М.Безуглый. "Воспоминания...". Отрывок 5

Полевой сезон 1974 года. Месторождение Икар

Поиски золота на Ванче и Язгулёме. 1975-77годы

Работа в Госцентре «Природа». 1977-1984 годы

Полевой сезон 1974 года. Месторождение Икар

К этому времени в западной части Рушанского хребта были найдены (Ю.И. Дыщук и др.) рудопроявления золота и сопутствующих металлов. Наметился Рушанский рудный район (точнее, рудная зона). Самый интересный объект – золото-вольфрамовое (с ураном, медью, висмутом и др.) месторождение Икар. Уже начаты поисково-разведочные (поисково-оценочные) работы: проходятся канавы, ведётся подготовка к проходке штольни с рассечками и камерами для подземного бурения. Из-за сложного рельефа задерживается строительство автодороги от трассы Душанбе-Хорог к месторождению. Руководство строительством взял в свои руки новый начальник экспедиции И.С. Касымов, опытный горный дорожник. До этого он был начальником партии на труднодоступном сурьмяно-ртутном месторождении Кончоч (в районе оз. Искандеркуль).

Меня назначили старшим геологом участка Икар, который входил в состав, по-моему, Муксуйской партии. Начинаю осваиваться в новом коллективе. Начальник партии – Г.Г. Мельник, главный геолог – Ю.И. Дыщук, начальник участка – А.А. Платонов. Геологи и техники-геологи – М.Д. Когут, Н.И. Бондаренко, В.Г. Рубанов, А.Ф. Конаш. Здесь, как и в Найзаташской партии, где работали сотрудники с «круглыми» фамилиями, своя «аномалия», связанная с ФИО. Григорий Григорьевич, Алексей Алексеевич, Михаил Михайлович, Василий Васильевич (старший взрывник). Вспоминаю ещё один пример странной концентрации однотипных имён. У южнотаджикских съёмщиков (или аэрогеологов) была «птичья» партия – Сорокин, Чижик, Гусев, Журавлёв, Орлов…
Ю.И. Дыщук мотался по участкам, но на Икаре, своём главном детище, появлялся часто. Самым редким гостем был Г.Г. Мельник. Как-то наши икаровцы (кажется, Когут и Бондаренко) рыбачили в выходной день на Пяндже и увидели на афганском берегу каких-то людей и завьюченных лошадей. Оказалось, что это отряд памирского геолога В.И. Дронова, который в те годы работал в Афганистане. Поперекрикивались, обменялись новостями. В.И. спросил, кто у них начальник. Наши ответили: «Г.Г. Мельник». В.И.: «И, конечно, он сейчас где-нибудь в Хороге или Душанбе?» - «Естественно». Зато начальник участка Платонов сидел на Икаре безвыездно. Все деловые вопросы решал в своей палатке. Иногда, правда, выходил на территорию, чтобы проветриться. Однажды я встретил его в штольне. А.А., обливаясь потом, работал на перфораторе, чтобы сбросить лишние 20 или 30 кг веса и привести его в норму (110 или 120 кг). Иногда я заходил по делам в палатку к А.А. Он восседал за столом на широченной тахте. Молодая жена готовила еду за кухонной занавеской. Поздоровавшись, он доставал из-под стола бутылку, рюмку и свой персональный фужер. Ежедневной нормы (литра водки) ему хватало не всегда, и ГАЗ-66 с посыльным совершал к вечеру очередной рейс в магазин. Но откровенно пьяным я Платонова ни разу не видел. Время от времени темпераментная жена-татарка восставала, рвала и резала палатку, рубила каркас и мебель. Потом, под её же руководством, рабочие всё восстанавливали до следующего раза. В общем, жизнь бурлила.
Однажды А.А. пригласил к себе Ю.И. Дыщука и меня и сообщил, что на участок едут с проверкой главный геолог Управления Дьяков, начальник ГПО Рассейкин и др. Первым делом было предложено сброситься на выпивку, которую вскоре привезли. Затем до ночи обсуждали план предстоящего мероприятия. Наутро снова приглашены в «штаб». Мы с Юрием Игнатьевичем чувствуем себя вполне терпимо, а Платонов уже зарумянился (распечатал предназначенную для гостей бутылку коньяка, «чтобы отбить вчерашний запах»). Снова предлагает сброситься, потому что «почти всё выпито». Наверное, после нас с Ю.И. он обсуждал встречу гостей с кем-то еще. Приезжают, встречаем. Дьяков остался в лагере, чтобы ознакомиться с бумажными материалами, коллекцией руд и т.д., а Рассейкин решил, в сопровождении Дыщука и меня, осмотреть сам участок. Рельеф сложный, Рассейкин только что из города, поэтому мы выбираем наиболее доступные подходы к канавам и рудным обнажениям. Но проверяющему кажется, что мы ведём его по самым сложным скалам. Он обижается, злится, ругает и нас, и месторождение. После экскурсии, правда, немного успокоился.
Визит вступает в завершающую стадию. Весёлый и совсем румяный Платонов приглашает гостей на кухню, где накрыт роскошный стол. Гости отдают должное блюдам, но почти не пьют. Хотя тщедушный Ю.А. Дьяков мог бы, при желании, посоревноваться с массивным Платоновым. В заключение Юрий Андреевич объявляет, что труднодоступный Икар может стать промышленным месторождением только при больших запасах руд, поэтому нужно работать и работать. По нашим памирским понятиям, объект легкодоступен, но спорить не приходится. После проводов высокого начальства А.А. облегченно вздыхает (точнее, без опаски выдыхает полной грудью). Зовет в свою палатку…
Продолжаем обычную работу. На уточнённой с помощью буссоли топооснове составляю детальную карту поверхности (кажется, 1:2000-ную), строю разрезы. Выявляется вертикальная зональность, которая, вроде бы, свидетельствует о затухании оруденения на глубину. Ю.И. Дыщук, Г.С. Аверьянов и др. категорически не согласны, т.к. в этом случае крупного месторождения не получится, и Управление может свернуть работы. Я продолжаю упорствовать, хотя понимаю, что для окончательного вывода нужны дополнительные факты. Думаю, мой неуместный пессимизм по отношению к Икару стал причиной того, что в следующем году мне предложили другую работу. Позже я убедился, что мои предположения, в основном, оказались правильными: масштаб оруденения на глубоких горизонтах оказался гораздо скромнее, чем на поверхности.
Между тем, работы на участке шли с переменным успехом. Время от времени, проходка штольни или какой-либо скважины останавливалась по той или другой технической причине - дело обычное. Потом работа налаживалась и отставание навёрстывали. К концу третьего квартала из-за долгого простоя не выполнялся план по проходке штольни. Заактированный фактический метраж грозил, как минимум, лишением премий. Поэтому Г.Г. Мельник и А.А. Платонов решили рискнуть – зафиксировать выполнение плана, а отставание ликвидировать в четвертом квартале. Меня тоже уговорили подписаться. Проходка продолжалась успешно, и мы смогли бы выполнить план, если бы не подвела погода. В ноябре начались сильные снегопады и сходы лавин. Объявили прекращение работ и срочную эвакуацию людей. Приписка «всплыла». В Душанбе ко мне подошёл Мельник и со слезами на глазах попросил спасти его (коммуниста, ветерана войны и т.д.) от позора. У него скоро юбилей, он надеялся получить орден-медаль, а теперь мечта о награде может рухнуть. Короче, предложил, чтобы я взял вину на себя. А премией он со мной поделится. Последнему обещанию я не очень поверил, т.к. Григорьич был хроническим должником. Но пожалел старого памирца, написал под его диктовку объяснительную записку и пошел к начальнику экспедиции. И.С. Касымов, сам хитрован, посмеялся и бумагу подписал. Вторую половину премии Г.Г., судя по всему, пообещал Платонову. В общем, мы с Платоновым получили свои выговоры, а Г.Г. – какую-то медальку или почетную грамоту. И премию, поделиться которой он, конечно, забыл. В то время было стыдно за него, а сейчас вспоминаю Г.Г. и все истории о нём с улыбкой. Все мы, в том числе и герои моих записок, - «не без греха». Г.Г. Мельник навсегда останется в истории Памирской ГРЭ, прежде всего, как один из авторов тектонической карты Памира и первый автор одного из листов государственной геологической карты СССР масштаба 1:200 000.

Поиски золота на Ванче и Язгулёме. 1975-77годы

Г.С. Аверьянов предложил мне перейти в новую поисковую партию, организованную для региональных поисков золота. Запланировано опоисковать долины Ванча и Язгулёма до самых верховий. Огромная площадь, многие места труднодоступны. Получится ли как следует выполнить эту работу всего за два сезона? Вряд ли удастся равномерно изучить всю площадь. Нужно выбрать отдельные участки с признаками золотоносности, а остальную территорию опоисковать более бегло. Но исходных данных для такого выбора немного. Известно, что местные жители мыли мелкое косовое золото по обеим долинам, но это было побочное занятие со скромными результатами. Во время съёмки 1:200 000-го масштаба в некоторых местах были установлены единичные значки золота в шлиховых пробах и его повышенные содержания в единичных штуфах. Так, Ш.Ш. Деникаев где-то на леднике Медвежьем подобрал в морене пиритовый штуф, в котором установили около 10 граммов на тонну золота. Но серьёзных зацепок нет. Нужно искать их в поисковых маршрутах и в процессе шлихового опробования. В общем, сомнений в результативности предстоящих работ было много. Но было и желание познакомиться с замечательными местами, посмотреть своими глазами на знаменитый ледник Медвежий, Абдукагорский ледник, пройти по труднодоступному Язгулёму до заповедной Мазардары. Привлекала и вся Ванчская долина – одна из самых необычных на Памире.
Сразу скажу, что поисковые результаты наших работ оказались скромными. Кое-где подтвердили наличие в шлихах золота, но на заслуживающие внимания коренные источники выйти не смогли. В самых верховьях Мазардары, среди ледников, нашел крупные жилы и линзы пирротина, напомнившие мне Икар. Но они оказались пустыми. На Медвежьем собрал обломки различных минерализованных пород, в том числе и с пиритом, но золота в них оказалось мало. Пожалуй, самая интересная наша находка – это рудопроявление Абдукагор. Здесь удалось выявить и вскрыть канавами мощную зону пиритизации с довольно высокими концентрациями золота.
Зато географических и «туристских» впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь. В основном, о них и буду рассказывать.
Наш коллектив почему-то назывался Баджуйской партией. Начальник – Ю.Б. Асриев. Я – старший геолог. В низовье Язгулёма работал относившийся к нашей партии, но практически самостоятельный отряд (участок) Ю.И. Парфенова. Вверх по Язгулёму отправился отряд С.Л. Тарноруцкого. Этот вьючный переход занял много времени из-за плохих троп и мостов. От лошадей Стасу пришлось отказаться - Язгулём оказался для них непроходим. Как всегда, выручали безропотные трудяги ишаки. В одном месте пришлось строить мост, так как старый был полностью разрушен. Вручную соорудить мост через Язгулём малыми силами, без стальных тросов и техники... Это могли сделать только опытные горцы, которые были в отряде Тарноруцкого, - Айдар Султанмамадов, Ширинбек Мамадсалимов и др.
Самым сложным участком для отряда Стаса оказалась левая составляющая Язгулёма – дикая р. Ракзоу. В ее верховье добывали аметист пьезокварцевики во главе с В. Верхотуровым. Они забрасывались туда вертолётом. Стас же со своими ребятами прошел всё ущелье вьюком. Добрались они и до аметиста. Верхотуров потом лет 15 выговаривал мне, что «мои люди» забрали самые хорошие кристаллы аметиста, подготовленные к отправке в Душанбе. Но «мои люди» уверяли, что это не так и что они нашли несколько кристаллов в осыпи. Теперь эта история покрыта «мраком времени».
Вспоминаю свой переход по Язгулёму, куда я пошёл, чтобы помочь язгулемцам в работе. В одну из ночей с удивлением заметил в созвездии Лебедя лишнюю яркую звезду, явно не планету. По пути задержался в маленьком лагере Ю.Б. Пейкре, которая ходила в маршруты в средней части Язгулёма. Отряд Стаса удалось догнать в живописной роще у слияния рек Мазардара и Ракзоу. Ночью сидели возле догорающего костра, и Тарноруцкий, поглядывая на небо, сказал, что где-то там, в созвездии Лебедя, произошел грандиозный взрыв – вспышка сверхновой (слышал по радио). Я вскочил – это же та «лишняя» звезда, которую я заметил несколько ночей назад. Показал им. А после сезона узнал, что мой старый знакомый астрофизик Женя Канаев, сезонно работавший в Найзаташской партии, защитил дипломную работу в ТГУ, посвящённую этому редкому явлению.
Стас готовился идти на Ракзоу, а я решил осмотреть Мазардару. Вначале мне помогли с переброской груза, потом остался один. Помню уникальный «чёртов мост». Река пропилила здесь глубокую щель шириной не больше двух-трех метров. Сверху в эту щель упала каменная глыба и застряла в ней – вот и получился природный мостик. Выше по течению – заповедная арчовая роща. Деревья обвешаны разноцветными тряпичными ленточками. Небольшая каменная постройка. Когда-то здесь жил, молился и умер мусульманский праведник, и теперь - это святое для правоверных место. Палатку поставил на берегу реки, вблизи ледника. Место замечательное, перед глазами – стык Ванчского и Язгулёмского хребтов с пиком Революции. Но я не нахожу места для переправы. Пришлось свалить три тонкие, но длинные осины. Одну унесло, две другие достали вершинами противоположного берега. Вечером воды прибавлялось и при переползании по этим прогибающимся стволам окатывало водой.
Многие события и их участники уже забылись, вспоминаются только некоторые эпизоды. Кажется, я заезжал и заходил в Язгулем два или три раза. Помню, например, как мы вдвоем с Юрой Цыганиным перевалили из Язгулёма в Ванч через Ванчский хребет …
На Ванче собралась основная часть сотрудников во главе с Ю.Б. Асриевым. Здесь работали В. Чекризов, Л. Кваснюк, А. Рахимов, В. Белынцев, кажется, Б. Саркоров и др. Завхоз – Ю.Д. Шалин. Повар – С. Максимов. Студенты, рабочие… О некоторых хочу написать дополнительно, во второй части «Воспоминаний». Здесь расскажу об одном нашем сезонном рабочем – Толике Капинусе. Он приехал из Херсона, чтобы увидеть Памир и подзаработать денег. С деньгами на должности маршрутного рабочего было не густо, но Толик легко пережил это разочарование. Зато памирских впечатлений набрался. Кто-то из наших сотрудников, слабый знаток географии, спросил Толика: «Херсон относится к Одесской области или это где-то дальше?» Быстрый на язык Капинус так возмутился, что потерял дар речи. Затем выдал: «Как я могу такое слушать! Всем же нормальным людям известно, что Одесса – это пригород Херсона». В том году появилось в продаже креплёное вино «Памир». Толик попробовал его и начал расхваливать. Я подумал, что ему понравилось не столько вино, сколько название. После сезона получаю посылку из Херсона. В ней марочные коньяк и вино, копчёное сало, какие-то сласти. В записке – просьба наполнить этот посылочный ящик бутылками с «Памиром». Но я не решился в ответ на марочные напитки послать дешёвую бормотуху, поэтому купил лучший местный коньяк, пару бутылок таджикских вин, награжденных медалями, фрукты. Одну бутылку «Памира» всё же положил. Толик обиделся и отправил вторую посылку с категорической просьбой посылать только «Памир». Пришлось подчиниться. Так и путешествовал этот посылочный ящик между Херсоном и Душанбе, пока не начался новый полевой сезон.
В средней части долины Ванча Ю.Б. Асриев устроил базовый лагерь с палатками на каркасах, радиостанцией и складом взрывчатки. База чаще всего оставалась почти пустой, с голыми каркасами, так как обычно работали далеко от неё, почти по всему Ванчу.
На Памире много интересных и необычных мест. Одно из них – широкая и прямолинейная Ванчская долина, которая резко отличается от тесных и извилистых речных ущелий Бадахшана. Природа позволяет здесь сравнительно зажиточно существовать людям. В эпоху максимального оледенения ледник доходил, примерно, до райцентра, расположенного в нижней части долины. По бортам остались явные ледниковые следы – заглаженные скалы с царапинами (ледниковой штриховкой). В тот период Ванчская ледниковая система была, может быть, длиннее современного ледника Федченко. На обширных, по бадахшанским меркам, речных террасах сравнительно много обрабатываемой земли. Больше, чем в других местах, грецкого ореха. В сезоны паводков притоки Ванча выносят в основную долину много древесного материала для топлива. Самая многочисленная домашняя птица у ванчцев – индюки. На автодороге, проходящей по всей долине, то и дело приходилось притормаживать, чтобы не задавить их. Местные жители могли найти работу в 114-ой экспедиции, которая долгие годы добывала здесь пьезокварц.
Лет 30-40 основная добыча велась, преимущественно, в верховье Ванча. База Ванчской пьезокварцевой партии располагалась недалеко от ледника Медвежьего, а участки – ещё выше, по бортам Абдукагорского ледника. В 75-ом начальником партии был Эдик Меркулов. Через несколько лет эту, как сейчас говорят, экстремальную должность занял сотрудник ПГРЭ Шер Бахтибеков. Это был принятый в советское время способ проверки на прочность кандидата на более высокую, номенклатурную должность. Способ, мне кажется, вполне разумный. Шер это испытание выдержал и начал подниматься по служебной лестнице. Был начальником 114-ой, затем нашей экспедиции. После того, как нашим начальником сделали Муминшо Абдулвасиева, Шер остался в Памирской ГРЭ на посту его заместителя. Дальнейшая их судьба сложилась трагически. Муминшо погиб под каменным обвалом на бадахшанской автотрассе, а Шер, ещё раньше, - после инфаркта. Это тоже случилось на автодороге, когда он выехал из Мургаба в сторону Хорога. За день до этого Шер вернулся из поездки в Ош, где оказался свидетелем кровавой распри между киргизами и узбеками. Жуткие сцены потрясли его настолько, что не выдержало сердце (см. частьШ, дополнение 4).
По Медвежьему леднику я подходил к ледниковому цирку. С его стен (хребта Академии наук) то и дело валились глыбы льда. За 10-15 лет скопление упавшего льда увеличивается настолько, что он начинает теснить и толкать нижележащий лёд вперед, пока тот не упрётся в левый борт р. Абдукагор. Возникшая плотина останавливает реку. Образуется и стремительно увеличивается запрудное озеро. Появляется опасность резкого прорыва плотины, разрушения кишлаков и мостов ниже по течению Ванча. Мне довелось трижды видеть Медвежий: в 64-ом (с самолета), 75-76-ом (во время поисков золота) и, где-то, в 90-91-ом (во время работ металлогенической партии). Каждый раз – через год-два после очередной пульсации, когда ледник успокаивался и начинал таять. В 70-ые мы столкнулись с этим «пульсаром» в самом прямом смысле. Отряд во главе с В.Н. Чекризовым должен был опоисковать верховье одного из притоков Абдукагора. Не помню деталей, но с правого берега на левый все перешли вброд без затруднений. В качестве основного продукта питания взяли старого вонючего козла Борю. Баранов к тому времени мы уже съели, и козёл был нашей последней живностью. В обговоренный день, в том же месте, ждем возвращения отряда. За эти жаркие дни Абдукагор раздулся, начал размывать остатки плотины, по реке поплыли ледяные глыбы. По нашим с Ю.Б. Асриевым расчётам, у отряда кончилась еда, поэтому переправа должна состояться без задержек. На тропе появилась цепочка людей и ишаков – в полном составе. За ними – живой козёл Боря. Брезгливый Виктор Николаевич держал отряд на полуголодном пайке, но не тронул «эту вонючую тварь и полового извращенца».
Переправились с большим трудом. Юру Цыганина льдина ударила под коленки, но он не отпустил веревку, и мы подтянули его к берегу. А одна из киевских студенток после такого удара выронила верёвку, окунулась, и её понесло по течению. Растерялись все, кроме одного нашего рабочего, местного жителя. Он в ту же секунду бросился в воду и вытащил бедную девчонку. Та была без сознания, но вскоре очнулась и затряслась от страха и холода.
В том же сезоне большая вода начала размывать опору верхнего автомобильного моста, построенного 114-ой экспедицией. Эдик Меркулов объявил немедленную мобилизацию всех сил. Кроме своих сотрудников, привлёк нас, местных жителей и альпинистов из международного альплагеря, который располагался поблизости. Сооружали металлические и деревянные «ежи», которые сбрасывали в воду и заваливали камнями. Вымотались, но берег укрепили и мост отстояли. Главным фактором успеха были оптимизм, активность и организаторские способности Меркулова. Через несколько лет встретил его на Мургабской базе. Он стал главным инженером экспедиции, и от живого, весёлого и бесшабашного парня ничего не осталось. Это был неторопливый, вальяжный и важный начальник. Вероятно, новый образ соответствовал его представлению о поведении номенклатурного работника.
В 75-ом или 76-ом году в один из наших лагерей на Ванче заехал предшественник Эдика - тогдашний главный инженер 114-ой экспедиции. Оказывается, это был День рыбака и охотника. Поздравили друг друга, разговорились. Начались охотничьи истории. Я спросил, почему ледник называется Медвежьим, как и вытекающая из него Хырсдара («Медвежья река»). Неужели там есть медведи? В ответ бывалый охотник рассказал медвежью историю и лукаво добавил: «Хотите, верьте, хотите, нет, но об этом случае писала районная газета». Собрался он как-то на охоту, и с ним увязался главный бухгалтер, который никогда не держал в руках оружия. Опытный товарищ дал ему ружьё, три патрона, показал, как стрелять. На морене разделились, договорились о дальнейших действиях. Через 20-30 минут послышался выстрел, затем второй и третий. Охотник возвращается, гадая о причине пальбы. Скорее всего, напарник упал по неопытности, что-то повредил, сигналит о помощи. Подходит. Целый и невредимый бухгалтер показывает на большой валун и говорит, что за ним прячется медведь: «Он выглядывал из-за валуна, и я выстрелил. Медведь спрятался, потом снова выглянул. Я выстрелил во второй раз, медведь снова спрятался. То же – и в третий раз». Опытный охотник осторожно отходит в сторону и издалека заглядывает за валун. Действительно, что-то темнеет. Подходит ближе – кажется, там уселся огромный медведь. Еще ближе… Оказалось, что за валуном лежат три убитых медведя.
Ниже по Ванчу медведи действительно водились, так как здесь есть чем кормиться, особенно осенью: орехи, шиповник и прочие «вершки-корешки». Однажды утром я увидел свежие медвежьи следы, которые тянулись вдоль всех палаток базового лагеря. Не зря ночью орали и бесились в загоне ишаки и бараны. В другую ночь причиной переполоха были волки, которые забрались в загон, разогнали нашу живность по окрестностям. Найти всех нам не удалось.
Примерно в километре от базы располагался наш склад взрывчатых материалов (ВМ). По ночам его охранял специально нанятый бывший милиционер, вооружённый карабином. Однажды он прибежал в лагерь перепуганный и весь в грязи. Рассказал, что на него набросился медведь, и он спасся только потому, что упал в арык. В другой раз бравый охранник взбудоражил весь лагерь, когда мы ещё не спали и камералили в палатке-десятиместке. Раздался выстрел, в палатку забегает охранник и сообщает, что в лагерь забрёл медведь. После выстрела медведь побежал в сторону луга. Мы завели машину, вооружились и, включив фары, поехали догонять зверя. Но обнаружили только кишлачных коров. Стало понятно, что милиционер более опасен, чем медведи. Но уволили его только после третьего случая. Наш лагерный туалет находился за кустами шиповника и ивняка. Однажды бдительный охранник заметил, как эти кусты зашевелились и, недолго думая, открыл по ним пальбу из карабина. Лагерь «встал на уши». Из-за кустов, с полуспущенными штанами, выскочил посетитель туалета. Одно хорошо – бывший милиционер, похоже, при стрельбе закрывал от страха оба глаза и ни разу ни в кого не попал. Не то, что бухгалтер из 114-ой экспедиции.
Вернусь к ледникам. Ледник РГО (Русского географического общества) немного не доходил до правого берега Ванча и явно укорачивался. Его полурастаявший язык уже не упирался в передовую морену. А было время, когда он перекрывал Ванч: остатки старой морены сохранились на левом борту реки. Возможно, это следы быстрой подвижки (пульсации).
Абдукагорский ледник я прошёл весь, до водораздела (ледораздела) с ледником Федченко. Если считать от конечной морены, это около 15 км. Бросилась в глаза разница между изображением ледника на топооснове 1942 года и реальной картиной 1975 года. Ледник укоротился, насколько я помню, километра на 2-3. Везде следы таяния и разрушения сплошного ледяного массива. Ещё через 15 лет наблюдал продолжение этого процесса. Прошло ещё 20 с лишним лет. Отовсюду идут сообщения о сокращении ледников и глобальном потеплении. Казалось бы, потепление для холодного Памира – явление положительное. Но зрелище ледников, теряющих свою былую мощь, почему-то вызывает сожаление.
В маршрут к истокам Абдукагорского ледника мы отправились вдвоем с Юрой Цыганиным. По пути на боковой морене увидели кучи битого кварца. Где-то поблизости добывали кристаллы, а здесь их разбраковывали и отправляли вниз только кондиционный материал. Недалеко лежал огромный кристалл непрозрачного и полупрозрачного кварца толщиной около полуметра, длиной больше метра. Возможно, его хотели отвезти вниз (музейный образец!), но он оказался слишком уж неподъёмным. В верхней, крутой части ледника, на его правом борту, нашли выходы пироксен-гранатовых скарнов и опробовали их. Снова кое-как выбрались на лёд. Увеличилось число трещин, и видимых, и угадываемых под снегом. Обвязались верёвкой, и не зря: Юра попал в одну из закрытых трещин и, пока не натянулась веревка, успел исчезнуть в ней на половину роста. Заглянули в щель и не увидели дна. Вышли на перевал. Слева – эффектный пик Экзюпери. Впереди – пологий спуск по леднику Федченко. Поймал себя на вполне дурацком желании продолжить путь и добраться до знаменитой метеостанции, которую я уже видел из вертолета. Давно пора возвращаться, так как можем не успеть в лагерь засветло. И не успели, пришли в полной темноте.
Побывал на двух Абдукагорских участках добычи пьезокварца. Более экстремальных условий, в которых работают геологи и горняки, мне видеть не приходилось. Первый участок расположен на высокой крутой скале. Натянут трос, по которому поднимают и опускают грузы. Люди должны карабкаться по скале. На ней кое-как закреплены деревянные и металлические лесенки, проволочные перильца. Самый отдаленный действующий участок – четвертый. Поднимаюсь на него по осыпям и скалам. Наконец, вижу палатки. Но как они стоят! Общей площадки нет, палатки разбросаны по небольшим полкам, некоторые установлены на висящих в воздухе и подпертых брёвнами деревянных настилах. В центре, на самой большой площадке едва помещается десятиместка-кухня. Между палатками и от устья штольни к палаткам протянуты верёвки и тросы.
Начальник участка – мой старый знакомый Женя Каличко, с которым вместе работали в Найзаташской партии. Женя рассказал, что им и всей партии в этом году не везло – не выполняется план добычи пьезосырья. Но буквально накануне они вскрыли большой «погреб» с явно кондиционными прозрачными кристаллами горного хрусталя. Готовятся разбирать его – вынимать кристаллы. Я, конечно, такое событие пропустить не мог. Заходим в штольню, добираемся на место. Занорыш расположен в верхней части 5-7-метровой восстающей выработки. Поднимаюсь по наспех закреплённым брёвнам и жёрдочкам, заглядываю в «погреб». В нем сверкают множеством граней кристаллы горного хрусталя. Самые крупные достигают в высоту 30-40 см. Пустое пространство частично заполнено льдом. Некоторые кристаллы и их друзы вынимаются легко, другие крепко впаяны в лёд. Передаю кристаллы вниз, где Женя осматривает их и разбраковывает: «Это кондиция, это коллекционка, это на плавку». Во время перерыва он прикинул, что план участка уже перевыполнен. Есть все шансы, после полной разборки занорыша, выполнить план всей партии и оставить заначку. Передавая Жене кристаллы, я пару раз попросил их в подарок. Хотя на выдающиеся экземпляры не покушался, хозяин отвечал отказом. Вот жмот, думаю. Неужели уйду с пустыми руками? Каюсь, но пару коллекционных образцов тайком положил в карманы. Помню один из них – японский двойник – закономерный сросток двух полупрозрачных уплощённых кристаллов, оси которых расположены под углом 84о друг к другу. Второй – сросток, кажется, трех кристаллов. Позже я подарил этот образец болгарскому космонавту Георгию Иванову. При расставании, на память об этом уникальном для меня случае, Женя «раскололся» и подарил-таки небольшой кристалл выдающейся чистоты и прозрачности, за что я ему до сих пор благодарен. И до сих пор жалею, что не сохранил его. Это был один из немногих образцов в моей коллекции, который нельзя было продавать даже в крайних обстоятельствах.
Поделюсь последним воспоминанием о природе Ванчской долины. Оно связано с рекой Сунгат, одним из левых притоков Ванча. При подъёме по Сунгату проходим мимо небольшого леса древней, многосотлетней, а, может быть, и тысячелетней арчи - памирского можжевельника. Толстенные стволы, которые кверху быстро сокращаются в диаметре. Арчу окружает пьянящий, густой, немного удушливый смоляной запах. Затем - два отрезка пути, поражающие своим контрастом: крутой подъём по ярко выраженным «бараньим лбам» резко сменяется почти райской картиной бывшего ледникового цирка. Широкая горизонтальная долина, покрытая невысоким, но густым разнотравьем. Совершенно другой, свежий и легкий запах, отдающий медом. Это эдельвейсы. Они мелкие и невзрачные, но растут в огромном количестве, «забивая» остальную траву. Такого их изобилия больше никогда не видел. Местные жители пасли здесь своих собственных коз и овец. Познакомились и подружились. Пастухи пожаловались на нехватку женщин: одна заболела, у другой слёг отец, третья должна рожать. Коз не успевают доить, и бедные животные страдают. Мои сотрудницы и некоторые сотрудники откликнулись на просьбу о помощи и превратились в доярок и дояров, а весь отряд, пока мы там работали, питался целебным козьим молоком, сыром, а, иногда, козьим и бараньим мясом. Более вкусных продуктов не могу представить.
Помню, что в верховье Сунгата находится самое известное на Памире рудопроявление молибдена, и я очень хотел его увидеть… Но в памяти, почему-то, сохранились впечатления не о молибдене, а об этом земном рае, эдельвейсах и козьем молоке.
В заключение рассказа об этих двух сезонах снова вернусь в базовый лагерь. После опоискования одного из участков в заранее установленный день выходим на автодорогу. Машины, которая должна отвезти нас на базу, нет. Тащимся с завьюченными ишаками своим ходом. Проезжающие шоферы сигналят, удивляются, спрашивают, почему мы идем пешком, а не едем в своей машине. На базе её тоже нет. Нет ни начальника, ни завхоза. Практически нет еды. И нет денег, чтобы купить её. Смотрю на штабель «заначенных» аккуратно закреплённых проволокой отборных досок, которые остались после строительства базы. Вот они, деньги. Иду в ближайший магазин, не торгуясь, договариваюсь о продаже досок. Купили продукты. Через 2-3 дня приехали всем на свете довольные начальник и завхоз, привезли зарплату и продукты. Узнав о продаже досок, Ю.Б. Асриев покачал головой, почесал затылок, а Ю.Д. Шалин расстроился не на шутку. Обьяснил, что я сильно прогадал, и что даже по утроенной цене за досками выстроилась бы очередь.
Обычный камеральный день. Повар Сережа Максимов стряпает на кухне. Но неугомонному Сереже одного этого занятия мало, и он что-то ищет среди кустов вдоль ручья, заходит в камеральную палатку, останавливается возле двух киевских практиканток. Те занимаются оформлением образцов. Одна открывает мешочек, вытаскивает этикетку, другая записывает необходимые сведения в журнал и т.д. Студентка развязывает очередной мешочек, запускает в него руку и… меняется в лице, распахивает рот и глаза, издаёт страшный вопль. Глядя на неё, начинает визжать ничего не понимающая подружка. Весь лагерь собирается вокруг них, пытается остановить истерику и выяснить её причину. Испуганный Сережа больше всех старается утешить девчонок и кается. Он поймал в ручье водяную змейку, поместил её в мешочек и незаметно подложил студенткам. Пошутил!
Полевые работы заканчиваются. Начинаем готовиться к отъезду. Наш радист отправляет последнюю радиограмму, снимает антенну, аккуратно упаковывает рацию и, никем не замеченный, исчезает. Его нет в лагере ни за ужином, ни на следующее утро. Ю.Б. Асриев едет в ближний кишлак, и в магазине продавец рассказал ему, что радист купил несколько бутылок водки, уложил их в хозяйственную сумку. Попросил пиалку, открыл одну их бутылок, налил – выпил, налил – выпил. Предложенное на закуску печенье не тронул и ушел в сторону лагеря. Мы начали поиски между магазином и лагерем, нашли спящего радиста под ивовым кустом. Вокруг него – пустые бутылки. Мужик уже никакой. Вспомнилось, как он отказывался участвовать в нашем застолье. Сидит на краю стола, ест, слушает наши разговоры и песни, но на предложение выпить отвечает: «Эх, ребята, я свою цистерну уже давно выпил». Бывшего, как я думал, алкоголика выдавал только дрожащий почерк и какой-то не очень понятный для меня недостаток жизнерадостности. Видимо, дал зарок на сезон, идеально отработал. А потом «развязал», и нормальный человек мгновенно превратился в своё жалкое подобие.
В те же 70-ые я получил новую однокомнатную квартиру на проспекте имени чекиста Путовского. Познакомился с соседями. Надо мной поселился маркшейдер Иван Иванович – чисто выбритый, с иголочки, но ярковато одетый: тёмно-зеленый костюм, розовая рубашка, розово-красный галстук. Через 15-20 дней – звонок в дверь. Открываю – какая-то опухшая небритая морда. Замечаю грязно-розовую рубаху и перекинутый за плечо красный галстук. В одних носках. С трудом соображаю, что это Иван Иваныч. У него перестал работать телевизор, просит помочь. Зашёл к нему. На столе аккуратно нарезанные, но уже засохшие сыр, хлеб, заплесневелая колбаса, почти не тронутый шоколад. Пустые бутылки коньяка и шампанского, а на полу – тоже опорожнённые – из-под дешёвого портвейна. В общем, второй, для меня, случай знакомства с далеко зашедшими алкоголиками. И.И. мог пить 30-40 дней, потом что-то в нем щёлкало, и он начинал выходить из запоя. В обоих случаях – далеко не слабаки, люди с характером, но порок (болезнь?) периодически одерживал победу.
Хотел закончить рассказ о поисках золота чем-то более весёлым, но не получилось. Потом, как водится, были камералка, составление и защита отчета. По-моему, получили скромную и справедливую «тройку». К тому времени Г.С. Аверьянову, наконец-то, разрешили командировку в Алжир. Я несколько месяцев исполнял обязанности старшего и главного геолога экспедиции. Быстро понял, что эта административная должность мне – поперёк горла. Своей темы нет. Каждый день звонят из Управления геологии и срочно требуют какую-то информацию, которую от них, тоже срочно, требует Совмин Таджикистана или Мингео Союза. То и дело нужно появляться в Управлении, что-то объяснять, в чём-то оправдываться. Со своими коллегами вынужден общаться, как контролёр-начальник. Нет, это не для меня. Кажется, выезд Аверьянова в Алжир отложили, он вернулся на свою должность главного геолога. А мне предложили перейти на новую работу - в Госцентр «Природа».

Работа в Госцентре «Природа». 1977-1984 годы

В очерке «Взгляд на геологию Памира из космоса» я уже написал о Государственном производственном и научно-исследовательском центре «Природа». Приложил некоторые опубликованные статьи, структурно-формационную и металлогеническую схемы Памира, фотоиллюстрации. Ниже постараюсь избежать повторений и уделить внимание не деятельности всего филиала, а отдельным результатам полевых работ нашего геологического сектора. Вспомню о некоторых произошедших в то время знакомствах и встречах, эпизодах, непосредственно или только косвенно связанных с основной работой.
Оглядываясь назад, могу перечислить плюсы и минусы моей работы в «Природе». По сравнению с Памирской ГРЭ, здесь, во многих отношениях, было больше свободы. Для полевых исследований можно было выбирать, по своему усмотрению, любые участки. Зав сектором Б.Р. Пашков всегда шёл навстречу, других согласований не требовалось. Проектно-финансовая сторона заботила меньше всего. Вертолётных часов – больше, чем нужно. Дешифрирование космических фотоснимков в тягость не было, т.к. любопытно было разобраться со структурами, которые на них прослеживаются. Много времени оставалось для чтения публикаций и фондовых памирских материалов.
Но основной работе мешали различные побочные мероприятия, которые затевал неуёмный генеральный директор «Природы» Ю.П. Киенко. То какая-нибудь парадная конференция с участием различных «высоких гостей», то срочная подготовка образцово-показательных материалов. Одно только подсобное участие в строительстве нового здания отняло массу времени. На полевых работах свои минусы. Тот же вертолёт – палка о двух концах. Преимущество в скорости иногда тает из-за нелётной погоды; посадку, где нужно, не всегда сделаешь. Поиски ограничивались маршрутами и отбором небольшого количества малых проб, а для надёжной оценки требуются более серьёзные работы и более представительное опробование.
На решение перейти из Памирской ГРЭ в «Природу» повлияло то, что в ПГРЭ я на тот момент не видел конкретной интересной работы. «Природа» - это тоже Памир. В числе коллег – выходцы из ПГРЭ А.М. Месхи, Б.Р. Пашков, Лена Пашкова, И.В. Пыжьянов. Тема интересная – составление карты полезных ископаемых и прогнозно-металлогенической карты Памира. Последним решающим доводом послужило заверение начальства, что в течение одного-двух лет получу квартиру (не только москвичей «испортил квартирный вопрос»).
За 7 лет работы в «Природе» познакомился с некоторыми проблемами геологии Памира и его полезными ископаемыми гораздо шире и глубже, чем примерно за такой же период до этого. Позже, во время металлогенических исследований, этот опыт пришёлся очень кстати. В частности, удалось подтвердить рудоносность некоторых участков, которая намечалась в период работы в Госцентре.
Остались незабываемые впечатления о многократных облётах Памира, великолепных видах главных памирских пиков, потрясающее зрелище ледника Федченко, вдоль которого мы летали не один раз. Запомнились и различные лётные происшествия, которые могли плохо закончиться. Спасали везение и опыт пилотов. Кстати, перед одним из сезонов нас дней 10 или 15 обучали в учебной части Душанбинского аэропорта на курсах бортнаблюдателей (оказывается, есть и такая профессия). Узнали много интересного о лётных возможностях и даже устройстве различных вертолётов и некоторых самолетов, получили представление о метеорологии. Особое внимание уделялось ТБ и разбору причин многих авиационных ЧП, сведения о которых были секретными. Помню подробный рассказ о создании самого массового советского лайнера ТУ-154. Изложу его коротко. Первый вариант (в чертежах и расчетах) был короче и меньшей вместимости, но более комфортабельный и, вероятно, более надежный и устойчивый в управлении. Правительственная комиссия отвергла эту модель, т.к. из-за прожорливости советских авиадвигателей перевозка пассажиров обходилась бы слишком дорого. Авиаконструкторы сблизили кресла и увеличили их количество – комиссии этого мало. Пришлось, условно говоря, разрезать фюзеляж, вставить кусок «трубы» и удлинить корпус. Появилось пространство для дополнительных кресел. Люди неминиатюрные, даже вроде меня (180 см), втискивались на свои места с большим трудом. И всё же, когда было хуже – тогда («в тесноте, но не в обиде») или сейчас? В то время авиабилеты были доступны каждому. А теперь?
Наш сектор много работал в районах, которые я плохо знал раньше. Например, в центральной и восточной частях Северного Памира. Познакомился с золотоносными площадями Сауксая и Рангкуля. По Сауксаю сохранились различные сооружения - следы добычи золота в начале ХХ века. Удалось найти два-три штуфа обохренного кварца с видимым золотом, которое, вероятно, образовалось в результате окисления и разложения золотосодержащего пирита. Коренными источниками россыпей Рангкуля, как я предположил, могли быть близлежащие углеродсодержащие сланцы – рудоносная геологическая формация, с которой связаны крупные месторождения золота в различных районах мира.
Где-то на Баляндкиике или Каиндах отправились вдвоем с Баиром Уруновым в верховье одного из притоков. Предшественниками там отмечались, не помню, в какой ситуации, признаки золотоносности (если не ошибаюсь, единичные шлихи с золотом). Поставили палатку, переночевали. Баир чувствовал недомогание и вернулся в основной лагерь. Я ещё на двое суток остался один. Одному, без оружия, в таком диком и пустынном месте было, мягко говоря, неуютно. Ночами мерещились(?) какие-то шаги и шорохи. В последнее утро выглянул из палатки - всё присыпано снегом. Правда, под солнцем он начал быстро испаряться и таять. Поднялся в самые истоки ручья и увидел огромную зону пиритизированных и частично обохренных пород. Ну, думаю, если это золотосодержащий пирит, то передо мной крупное новое месторождение. Увы, пробы, помнится, показали невысокие концентрации золота.
Во время работ в районе Каракуля познакомился со старым чабаном, который всю жизнь провёл в ближайших окрестностях своего кишлака. Не был ни в Алайской долине, ни в Мургабе, тем более – где-то дальше. Но никаких сожалений по этому поводу он не испытывал и был вполне доволен жизнью. При этом оказался довольно любознательным человеком: слушал различные передачи по радио, расспрашивал меня на самые разные темы. Почему-то этот, может быть, рядовой случай поразил меня и остался в памяти. Нужно ли мотаться по белу свету, чтобы узнать и понять мир?
Один из дней вблизи Каракуля выдался на редкость жарким и безветренным. По своей давней привычке «отмечаться» в любом новом для меня водоёме, я прыгнул в озеро и пулей вылетел обратно. Более холодную воду трудно представить. Легко поверил, что на дне озера сохраняется многолетний лед.
Запомнились два маршрутных дня на западных склонах Сарыкольского хребта. Однажды поднимались вдвоём со студентом-практикантом к водоразделу, сделали остановку, чтобы записать увиденное. Ниже нас, в стороне от маршрута, на тёмном сланцевом фоне белели какие-то пятна, похожие на обломки жильного кварца. Послал студента. Вижу, он собрал весь «кварц» и тащит ко мне. Оказалось, что это 22 крупных шампиньона. Одни уже слегка подсохли, другие еще не раскрыли свои шляпки. И никаких червей. Это была моя вторая и последняя находка шампиньонов на Памире. Обе находки – по Сарыколу. Вечером отдали грибы на погранзаставу, жена начальника заставы поджарила их, и мы в тот же вечер отдали должное этому памирскому деликатесу.
Пограничникам Сарыкольского района мы, конечно, доставляли некоторые хлопоты, потому что пытались работать непосредственно вдоль границы. Но места там, пожалуй, - самые унылые, пустынные и безжизненные на всём Памире, и служивые радовались каждому новому человеку. Как-то в наш лагерь приехал начальник ближайшей заставы и спросил, каким образом мы решаем проблему мытья. Объяснили, что ставим специальную палатку, греем воду и т.д. - «Это не то. Приглашаю вас в субботу, ровно в 18.00, в нашу баню». Роскошная благоустроенная баня и парная были предметом гордости начальника и всей заставы. К нашему приезду всё было готово. Пограничники заранее съездили в долину р. Танымас, за перевал с крутыми серпантинами, к «ближайшей» (км 150, если не больше) берёзовой роще и навязали банных веников. Одному из водителей на трассе Ош – Хорог поручили привезти из Оша свежего пива. Накрыли стол с самоваром (и не только). Мы тоже приехали не с пустыми руками. Мылись и парились не меньше 4-5 часов.
Второй запомнившийся маршрутный день на Сарыколе связан с потерей Б.Р. Пашковым паспорта. В паспорт, к тому же, было вложено разрешение на работу в пограничной зоне. В общем, лояльный гражданин Б.Р. Пашков превратился в неизвестную подозрительную личность, которой не место на Памире и с которой должны разбираться органы КГБ. Тут не помогла бы и дружба с пограничниками («дружба дружбой, а служба службой»). Маршрут я закончил довольно рано и нашел расстроенного Пашкова в палатке. Он рассказал, что обнаружил потерю ещё днем, вернулся по своим следам к началу маршрута, но ничего не нашёл. В лагере уже набралось 5-6 человек. Оставалось ещё часа два светлого времени, и мы решили возобновить поиски. Разделили путь Пашкова на отрезки, и каждый поисковик стал внимательно обследовать свой участок. Повезло именно мне, уже в сумерках. Гордился этим успехом не меньше, чем находкой каких-нибудь руд.
Значительную часть одного из сезонов работали в районе слияния рек Кокуйбель, Танымас, Кудара и Мургаб. Пытались разобраться в сложном геологическом строении этого района, которое различными исследователями трактовалось по-разному. Результаты наших работ были опубликованы в специальной статье о Танымас-Кударинском плутоно-метаморфическом комплексе, написанной в соавторстве с К.Т. Будановой. Многие участки здесь труднопроходимы из-за сложного скального рельефа. Поэтому Б.Р. Пашков решил облетать район и сфотографировать склоны. Но для съёмки мы использовали не обычные фотоаппараты, а фотокамеру с мощной оптикой, которую применяли космонавты на орбитальных аппаратах «Восток». Камеру установили не на вертолёте (решили, что съёмке может помешать вибрация), а на самолете АН-2. Снимки получились высококлассные. Правда, при облётах иногда так болтало, что не выдерживали даже некоторые члены экипажа. С утра воздух в долинах плотный и малоподвижный, но днём начинаются всякие восходящие-нисходящие потоки и завихрения, возникают воздушные ямы. В первый же день направились вверх по Кокуйбелю, и нас стало прижимать к земле. Развернуться в узком ущелье невозможно. Наконец, пилоты увидели более широкое место и с трудом, задевая колёсами камни, сделали разворот. После этого они соглашались летать только с утра пораньше.
В этом районе встречались крупные скопления шлаков и остатки плавильных печей. Было известно, что выплавляли железо. Но где они брали руду? И какую? Кажется, я с этим разобрался. На левом борту Кудары встретил участок с большим количеством жил и прожилков полуокисленного сидерита, а это и есть наиболее легкоплавкая (самофлюсующаяся) железная руда. Вблизи этого участка нашёл в осыпи обломок с необычной минеральной ассоциацией: сидерит, пронизанный иглами аквамарина.
Один из наших лагерей находился поблизости от кишлака Кудара, расположенного на небольшой террасе у слияния рек Танымас и Кокуйбель. Выше по течению этих рек поселений нет. Высота террасы – 3000 м. Земля используется под посев ячменя в смеси с горохом, а также под картофель. Фруктовые деревья не выживают. Как же здесь можно существовать? Местные жители давали вполне оптимистичные объяснения, но до конца понять этот оптимизм мне было не под силу. Раньше, говорили, было трудно, а сейчас нормально. Из смеси ячменя и гороха мололи муку и пекли хлеб, но запасы заканчивались задолго до нового урожая. Картофеля хватает до января-февраля. Немногочисленный скот летом находится на дальних выпасах, а зимой скотине не хватает корма. Много охотились. Мужчины и раньше, и в наше время искали работу вдали от родных мест. Сейчас работы больше: на дорожном строительстве, у геологов, в других местах. В местный магазин завозят с «большой земли» муку и другие продукты. В общем, считали местные жители, зимой у них холодновато, но жить можно. А ниже по течению реки – совсем тепло. Действительно, в следующем кишлачке, в нескольких км от Кудары, я увидел абрикосовые деревья, а на склоне выше домов – довольно большие колхозные поля, орошаемые арыками. Показали мне самый большой, образцово-показательный частный огород. Хозяин – школьный учитель. Размер огорода – около 2 м в ширину и 8-10 м в длину. По 1-2 коротких поперечных рядка лука, капусты, моркови, репы и чего-то ещё («для семьи и детей»). На остальных двух третях участка – табак, из которого готовят насвой («а это для меня»).
В Кударе нас пригласили на большой праздник по случаю возвращения из армии двух местных ребят. Собралось мужское население трёх или четырех ближайших кишлаков – человек 50, если не 70. Были забиты молодой бык и 2-3 барана. Перечень блюд: варёное мясо с бульоном, жареное мясо, соль, лепёшки и водка. Всё в изобилии. Никаких приправ, соусов и разносолов. Резкий контраст с застольями в более западных районах Памира. Даже на Восточном Памире в блюда иногда добавляют лук, картофель, какие-то травки. Для неприхотливых и, часто, полуголодных кударинцев главное – сытно и много. Не до разносолов.
Из того же лагеря, бросив все дела, ходили на рыбалку. Накануне были с Б.Р. Пашковым в маршруте по левому борту Кокуйбеля. В протоках увидели сверху огромные стаи крупной рыбы. Поражённый Б.Р. объявил: «Завтра же идем на рыбалку». С утра пораньше человек 5-6 собрали всё, что было для ловли и в чём можно переносить рыбу, и отправились. Пришли на место, осмотрелись. Крупные маринки теснятся у берегов, греются и дремлют на мелководье. Другие лениво плавают по протокам. Закинули удочки, но сытая рыба игнорирует любую наживку. Что делать? Стали потихоньку заходить в воду и окружать близкую добычу. По команде начинали кричать, колотить руками-ногами, пытаясь выгнать маринок на сушу. Поймали двух-трех, но остальные ушли в более глубокие места и спрятались у крутых берегов. Пробовали загнать рыбу в какой-то мешок, потом из марли сделали большой сак, но не выловили ни одной. Маринки постепенно успокоились, хотя мелководья избегали. Закинул я удочку с пустым крючком, подвел его под брюхо почти неподвижной рыбины и дёрнул. Есть! После нескольких попыток – ещё одна и ещё. Крючок сломался. Собрался заменить и нашёл в своих припасах двух-, трёх- и четырёхконечные разновидности. Ловить стало проще. Таскали одну за другой, пока не сломали все крупные крючки. Да и рыба стала осторожней: увидев опасность, мгновенно уплывала или ёрзала и прятала брюхо в ил. Добыли мы штук 50. Хватило и на уху, и на жаркое. А воспоминаний – на всю оставшуюся жизнь.
Ещё одна зарубка в памяти – вынужденное «сидение» в аэропорту Джиргиталя, райцентра на Северном Памире. Наш вылет на полевые работы неожиданно прервали, выгрузив нас и всю поклажу рядом со взлётной полосой аэропорта. Пилоты объяснили, что получили радиоприказ немедленно лететь в район пика Коммунизма на «санзадание». Там произошло ЧП, погибли и травмированы альпинисты. Всё понятно и всё правильно. Служба спасательных работ в советское время была отлажена почти идеально. Спасение людей считалось заданием «номер один». Но мы оказались на обочине событий и просидели без дела дней 8-10. Больше всего донимала нас 50-головая «банда» индюков. Это стадо развели начальник аэропорта и его жена. Индюки – это не куры, утки или даже агрессивные гуси. Гусь злится, но усмирить его не сложно. Индюк, при попытках прогнать его, приходит в бешенство. Эти птицы считали, что мы – главная помеха в их привычной аэропортовской жизни. Выпускали их из ночлежки раньше нашего подъёма. Мы ещё спим, а эта наглая команда уже устраивает нам свой массовый протест. Встаём, берём за два конца самую длинную жердь и начинаем их отталкивать от лагеря. Индюки всё больше злятся, всё сильнее упираются грудью в жердь и всё громче возмущаются. Так и промучились с ними, пока ждали вертолёт. Одного, правда, поймали и тайком от хозяев съели, то есть, частично компенсировали неудобства.
В один из этих дней в аэропорту появился странный русский мужичок: в ватнике, кирзовых сапогах, с авоськой. Подошел к нам и пробыл в нашей компании около двух суток, пока не улетел в Душанбе. Спросили, кто он, что делает в Джиргитале – живёт здесь или проездом. Мужик ответил, что он москвич, был у альпинистов. Дальше – больше. Оказывается, и сам он – альпинист, мастер спорта, к альпинистам прилетал с какой-то проверкой. Мы теряемся – правда или враки? Москвич наслаждается эффектом, скромненько вытаскивает какое-то солидное удостоверение, показывает. Продолжает играть простачка, но постепенно, как бы невзначай, раскрывается всё больше. Зашёл разговор о Туре Хейердале, о загрязнении мирового океана. Он уточняет, какие места грязные, какие чище: «А когда мы работали в Атлантике…» - «Вы плавали в Атлантическом океане?!» Оказалось, что он «ходил» не только там, но и по многим другим морям-океанам. Занимается «дымом». Потом уточнил, что это различные аэрозоли, присутствующие в мировой атмосфере. В конце концов, узнали, что наш собеседник – научный работник, доктор наук и даже лауреат. «Вы – лауреат государственной премии!?» - «Нет, ленинской». Спросили, сколько же это денег. «Ерунда. Список авторов, за счет начальства, увеличился до 12-и человек. Хватило только на грандиозный банкет».
О двух участках, на которых мы работали, хочется написать более подробно. Первый расположен к югу от Сареза. Здесь мы побывали в нескольких ущельях. Как-то Б.Р. Пашков предложил: «Посмотри на водоразделе породы, спустись в левый приток (Дорадек?) и пройди до места его впадения в нашу речку (по-моему, какая-то из Марджанаев). А мы за день перетащим лагерь и все твои вещи к месту слияния. Там вечером и встретимся». Проследили мой маршрут на КФС – пройти, вроде бы, нетрудно. Но «одно дело - на бумаге…» Подъём, который был виден из лагеря, оказался простым, а спуск притормозил меня часа на 3-4. Куда ни загляну – скальный уступ или крутая заглаженная промоина пересохшего водопада. Перепад – метров 10-15, затем осыпи, а что ещё ниже – толком не видно. Как быть? Назад к водоразделу… и догонять наших – позор. Выбрал одну из скальных промоин. Первые метры удерживался, потом сорвался и докатился до середины осыпи. Чем дальше, тем больше нарастало опоздание (сумерки, темнота). Подхожу к новому лагерю, но и это ещё не конец приключений. Удобное место для палаток нашлось только на противоположном берегу. Меня ждут – вижу костер и едва слышу, из-за рёва воды, сигнальные крики. Спокойная в начале дня речка превратилась в чудовище. Пытались перебросить верёвку – бесполезно. Поняли, что придется ждать спада воды, начали зашвыривать хлеб и консервы. Недолеты. Я же одурел настолько, что решил не ждать… Вынесло почти чудом.
Теперь о результатах поисков. В том же районе, в долину р. Катта-Марджанай (или Рамаиф?) вертолётчики забросили меня, Б. Урунова, О. Сталинскую и, помнится, кого-то еще. На правом борту реки, которая впадает в Сарезское озеро, в конечной морене одного из ледников я нашел обломок изменённого гранита с касситерит-кварцевым прожилком. Значит, как и предполагалось нами, Катта-Марджанайский интрузив действительно может быть подобен оловоносному Базардаринскому. Нужно подниматься к интрузиву, в ледниковый цирк. Примерно, на 3-4 дня. Заталкиваем в рюкзаки тёплые вещи и продукты. Прикрепляем, кто как может, спальные мешки. У меня, с давних пор, - легкие пуховка (куртка) и пуховик (спальник). Поэтому беру на себя палатку, и всякие мелочи: примус, бензин, сковородку, кажется, верёвку и др. Тащимся вверх по крутой боковой морене, потом, в пологом цирке, переходим на лёд, местами присыпанный щебнем и крупными обломками. Ставим мою старую брезентовую «памирку» – одну на троих. Готовим ужин. Процедура простейшая, рацион тоже: чай, сахар, сгущёнка, тушёнка, лук и заранее отваренный картофель. Разжигаем примус, на него - сковородку, в неё – тушёнку, картошку и лук … готово. Потом, в примусной банке, - чай. Утром – то же и т.д. Удивительно, но даже в последний раз ели в охотку. По ночам лёд потрескивал, а иногда громкий сухой треск напоминал оглушительный отзвук близкой молнии, ударившей в землю. Вскакивали, опасаясь трещины под палаткой.
Второй обломок с касситеритом подобрали под скальным обрамлением ледникового цирка. На гранитной стене видна серия светлых жил и ветвящихся прожилков, похожая на касситерит-кварцевый штокверк. Но, увы, касситерита больше не нашли. Зато в обилии стали встречаться флюоритовые обломки. Тоже интересно, потому что флюорит характерен и для Базардаринского района. Практическая польза наших находок равна нулю: в таком труднодоступном месте интерес могут вызвать только крупные скопления самых драгоценных и особенно редких минералов или наиболее дефицитных дорогостоящих металлов. Но мы довольны – подтвердили свой рудно-геохимический прогноз, что тоже неплохо.
Второй участок находится на левом борту Гунта, вблизи кишлака Чартым. Его обследование – из области анекдотов. В первый раз мы обратили на него, буквально, мимолётное внимание: пролетали над этим местом, и я увидел под вертолётом мелькнувшие типичные щели-выемки: «Древняки!» После разворота, при быстром облёте никто ничего не заметил. Но из моей памяти то и дело выплывала отчетливая картинка. Нет, ошибиться не мог! Только к концу осени нашли время сделать специальный облёт. Заинтересованных набралось почти «под завязку». Круг за кругом… (интерес тает), круг за кругом… (почти полное равнодушие и апатия). Но, наконец, - разноголосый, почти одновременный вопль: «Есть! Вижу! Вот они!». Садимся внизу, недалеко от Гунта и, сообща с пилотами, решаем: 2-3 активиста грузятся, вертолет садится вблизи древних выработок и ждёт, не заглушая винтов, несколько минут, пока геологи осмотрятся и ухватят какие-то рудные штуфы и пробы. На большее нет времени. Так и сделали - осмотрелись, ухватили…
В Душанбе отдали штуфы на спектральный анализ. В ожидании результатов призадумался: почему не увидели на гладких стенках щелей никаких следов от зубил, кайл и т.п., а в отвалах – ничего похожего на руду? Получили результаты: штуфам с банальными примазками малахита, конечно, соответствовали повышенные содержания меди. Зафиксированы едва повышенные концентрации других элементов, но - ничего интересного. Мой энтузиазм угас, остался только вопрос: что же это за щели? Оптимизм Б.Р. Пашкова, азартного не меньше, чем я, несмотря ни на что, увеличивался. В декабре совершили решающий вылет. Б.Р. предупредил директора филиала ГЦ «Природа» М.Х. Ишанова, что он рискует остаться в стороне от возможного крупного открытия, и Музафар Хасанович, облачившись в меховой полярный костюм и унты, летит с нами. В Хороге присоединяется давний друг Б.Р., глава облисполкома Муминшо Абдулвасиев (будущий начальник Памирской ГРЭ, о чём мы пока не ведаем). Садимся под склоном, совещаемся. Б.Р. отвел в сторонку Абдулвасиева и Ишанова, что-то обсуждают. Слышу голос Пашкова: «…а вон там – прекрасное место для обогатительной фабрики». Ну и ну!
Местность уже припорошена снежком, метёт небольшая позёмка. Пилоты не рискуют садиться наверху, предлагают зависнуть на половине подъема. Грузимся мы с Пашковым, Ишанов (еще, кажется, О. Сталинская и Н. Колесникова). Спрыгиваем, поднимаемся на «месторождение». Даже Ишанов, в котором, с его северной амуницией, около 150 кг, почти не отстал. Азарт первооткрывателя! Спустились во все доступные щели. Ширина их – до трех-четырех метров, длина – до 15-20-ти, выклиниваются на флангах и с глубиной, расположены кулисообразно. С помощью компаса и размеченной веревки составляем схему размещения щелей. Кроме этого, наносим на схему границу пологой площадки, на которой всё это расположено. За ней – скальный обрыв. Ниже на склоне и в русле Гунта – крупные каменные глыбы. Вот оно что! Так просто и очевидно!
Во время стародавнего землетрясения скальный склон сильно тряхнуло. Часть его откололась, рухнула в долину и завалила Гунт. Потом река размыла и унесла мелкие обломки. В русле остались только самые крупные глыбы – всем известный Чартымский завал. Вот же он, перед глазами. А на нашей площадке – расколовшиеся, но устоявшие скалы. И только сильное желание в любой дырке подозревать древнюю выработку затмило здравый смысл и задержало элементарную разгадку.
В следующие дни погода окончательно испортилась, но Ишанова и Пашкова хозяин Хорога и всех окрестностей М. Абдулвасиев успел втиснуть в один из последних самолётных рейсов, и они улетели в Душанбе. А наш вертолёт с экипажем, Наташа с Олей и я застряли в Хороге на несколько суток. Жили в аэропорту, но ежедневно за нами присылали машину из обкома и везли на льготное кормление. Первый секретарь обкома поручил организацию этого дела своим подчиненным – Абдулвасиеву, на другой день – начальнику КГБ, на третий – ещё кому-то… Однажды мы не выдержали этой опеки и решили спрятаться где-нибудь в Хороге. Не тут-то было – нашли, пожурили и снова накормили-напоили. Когда наладилась погода, расставались, по-моему, с обоюдным облегчением.
Совсем уже настроился на завершающие этот раздел фразы, но в памяти возник ещё один загадочный эпизод. Таким же непонятным он остаётся до сегодняшнего дня. Во время одного из многих пролётов над центром ГБАО Хорогом я смотрел из вертолёта не на город, а на правый склон долины р. Гунт. И, вдруг, увидел, что над верхней частью Хорога огромный участок склона имеет чёткие границы с признаками оползневого отрыва. Эта поразившая меня картина исчезла через считанные секунды, но в памяти осталась. Позже не раз пролетал над тем же участком, смотрел во все глаза, но подтвердить первое наблюдение так и не удалось. Почему? Может быть, всё дело в изменчивом освещении склона? Или та картина была плодом воображения? Разговаривал со специалистами по оползням-обвалам, рассказывал и расспрашивал. В их реакции было больше недоверия и скепсиса, чем серьёзного интереса. Скорее всего, они правы, а я увлёкся фантазией. Прошло уже 30 лет. Склон как стоял, так и стоит. Но есть ли гарантия, что он надёжен? Иногда мерещится жуткая картина: после сильных осадков или подземного толчка огромная масса камней и грязи рушится на город, перекрывает Гунт…
Я уже писал, что Б.Р. Пашков привлекал к сотрудничеству знатоков геологии Памира из других организаций. Однажды он договорился о совместной работе, кажется, на Северном Памире с В.И. Будановым. Буданов, после работы в Памирской ГРЭ, изучал уникальные щелочные вулканы Восточно-Африканского рифта, защитил по ним кандидатскую диссертацию. Теперь он был сотрудником Таджикского ИГ и занимался эндогенными формациями Памира (тема его будущей докторской диссертации). Владимир Иванович сначала прилетел самолётом из Душанбе в Мургаб, а после этого, все вместе, отправились дальше. В ожидании вертолета просидели 2-3 дня на мургабской базе. В это же время на базу приехал из Тохтамышской партии А.Х. Кафарский, один из ведущих памирских съёмщиков, а из Душанбе – К.И. Литвиненко. Ким Иванович в конце 50-ых – начале 60-ых был начальником ПГРЭ, а затем многие годы занимался металлогенией Центрального Таджикистана. В Афганистане он участвовал в открытии ртутных рудопроявлений. Я довольно часто обращался к нему, как к старшему коллеге. Опубликовали с ним и Ю.И. Парфёновым статью о сурьмяно-ртутном оруденении Памира и Афганистана. В тот, по-моему, последний его приезд на Памир мы съездили на ближайшие проявления ртути и сурьмы. В один из вечеров Б.Р. Пашков организовал скромное застолье с разговорами о геологии и разной побывальщиной. Ветераны вспоминали «минувшие дни» на Памире и в Афганистане, где успели поработать, кроме Литвиненко, Кафарский и Пашков. Мне оставалось только задавать вопросы, а, в основном, помалкивать и слушать.
Написал слово «ветераны» и вспомнил о… мургабских ветеранах войны. Дело в том, что мы побывали в мургабском кинотеатре. В фойе, на одной из стен, висели фотографии мургабцев, которые участвовали в Великой отечественной. Что-то показалось мне странным. Присмотрелся и заметил, что у всех – одни и те же награды. А на всех – один и тот же строгий тёмный пиджак. Таким способом организаторы стенда решили добавить заслуг и солидности бывшим солдатам Великой войны.
В.И. Буданов сообщил, что он лет 20 или 25 не был в Мургабе и не узнаёт его. Бывший маленький кишлачок разросся и похорошел. Я в последний раз видел Мургаб в 1992 году. Прошло еще 20 лет. Недавно, в этом 2012 году, получил, через «Одноклассников», письмо от давнего знакомого, астрофизика и альпиниста Жени Канаева. Он остался в Душанбе, работает с бывшим геологом-памирцем В.Е. Минаевым на Памире. Владик сотрудничает с западными геологами и геофизиками, а Женя водит иностранных туристов. И теперь уже Женя пишет, что я не узнал бы Мургаб. Новые современные дома, китайские спутниковые антенны и солнечные батареи. Китайцы уже присматриваются к некоторым месторождениям или даже затевают добычу. «Свято место пусто не бывает» …
Продолжение следует
11111111111111111

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a6