностях и отскоблить себя от помёта.
Во второй раз, тоже на Восточном Памире, возвращались после маршрутов в машине. Увидели вокруг павшего рогача-архара больше десятка орлов и – ещё больше – воронов. Последние с опаской расположились поотдаль, но иногда выбирали подходящий момент и урывали свою долю. Кажется, были и грифы, но не уверен, так как этот случай путается в памяти с ещё одним. В Алайской долине точно видел на какой-то падали этих птиц, причём одни были со светлыми, другие – с тёмными голыми головами и шеями.
Подъехали ближе. Вороны и некоторые орлы разлетелись, а особенно обожравшиеся особи, распустив крылья, ковыляли в сторону более крутого склона (с него проще подняться в воздух). Одного из них поймали. Пришли к общему мнению, что это беркут. В лагере посадили его на привязь, бросили кусок мяса, которое оставалось нетронутым 3-4 дня. Начали заталкивать мясо в глотку – отрыгивет. Через 8-10 дней решили отпустить. Орёл отошёл на склон и, тяжело размахивая крыльями, взлетел, поймал восходящий поток воздуха и начал кругами планировать над лагерем. Мы всё круче запрокидывали головы, пока он не превратился в едва различимую точку.
И, наконец, - о запомнившейся живой картинке, которую наблюдал над экспедиционной базой в Мургабе. Пролетавшего орла атаковала свора воронья. Окружили его со всех сторон, клевали, выщипывали перья. Орёл не успевал достать увёртливых противников ни клювом, ни когтями. Было даже как-то неловко наблюдать это унижение царственной птицы.
На Памире я встречал трех чёрных представителей вороньего племени. Самого крупного – ворона – мы даже привозили в Душанбе. У него было повреждено крыло, и он жил на балконе, пока не поправился. Двух других, более мелких представителей мы называли альпийскими галками и клушицами. Первые, если не ошибаюсь (специалист поправит), были с желтыми, вторые – с красными ногами. Не помню, какого цвета ноги были у напавших на меня чёрных чертовок, зато остался в памяти ужас, охвативший в первые секунды. Поднимался я однажды по крутым, но удобным для лазания скалам. На одном участке замешкался в поиске зацепок. И вдруг услышал стремительно нараставший звук. В нём смешались низкотональный свист или высокий гул, шуршание или шипение… Я вжался в скалы. Потом посмотрел вниз и заметил черную птицу, которая резко остановила падение и взмыла вверх. Не успел опомниться, как спикировали вторая, третья. Успокоился, стал отмахиваться молотком. В общем, озоровали они и издевались надо мной, пока им не надоело. Потом уже сообразил, что дополнительный панический момент был связан с эффектом Допплера. Когда птица приближалась к уху, звук становился не только оглушительным, но и высокочастотным, пронзительным. Но в те секунды мне было не до научных толкований. Чем чёрт не шутит, может быть, и сам Допплер проследил звуковой вариант описанного им эффекта где-нибудь в Альпах, когда его, как и меня, атаковали альпийские галки?
Самой популярной птицей на Северо-Западном Памире (Дарвазе) является, пожалуй, кеклик (горная куропатка). Их держат в красивых клетках, используют для боевых единоборств, почему-то восторгаются незамысловатым пением. На Юго-Восточном Памире и в прилегающих районах обитает похожий на кеклика, но гораздо более крупный (до 3 кг) его родственник – улар. Он тоже довольно легко приручается. Вспоминаю, как в Найзаташской партии Ширинбек Мамадсалимов поймал уларёнка, грел его за пазухой, кормил изо рта в клюв. После нашего переезда на Западный Памир они вместе выискивали разных жучков-червячков. Улар бегал за Ширином, как собачка. Ближе к концу сезона Ширин отвёз своего воспитанника в Ишкашимский район к родителям. Возмужавший улар так загонял и заклевал родительского петуха, что они вынуждены были пустить хулигана под нож. А Ширин горько переживал потерю пернатого приятеля.
Для передвижений улар использует ноги гораздо чаще, чем крылья. Взлететь он может только с более или менее крутого склона. Отталкивается ногами, машет крыльями и, постепенно снижаясь, планирует на другой склон. Но это не значит, что его легко поймать. Был у нас молодой и глупый пёс Тимоха. Он гонялся за любым зверьём, иногда хвастался добытым сурчонком. (О потешном Тимоше и других собаках мог бы рассказывать и рассказывать). Тимофею поймать улара не удалось ни разу. Другой, более опытный пёс, увидев или услышав уларов, изображал полное равнодушие к ним. Даже зевал, показывая, что ему скучно и очень хочется спать. Выдавали его только настороженные уши да дёргавшийся кончик хвоста.
Однажды в маршруте я увидел нескольких уларов на большом пологом участке. Они заметили меня ещё раньше и уже убегали. Но один из них зазевался, и я, как тот молодой, резвый и глупый пёс Тимоха, ринулся за ним. Отрезал его от склона, стал приближаться, Остановился, чтобы унять одышку, а улар бежит без остановок. Отдышавшись, снова сокращаю расстояние, и так – несколько раз. Потом начали отдыхать оба. Наконец, почти настигаю его, но силы заканчиваются у обоих. Я становлюсь на четвереньки, а он опустил растопыренные крылья и тяжело дышит через открытый клюв. Делаю последний жалкий бросок, задыхаюсь, лёгкие горят огнём. Но успеваю схватить за ногу. Боль в груди утихла только на следующий день, и, к моему дурному счастью, обошлось без воспаления.
Самый крупный хищный зверь Памира – снежный барс (ирбис). Когда я начинал работать, их было ещё относительно много, затем – всё меньше. Барс настолько осторожен, что случайно увидеть его, например, в маршруте, в естественной ситуации, почти невозможно. Я насчитал всего 4 случая, и все они – «неполноценны». В первый раз это произошло летом 1964 года в районе Сарезского озера. Мёртвый полуистлевший зверь лежал под скалой среди остатков снега и каменных глыб. Очевидно, его сбросила и убила лавина.
Второй случай (конец 60-ых) – это начало очередного полевого сезона на Северном Памире. Мы вышли на рекогносцировку к перевалу, который ещё не освободился от снега. На перевале – многочисленные следы лап и помёт. На обратном пути увидели удивившую нас картину. К нашим следам подходил барс, прошёлся вдоль них, затем вернулся в скалы. Наверное, он и в тот момент наблюдал за нами.
Затем, в начале 70-ых, я увидел живого барса вблизи. Он был пойман известным барсоловом Чинибаем, посажен в деревянную клетку и привезён в Мургаб. Пытаясь освободиться, отгрыз попавшую в капкан переднюю лапу, но уйти не успел. До сих пор помню его огромные зелёные глаза, полные тоски и ярости. Это варварский способ лова. Многие звери калечатся и, даже освободившись, обречены на гибель от голода.
В последний раз я, наконец, увидел живого и свободного барса в природной обстановке. Но не в маршруте, а из вертолёта. Он прыгал по скалам и через 2-3 секунды скрылся в расщелине.
Как-то на Западном Памире разговорился с бывалым охотником, который не был похож на хвастуна. Но в историю, которую он рассказал, поверить трудновато. Охотник выследил стадо кииков, затаился в удобном месте и ждал, когда киики подойдут ближе. Но оказалось, что он был не один. Неподалеку, с той же подветренной стороны, приближения кииков ожидал и другой охотник – барс. Человек его не видел, и это неудивительно. Но как мог зверь не заметить человека, не могу представить. Неужели настолько увлёкся охотой? Охотник уже приготовился стрелять, как из скал внезапно выскочил барс, бросился на киика и расправился с ним. Тут же и человек сделал свой выстрел – по барсу. Я спросил рассказчика, уменьшилось ли, на его памяти, поголовье кииков и барсов. – «Конечно, их стало совсем мало». Поэтому барсы, лишившись привычной пищи, нападают на домашних коз и овец, зимой заходят в кишлаки и забираются в овчарни. В азарте убивают одну, вторую, третью… овцу. Пока их не остановят люди. Наверное, это будет продолжаться до уничтожения последнего барса.
Где-то в начале 70-ых известный памирский шофёр Аёз, здоровенный добродушный увалень по кличке Тарзан, работал в Пшартской поисковой партии. Однажды он решил навестить своих родственников на Западном Памире. Поднялся к ним на летовку, где они пасли скот, и нашел там пещеру-логово снежных барсов. Рискуя нарваться на мамашу, взял совсем маленького барсёнка, которого привез в лагерь на Восточном Пшарте. В партии Барсик подрастал в течение сезона и стал всеобщим любимцем. Но чем дальше, тем труднее было сдерживать его в играх и проказах. Среди геологов была киевлянка Зоя Красножина, которая многие годы работала на Памире по договорам. Зоя вызвалась устроить Барсика в Душанбинский зоопарк. Разместились они в пустовавшей квартире Логачёвых, которые уехали в Афганистан. Пока беспечная Зоя договаривалась с зоопарком, памирский хулиган изгнал хозяйского кота и устроил в квартире настоящий раздрай… Позже, как я слышал, Барсика, по обмену, передали в Лондонский зоопарк.
Коротко расскажу о другом памирском хищнике – волке. Истории об агрессивных стаях волков, истреблявших баранов и отбивавших у матерей маленьких ячат, слышал не раз. Об их достоверности ничего сказать не могу. Но помню замечательный документальный фильм, снятый в Киргизии. Я его видел в Мургабе. Ячихи окружили детёнышей плотным кольцом и успешно отбивались от волков, поднимая их на рога и топча копытами. Правда, памирские чабаны, которых я расспрашивал, не смогли вспомнить ни одного случая подобного дружного отпора.
За все годы на Памире я ни разу не видел волчьих стай и только однажды встретил волка-одиночку. Он сидел на гребне почти в профиль ко мне и неотрывно смотрел куда-то вниз, не замечая меня. Я проследил за его взглядом и увидел в долине стадо яков. Сначала подумал, что это домашний пёс, и окликнул его: «Бо!». Но он резко повернулся всем корпусом, сорвался с места и быстро исчез.
Медвежьих историй тоже хватало, но я приведу только один, самый памятный случай. Это был Юго-Восточный Памир, но точное место забылось. Я тогда ещё не верил, что в этой пустыне-полупустыне могут жить известные любители сладких корешков, ещё более сладких ягод и сытных орешков. Нас было трое или четверо. Медведей увидели совершенно неожиданно, на расстоянии меньше 50 м. Медведица и маленький медвежонок были необычной, совсем светлой масти (желтовато-серой). Увидев нас, мамаша пару раз скакнула в нашу сторону, рявкнула, взрыла лапами землю, но потом, к нашему великому облегчению, начала уходить. Торопила малыша, подталкивала его сзади лапой. Тот догонял мать, но любопытство одолевало – он то и дело останавливался и смотрел в нашу сторону. Получал за это всё более увесистые шлепки под зад и отвечал на них всё более обиженным басовитым взвизгиванием. Мы окончательно расслабились и начали, глядя на них, веселиться. Через несколько минут семейка скрылась за пологим гребнем.
Множество воспоминаний осталось о рогатых обитателях Памира – кииках и архарах. Я уже писал об огромных стадах, которые видел в 60-ые годы, и о том, как они становились всё меньше и встречались всё реже. Иногда их врагом были не люди, а суровый памирский климат. Геолог Эдик Дмитриев рассказывал, что в одном из ущелий Восточного Памира натолкнулся на кладбище архаров, насчитал больше сотни скелетов. Скорее всего, причиной гибели стала бескормица (из-за гололёда или глубокого снега). На Северном Памире есть долина, которая называется Баляндкиик. Вопреки названию, мы не видели в ней ни одного киика. Встречали только кости и рогатые черепа. Это безлюдные места. Погубить животных могли голод, лавины, какая-то болезнь.
Расскажу об одной встрече с кииками и другой – с архарами. Кажется, где-то по правому борту р. Муксу вышел маршрутом на гребень. Заглянул на другую сторону – почти вертикальные скалы. На большой полке, в сотне метров ниже гребня, расположились несколько кииков. Долго наблюдал, как двое из них, сцепившись рогами, пытались свалить друг друга с ног. Показалось, что они оба могут сорваться в пропасть. Тут только вспомнил о своём карабине. Прицелился по рогам: если ошибся в расстоянии, обязательно попаду в одного из них. Но расстояние было определено правильно, и пуля попала именно в рог. Соперники мгновенно расцепились, и всё стадо помчалось по вертикальным скалам, как по широкой горизонтальной тропе. Мне бы так!
В одном из маршрутов на Юго-Восточном Памире издали заметил стадо архаров. Ветер дул от них, и мне удалось подкрасться, примерно, на 150 м. Оружия с собой не было. Хотелось просто понаблюдать за ними. Их было около десятка. Один стоял на возвышении, осматривался вокруг. Остальные – кто лежал в тенёчке, кто пасся. Иногда лениво бодали друг друга. Вдруг часовой подал сигнал тревоги. Все вскочили, повернули головы в противоположную от меня сторону, а затем построились в плотный ряд и помчались… прямо на меня. Вижу сплошную спираль огромных рогов и мелькающие под ней ноги. Всё, думаю, сметут и затопчут. Вжался в землю, закрыл голову руками. Затем вскочил. Рогачи не успели затормозить, обогнули меня с двух сторон и понеслись дальше.
Ещё больше всяких случаев связано с длиннохвостыми памирскими сурками. В долинах Восточного Памира можно было одновременно видеть по несколько холмов-поселений с многочисленными норами и стоявшими торчком вахтёрами. Заметив опасность, они своим визго-свистом сообщали о ней соседям, а те – дальше. Со временем количество сурков уменьшилось. Появились промысловики – ценители сурчиного жира и меха – и начали их массовый отстрел. В верховьях долин Западного Памира не раз встречал сурчиные норы, разрытые до глубины 1,5-2 м. Это работа медведей, любителей не только жира, но и вкуснейшего мяса.
Снова ограничусь рассказом всего о двух эпизодах. Однажды выбрался по известнякам в долине р. Машале (Юго-Восточный Памир) на пологую поросшую редкой травой местность. Сел на камень рядом с сурчиной норой, вытащил из сумки карту. Вдруг из норы вылезает сурок и, не замечая меня, начинает деловито копаться под кустиком терескена. Я шустро закрываю задом нору. Всполошившийся сурок не успевает к ней, падает на спину, задирает лапы кверху и замирает. Рисую что-то на карте, поглядываю на хитрого «мертвеца». Тот не шевелится и, кажется, не дышит. Неужели и правда издох с перепугу? Осторожно касаюсь его брюха ручкой молотка. Сурок буквально взлетает в воздух! Я, от неожиданности, - тоже. Пока я приземлялся, сурок успел скрыться в норе.
Второй случай менее безобидный. И обиженным, по собственной же глупости, оказался не сурок, а я. Поднимаясь по западному склону Сарыкольского хребта, зашёл в узкую глубокую промоину. В дальнем её конце занимался какими-то своими делами здоровенный сурок. Я подкрался к нему, и сурок оказался в тупике. Бросаюсь на него, хватаю за шиворот, но загривистый сурок легко выворачивается и цапает за руку. Затем отцепляется и ускользает между ног. Осматриваю рану – кисть прокушена до костей. Бинтую, с трудом останавливаю обильное кровотечение и, делать нечего, продолжаю маршрут. Не возвращаться же в лагерь – засмеют.
Приведу ещё один, кажется, последний в моей жизни случай проявления того же малопонятного инстинкта. Он не связан ни с сурками, ни с Памиром. В компании с памирскими геофизиками (во главе с О. Сусиным) и некоторыми геологами ездил в Туркмению, в Карлюкскую пещеру На обратном пути увидели удиравшего от нас варана. Меня поразили его солидные размеры. Всё то же дурное желание (догнать и схватить) овладело мной. Выпрыгнул из машины и ринулся за ним следом. Снял на бегу штормовку, набросил ему на голову и ухватил за хвост. Тут же опомнился. Держу его на вытянутых руках и верчу вокруг себя – боюсь, что цапнет. Отпустить тоже не решаюсь. Ира Дмитриева кричит: «Выбрось!» Храбрюсь: «Зачем? Привезем домой, устроим его на балконе (мы с Ирой жили тогда в одной квартире)». Ира приходит в ужас, а я, наконец, перестаю маяться дурью и отпускаю ящера на волю.
С темой об охоте и животных расстаться трудно. Интересно, что сюжеты многих былей-баек на эти темы сходны в различных регионах и отличаются только местными особенностями. Так, в Якутии я видел геолога, который не расставался с ружьем ни днём, ни ночью. Мне объяснили, что этот парень документировал канаву, возился на её дне. А когда выпрямился, почти уперся своим носом в нос любопытного медведя. Опустился на четвереньки, промчался до ближайшей лиственницы, потерявшей ветки и кору при взрывах, и мгновенно оказался на самом верху. Медведь пересел поближе. Через несколько часов пришли рабочие, с трудом отогнали мишку и с еще большим трудом эвакуировали геолога на землю. В памирском варианте вместо лиственницы было озеро Сасыккуль. Медведь загнал геолога в воду и уселся на берегу. Замёрзший геолог (у каждого рассказчика фамилия жертвы менялась) сжёг полевой дневник, карты и всё, что горело или дымило, и заставил-таки медведя уйти.
И последний сюжет. Якутский геолог поднимался по склону, вышел из леса в труднопроходимые заросли кедра-стланника. Раздвинул очередные ветки и внутри куста увидел медведя, который лакомился орешками и так увлёкся, что не услышал никакого шума. Геолог, не помня себя, взмахнул над медведем молотком и помчался в лагерь. Люди вооружились и пошли на охоту. Медведя нашли лежащим на том же месте, с проломленным черепом. На Памире речь шла о редчайшей встрече геолога со снежным барсом. Идёт геолог по гребню, откуда ни возьмись, перед ним – барс. На мгновение оба замирают. В другом варианте ибрис прыгает на человека. Взмах молотком (ледорубом) - зверь валится замертво. И снова - каждый рассказчик называет другую фамилию. Я насчитал 4 варианта.

Мумиёшники

Тема мумиё не раз возникала по ходу моих записок, отвлекала от основного сюжета, и я не знал, что с ней делать. Замолчать тоже не мог. Решил поместить здесь. Дело в том, что мумиёшная эпидемия, охватившая Памир и другие горные районы Союза, практически совпала с периодом моей работы на Памире. Началась она в 60-ые, быстро достигла максимума, а затем, постепенно затухая, продолжалась до начала 90-ых, а, может быть и дольше. В годы наивысшего азарта (конец 60-ых – 70-ые) эта зараза стала серьёзно мешать основной работе многих подразделений ПГРЭ, работавших на Восточном Памире. Безусловным лидером «мумиёмании» была самая крупная в экспедиции Акархарская разведочная партия. Жаль, что она осталась, практически, за скобками моих воспоминаний, хотя заслуживает специального подробного рассказа об акархарцах, выполненных ими работах и о самом месторождении. Напишу хотя бы несколько строчек.
Акархар – крупнейшее и наиболее изученное (детально разведанное) памирское месторождение. Его уникальные боросиликатные (данбуритовые) руды очень сложны в технологическом отношении по сравнению не только с простыми боратовыми, но и с другими боросиликатными (датолитовыми) рудами. Тем не менее, эти трудности были преодолены, была доказана рентабельнось эксплуатации. Требовались «только» крупные финансовые вложения на первом этапе освоения.
Многие годы Акархару выделяли самые большие в экспедиции бюджетные средства. Здесь трудился самый многочисленный коллектив. Конечно же, я знал и знаю многих акархарцев… Один из начальников партии Рэм Шамсутдинов подарил мне замечательный кристаллик прозрачного данбурита (для Акархара – это большая редкость). А один из главных инженеров – А.Г. Хомкалов – живет совсем недалеко от нас, на другом берегу Оскола. Нина Оськина – чуть дальше, в 40 км. И т.д. и т.п.
В общем, Акархар был «экспедицией» в экспедиции. Вроде Москвы, которая – «государство» в государстве. В мумиёшных делах эта партия была тоже впереди всех. Достаточно сказать, что специфический запах плотно окружал базу партии и ощущался в десятках, а то и в сотнях метров от неё.
О природной смоле мумиё, её потрясающих лечебных свойствах и бешеной стоимости я впервые услышал с началом бума, но первые пару лет думал, что в этих разговорах преобладают враки. Прочитал ходившую по рукам книжку какого-то узбекского ученого (кажется, медика). Тот привёл исторические сведения о мумиё, начиная с глубокой древности. Перечислил различные догадки о его происхождении, в том числе совершенно фантастические. Поместил длинный перечень болезней, которые успешно лечились с помощью этого снадобья. Описывал результаты своих опытов над цыплятами: ломал птичкам ноги, и, благодаря мумиё, кости срастались за считанные дни. Была приведена инструкция по внутреннему и наружному применению чудодейственной смолы. Почти все сведения я счёл малодостоверными и выбросил их из головы. Хватало более актуальных ртутных забот.
Но волна заразы уже достигла Найзаташской партии. Возле одной из палаток увидел первую миску с раствором смолы, которая медленно загустевала на солнце. Потом появились тазы и костерки для ускоренного выпаривания зелья. Всерьёз всполошился только после переезда лагеря в известняковый район. Наши пахари-горняки начали отлынивать от работы (хотя зарабатывали больше всех) и переключились на поиски мумиё. С большим трудом ситуацию удалось исправить. Но, оставшись без присмотра, проходчики выбирались из шурфов и рыскали по известняковым скалам в поисках пещер и расщелин. Более того, азарту поддались и другие сотрудники, за исключением рабочих бадахшанцев и меньшинства ИТР.
Перед началом полевых сезонов в экспедиции стали появляться не только душанбинцы, но и жители более дальних районов Союза, которые начинали разговор о трудоустройстве с вопроса, есть ли мумиё в местах работы партии. Некоторые договаривались или пытались договориться, что часть добычи будут отдавать работодателям. Не оформившись на работу, такие откровенные промысловики не могли проникнуть через кордоны и попасть в пограничную зону.
Мумиё я много раз встречал в маршрутах – в пещерах, гротах, крупных и мелких зияющих трещинах. Исходный материал для образования смолы был перед глазами – это скопления отходов жизнедеятельности архаров, кииков и различных грызунов – мышей, хомячков, пищух, зайцев. Видны все стадии преобразования экскрементов в чистую пластичную смолу. Встречалась и перезрелая труха. Смола может проникать по трещинам на более низкие уровни. Тонкий её слой, с застывшими каплями и короткими сосульками наблюдался на потолках и сводах некоторых пещер. Похоже, что это результат сублимации и осаждения. Химии процессов преобразования не знаю, хотя, кажется, что-то читал об этом. Не помню химического состава смолы и элементов-примесей. Благоприятные факторы - небольшая влажность, затемнённость, особенности температурного режима.
Между тем, бум продолжался. Вероятно, я слишком увлёкся рассказом и должен уточнить. Большинство мумиёшников, всё же, переболели этим поветрием в легкой форме. Они делали скромные запасы для себя, друзей и родственников. Но активисты крепли, налаживали оптовую и розничную продажу. Некоторые, чтобы не мозолить глаза начальству, выпаркой сырья занимались зимой, после отъезда с Памира. Акархарцы опустошили ближайшие окрестности и ездили на сборы уже за многие десятки км от своей базы.
В один из сезонов последним в нашей партии был участок Карабелес. Основной лагерь устроили на левом берегу Аксу. Однажды увидели на правом берегу две машины, наполненные палатками, спальниками и прочим полевым имуществом. Это был переезд одного из поисковых отрядов из Базардаринского района в Тохтамышский. Ветерок подул в нашу сторону, и мы ощутили ноздрями густой специфический дух.
Нашей задачей были поиски ртути. Но участок был богат мумиё. И, образно выражаясь, первое и последнее полезные ископаемые боролись за благосклонное внимание к ним многих моих сотрудников. В конце концов, я нашел компромиссное решение, которое 2-3 раза применял и позже. Объявил назойливым мумиёшникам, что сначала мы закончим главные дела, простимся со студентами и многими рабочими, а потом 1-2, даже 3 дня посвятим «левому» промыслу. Увезём сырье в тёплое укромное место где-нибудь на Западном Памире, покамералим, выпарим мумиё, честно (поровну) поделим, не забудем и наших камеральщиц. В общем, замысел оказался выполнимым, изредка возникавшую жажду поиметь больше всех удавалось гасить.
Но на Карабелесском участке в мой «мудрый» замысел вмешалась мощная внешняя сила. За считанные дни до окончания полевых работ на «наших» известняках появились две машины, набитые какими-то людьми с ломами, кайлами, рюкзаками и мешками. Эти 15-20 человек высыпались из машин и оседлали известняковые скалы. Донеслись звуки взрывов… Через 2-3 часа эта «кодла свалила». Вы уже догадались? Да, это было нашествие акархарцев. А через 2-3 дня мы закончили сурьмяно-ртутные дела и занялись сбором остатков «нашего» мумиё. Увы! Но именно на этом участке случилась самая памятная для меня находка. В конце одного из труднодоступных гротов мы нашли большой (больше метра в длину) войлочный сверток, перевязанный волосяной верёвкой. Под войлоком (кошмой) – брезент, а внутри – тщательно и обильно смазанная берданка 32-ого калибра с затвором, запасом пороха, пуль, дроби, гильзами и другими «причиндалами». Всё – в идеальном состоянии. И плохо читаемая записка на киргизском языке, написанная латиницей. Удалось разобрать, что это справка или разрешение на оружие, написанное в начале 30-ых. К сожалению, раритетная находка не сохранилась.
Где-то в 80-ых во всех районах Восточного Памира велись официальные сборы мумиё экспедицией… «Памиркварцсамоцветы». Объём добытого ими «самоцвета», может быть, даже превысил суммарный объём сборов Памирской ГРЭ. Самоцветчики выполняли административное распоряжение Москвы.
Наши же мумиёшники свой промысел старались не афишировать, хотя это была «тайна полишинеля». Но были и такие, кто не скрывал «левых» доходов. Назову двоих. Старший геолог Акархара бесхитростный Игорь Бируля рассказывал, что на мумиёшные деньги он, в частности, обустроил квартиру – купил дефицитные и дорогие мебельные гарнитуры и что-то ещё. Стратиграф Борис Гущин, довольно скрытный и очень предприимчивый, приезжал на Памир на мотоцикле «Ява», работал в одиночку, успевал заниматься и пермскими отложениями, и смолой. Позже признавался, что купил в Харькове престижную правительственную машину – то ли «Чайку», то ли «членовоз» ЗИС-110.
Напоследок – «два слова» о проверке действия снадобья на себе самом. Однажды упал с мотоцикла и сильно ушиб или повредил ребра. Врач сказал, что боль отступит через три недели. Так и произошло, хотя регулярно пил раствор мумиё. Смазывал смолой царапины и ранки. Осталось впечатление, что они заживали быстрее обычного. Но одно из рассечений, видимо, было плохо промыто. Рана затянулась, но под кожей началось нагноение. Пришлось идти к врачу. В подобных случаях пользуюсь теперь гораздо более эффективным (по крайней мере, для меня) средством – подорожником. А более или менее заметное облегчение при болях в давно травмированном колене дает только обыкновенный лопух. Сегодня мумиё продают в аптеках. Но называют его не лекарством, а биологически активной добавкой. Таков конец легенды о чудодейственной смоле – очередной «панацее от всех болезней».

Геофизики

Рассказом о них и стихотворением памирского геофизика Олега Сусина хочу закончить все свои «Воспоминания». О некоторых экспедиционных геофизиках-радиометристах есть упоминания в первой части записок. Решил там их и оставить.
Своего геофизического подразделения в составе Памирской ГРЭ не было. Был только старший геофизик экспедиции А. Хлыстун, который отвечал за массовые поиски урана. Наших поисковиков и съёмщиков постоянно «обслуживала» одна из партий Южно-геофизической экспедиции. В 70-80-ые г.г. её костяком постепенно становились выпускники нашего института (ДГИ). Первыми были Олег Сусин и Эля Борисенко, затем Серёжа и Люда Гросс, Саша Кришталь, Вася Максимов, Вася Разумеев и др. (до 10 человек). Олег руководил Памирской партией, с перерывом (поездка его с Элей на Кубу) в 76- 90-ом г.г. О нём, хотя бы коротко, мне и хочется рассказать.
После нашего с В. Котляровым окончания ДГИ Олег сменил меня на «посту» председателя институтской секции альпинизма, скалолазания, туризма и спелеологии. Его самого интересовали пещеры, которыми он увлекался и в более поздние годы. Помню довольно многолюдную (человек 10) поездку в Карлюкские пещеры (Туркмения). Под землей я быстро теряю ориентировку в пространстве. У Олега же – будто магнитная стрелка в голове и подробный план со всеми поворотами и развилками.
Неожиданно возник в памяти ещё один эпизод, связанный с геофизиками. В один из сезонов они поймали и выходили потерявшего мать маленького архарёнка (или козлёнка). Осенью отдали его в зоопарк. Потом, по крайней мере до начала следующего сезона, Олег с Элей и другие ребята ездили по выходным из Орджоникидзеабада в Душанбе, навещали подопечного и угощали его молоком из бутылки с соской и чем-то ещё.
После гибели наших ребят на пике Ленина зарождавшееся геологическое землячество угасло. А геофизическое - крепло. Олег и Эля взяли под свою опеку и нас, геологов. В первую очередь, конечно, вдову В. Котлярова Иру Дмитриеву, которой было особенно тяжело. Ира тоже тянулась к ним. В память о ребятах мы сделали небольшую мраморную плитку с надписью, но никак не получалось в ПГРЭ отвезти её к пику Ленина и прикрепить к скале у Луковой поляны. Это сделал Олег.
Потом Ира снова вышла замуж за нашего геолога-памирца Витю Андреева и родила дочку Дашу. После долгой болезни и смерти Иры (в 44 года) Витя, в конце концов, оказался в Москве, а Дашу приняли в свою семью тогда уже севастопольцы Сусины. Позже она стала их невесткой – вышла замуж за сына Егора.
На Кубе Олег и Эльвира успели поработать до развала Союза. Привезли оттуда массу впечатлений и белоснежных кораллов, а также УАЗ-469. Оставшиеся деньги Олег решил потратить на еще диковинный тогда персональный компьютер. Начались мрачные годы «ельцинщины», кровавая таджикская смута и наш Исход. Навсегда прощался с Сусиными после погрузки их вещей и перед отъездом их самих в Севастополь. Олег Аркадьевич не дожил даже до пенсионного возраста. Как-то я встретил (не помню, где и когда) своего знакомого питерского ртутчика В.И. Бергера. Тот побывал на Кубе, где познакомился с Олегом. Обычно сдержанный Владимир Иосифович, рассказывая об Олеге как организаторе, специалисте и человеке, не жалел эпитетов – редчайший, выдающийся, умнейший, добрейший… Восхищался стихами и песнями Олега, которые (и многие другие) он любил исполнять под гитару. Вот одно из его стихотворений, посвященное всем памирцам и самому Памиру. Его приводила Эльвира Борисенко (Сусина) в своем поздравлении Р.Т. Беляевой с 75-летним юбилеем.

Нас отпели Памирские ветры...

Нас отпели Памирские ветры
Отрыдали озер небеса
Охлестали дорог километры
Отлюбили Дарваза леса
У непройденных скал Бадахшана
Мы оставили близкий народ
А Памира Восточного рана
Не дает тебе спать, не дает
Там , на лунных вершинах, в долинах
Бродят души и наши сердца
В Заалайских обрушенных льдинах
Спят друзья – этим снам нет конца
Что ж ты ночью встаешь с сигаретой
Дым летит, а покоя все нет
Лошадиными дозами в зиму и в лето
Перелет, недолет, переплет
Успокойся – ни сердце, ни душу
Нам уже не вернуть никогда
И вином не залить эту сушу
Ты же знаешь – не хватит вина
Нас отпели ...

Олег Сусин (1947-2004).

Вместо послесловия

Олег прав, наши сердца и души остались там, на Памире, и ничего с этим не поделаешь… Немногими пронзительными строчками он сумел сказать об этом лучше, чем я всеми этими страницами.
Заканчиваю, а точнее, прерываю «Воспоминания». Не всё, но главное, о чём и о ком хотел написать, сделано. Нужно кое-что исправить, уточнить, отредактировать. Если не смогу, прибегну к помощи Жанны, которая уже занята оформлением всех фотоиллюстраций. Хотя, и без того, на ней лежат все заботы о своей больной матери, обо мне и детях, все хлопоты по дому и т.д. И это при её, мягко говоря, далеко не крепком здоровье.
Пока занимался этими записками, ушли из жизни наши ветераны: Л.Н. Афиногенова (23 июня 2012 года в Харькове, на 91 году); К.И. Литвиненко (28 августа в Липецке, на 88 году); А.М. Месхи (21 октября в Казани, на 83 году); В.А. Панина (3 декабря в Челябинске на 69 году). 5 декабря, у нас была Нина Оськина. Вспоминали и Валю, и многих других памирцев. Захотелось снова вернуться к своему тексту, внести дополнения и поправки. А пока дополняю скорбный список. В начале марта 2013 года в Калуге скончалась Римма Николаевна Смирнова (Романова). Она была сотрудницей нашей металлогенической партии. Как это ни горько, но продолжение следует. Такова жизнь. Многих и многих, в том числе гораздо более молодых, не стало ещё раньше. Посвящаю свои воспоминания всем ушедшим, а также пока ещё здравствующим коллегам-памирцам.
По-разному сложились наши судьбы. Некоторые «коренные и некоренные» памирцы остались в Душанбе и занимались памирской геологией до конца жизни (В.И. Дронов, З.С. Худобердыев, Ш.Ш. Деникаев, Б.А. Вольнов, Б.С. Саркоров, В.Н. Чекризов…). Другие, к счастью, здравствуют и сегодня (В.Е. Минаев, Г.С. Высоковская , многие бадахшанцы …). Остался с семьей Ваня Гиниевский и, насколько я знаю, до сих пор работает. Судьбы уехавших из Таджикистана различаются не меньше. Рано оборвалась жизнь В.В. Нарижнева (в рязанском колхозе) и В.Т. Шайхутдинова (в каком-то сибирском аэропорту). Многие живут своим домашним хозяйством плюс пенсии (И.П. Шаповалов, А.Г. Хомкалов, Ю.Б. и Л.В. Асриевы, Н.С. Стогний, Н.Г. Оськина…). Некоторые работают или работали в геологических, добычных организациях (Г.С. Аверьянов, С.Л.Тарноруцкий, Г.А. Стулов, Б.М. Гущин, М.Ю. Дыщук...). Г.С. Восконянц пытался наладить в Старом Осколе ювелирное производство. Он до самой смерти не терял связи со многими памирцами. В.Г. Рубанов организовал в Москве свою фирму и, в частности, помогает нашим геологам найти работу по специальности. Перечень хотелось бы расширить, но о многих почти ничего или совсем ничего не знаю, да и память подводит.
Мы с Жанной перепробовали разное. В Калужской области я «понюхал» работу на убогой колхозной ферме с голодными коровами, плотничал на строительстве домов, был сторожем, ездил за окаменелостями и продавал их. Жанна работала в столовой. В Старом Осколе продолжил заниматься окаменелостями и строительством, потом два года - на разведке и добыче железных руд. Жанна продавала книги, затем преподавала школьникам основы геологии. Теперь «сидим» на пенсии, продолжаем, по мере сил, огородничать. Состоятельными людьми не стали даже по самым скромным меркам. Жили вблизи черты бедности, иногда чуть хуже или лучше. Но довольны хотя бы тем, что закончили трудовые биографии, работая в области геологии.
На досуге я с тревогой отслеживал деградацию нашего телевидения, но сейчас включаю «ящик» всё реже. Продолжаю много читать. Заметил появление мемуаров, написанных геологами, которые подтолкнули меня к мысли взяться за собственные воспоминания. В последние два года начал привыкать к электронной книжке, но до сих пор предпочитаю традиционное чтение (см. часть Ш, дополнение 13).
Той нашей Памирской ГРЭ больше нет и никогда не будет. Это естественно. Может быть, она когда-нибудь возродится, но под другим названием и на другом уровне. Появятся (и уже появляются) другие люди, которые будут решать нерешённые нами и новые геологические проблемы Памира. Уже переименовываются названия открытых нами (моими коллегами) месторождений. Объявляется открытие величайшего месторождения серебра, которое мы знали и изучали. И, конечно же, относились к своим оценкам с большей серьёзностью. Наверное, ещё многие десятилетия в Таджикистане будут преуменьшать наш вклад в геологию любимого нами Памира. Это политика, которая, как и везде в мире, «дурно пахнет»… И всё же верю, что вклад моих современников в памирскую геологию не будет забыт, пока существует сама геология. Как мы не забывали труды наших предшественников.
Плохо это или хорошо, но я остаюсь атеистом. Человек может продлить свою жизнь в детях, внуках… Или результатами своих земных трудов (дом и сад, научные отчёты и книги, картины и стихи…). В воспоминаниях людей. И только в этом смысле он остаётся жив. А окончательно умирает, когда полностью забывают о нём. Надеюсь, что продлению памяти о нас, памирцах, послужат и эти записки.

Окончание следует

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

np1