М. Безуглый. "Воспоминания...". Отрывок 4

Найзаташская партия. Поиски ртути на Памире. 1967-73 годы

Перед началом работ на ртуть

Из Мургаба приезжает в наш отряд начальник партии Л.Ф. Оськин и сообщает, что главный геолог экспедиции Е.Ф. Романько отзывает меня в новую поисковую партию, которая будет заниматься ртутью.
Удар под дых! Снова, после того, как я отбрыкался от Никитовского ртутного месторождения, нашла меня эта дурацкая ртуть! От пегматитов и высокотемпературных метасоматитов - «сливок» рудного процесса - на какой-то последыш и выкидыш рудогенеза. От роскошных метаморфитов и рудоносных гранитоидов - на пустые, как пробка, осадочные толщи. Но… молодой специалист - человек подневольный: одни обязанности и никаких прав. Главное, думаю, остаюсь на Памире. А при первой же возможности сбегу от этой прицепившейся ко мне ртути. Неприятной… непонятной… необычной…Что ни говори, но это единственный металл - жидкость при «комнатной» температуре. Уникальная, в общем-то, вещь. Может быть, это не последыш гранитоидного рудогенеза, как считал Эммонс, а гостья из мантии? И ещё: ртуть – очень нужный металл. Где только её не используют. Называют даже «политическим термометром»: чем сложнее международная обстановка, тем нужнее ртуть. А в условиях холодной войны она, конечно же, необходима государству, и её запасы нужно наращивать. Ничего не поделаешь. Пока подчинюсь, а там будет видно.

Новый коллектив

За 7 лет наш статус несколько раз меняли – участок, партия, отряд, снова партия. Менялись и названия. Но в памяти осталась, прежде всего, - «Найзаташская партия». «Найзаташ» («найза» - пика или копьё, «таш» - камень, по-киргизски) – это небольшая островерхая известняковая скала, стоящая у автотрассы Ош - Хорог, между Мургабом и Аличуром, вблизи водораздела Мургаб-Бартанг и Аличур-Гунт. К северо-западу и юго-востоку от этого камня мы и нашли больше всего проявлений киновари.
Знакомлюсь с людьми. При первой встрече кто-то сказал: «Ты - наш человек». - «Почему?» - «У нас начальник – Мельник Г.Г. (у мельника круглые жернова), Саша Каравай (круглый), Женя Каличко (колечко), Рая Концевая (кольцевая). А ты – Безуглый, то есть, почти круглый». Что ж, хоть и с натяжкой, но согласиться можно.
Г.Г. Мельник снизошёл: «Можешь называть меня сокращённо - Гри-Гри». Кто-то шепнул: «Или ещё короче – Гэ-Гэ». Я предпочитал – «Григорьич». Он - тектонист (работал с Б.П. Бархатовым), автор 1:200 000-ного съёмочного листа, потом - сотрудник Горно-Бадахшанского обкома партии. Солидный, вальяжный, с ухоженной бородкой. От нас, с нашей же помощью, ушёл в референты к начальнику Управления геологии В.И. Верхову. Тот сразу ткнул пальцем в бороду: «Сбрить!», и Гри-Гри потерял половину своей импозантности.
Старший геолог, потом начальник партии - Ю.Б. Асриев. Мы с ним, худо-бедно, но чем дальше, тем слаженнее, работали вместе и в Найзаташской партии, и после неё. Отец Юры защищал от басмачей Гиссарскую крепость. Помню рассказ об Ашхабадском землетрясении 1949-го года, в котором Юра выжил почти чудом.
Знакомство с ещё одним сотрудником – Колей (Гайзаком или Хайзаком) Малхасьяном. Выяснилось, что мы одногодки. Я тут же заявил, что он моложе меня. Заспорили на ящик коньяка. Оказалось, что он родился 5 января 1942, а я только на следующий день. Коля отправился в поле вместе с матерью, Шушеной Арменаковной. Она отработала у нас один сезон поварихой. Кормила замечательно: вкусно, сытно и, конечно, по-армянски остро. Сын скромно съедал свою порцию, а потом, ближе к ночи, брал в «забор» одну-две банки килек в томатном соусе и, тайком от мамы, съедал их. Тайком, потому что, во-первых, любил эту самую кильку больше маминой стряпни, а во-вторых, боялся, что тайну раскроет мать. Пользоваться блатом и просить добавки – выше его достоинства. Но главная забота матери – спасти Колю от «этих беспутных русских и всяких прочих баб», к которым её единственный красавчик-сынуля был явно неравнодушен. В конце концов, Арменаковна увезла Колю в Краснодар, женила его на добропорядочной армянке, и мы с Юрием Багратовичем, во время командировки на кавказские месторождения ртути, видели это материнское счастье.
Невысокий крепыш, лысоватый Вася Марьенко. Незаурядная личность. Упорный шлиховщик и «сыскарь»-поисковик. Горы называл сопками, так как до нас успел поработать где-то на Дальнем Востоке. Доброжелательный, беззлобно подтрунивающий над коллегами Витя Чекризов – техник, а после заочной учебы в ТГУ - геолог, родом, как и я, из воронежских краев. Исполнительный и аккуратный работник. С ним, как и с Асриевым, я работал и позже, на поисках золота.
Женя Каличко - тоже, как и Витя, техник, потом геолог. Но подъём продолжил, в переносном и буквальном смысле. В 75-ом мы с ним встретились в потрясающем месте: он был начальником самого высокого и невероятно труднодоступного пьезокварцевого участка на леднике Абдукагор. Но и тогда, в 67-ом, Женя уже чувствовал себя в поле, как рыба в воде. Каприз памяти – лучше всего помню, что на охоте он предпочитал не стрелять, а тщательно и умело разделывать добычу. Вычислял, по рогам, возраст, определял содержимое желудка и т.д. Похоже, главный женин талант был где-то в хирургии или паталогоанатомии.
А.Л. Каравай, в основном, командовал проходкой канав, их документацией и опробованием. До нас он успел поучаствовать в добыче лазурита на Ляджвардаре, а после – отвечал за ТБ у «южных» геофизиков. Под его началом был взрывник Гена, который выкапывал из нор разных зверушек, держал их в клетках и дрессировал.
Главный промывальщик – Е.Д. Комаров – бывший сибирский старатель. Золотом был поражен на всю оставшуюся жизнь. Пытался искать его и у нас, к киновари относился довольно равнодушно.
Охотник-авантюрист Каландар. Наши женщины-минералоги, студенты-практиканты… Дальше буду вспоминать участников событий по ходу рассказа о работе. Некоторым хотелось бы посвятить отдельные рассказы. Итак, перехожу к основной теме. Нет, перед этим, - еще один, последний, побочный сюжет.
Существенной частью нашей жизни были песни. Пели почти все, особенно, Ефим Дмитрич Комаров и Виктор Николаевич Чекризов. Первый предпочитал таёжно-бродяжные темы, второй – оперные арии и романсы. Хоровой репертуар был значительно шире: геологические, туристско-альпинистские, народные русские и украинские. Я любил громче всех орать «Эй, ухнем!» Канавщики, отбивая ритм на тазиках и кастрюлях, пели по вечерам свои таджикские и бадахшанские песни и так заводились, что не давали уснуть. Смутно помню обрывки одной из них, что-то, вроде: «Килиола сарбарор, беба кошут, гули бог манбиё…» И общий припев: «Гули бог манбиё, буль-були (соловей) бог манбиё, буль-були богам».
После фильма «Тридцать три» в нашем репертуаре появилась песня, которая больше всего нравилась промывальщикам: «На речке, на речке, на том бережечке мыла Марусенька белые ноги…». Один из студентов, Саша Добреев, который учился в ТГУ, а родом был из Ярославской области, объявил, что это исконно ярославская песня, что у них её каждая собака знает, что в ней есть и другие куплеты (но он их не помнит) и что мы поём неправильно. «А как?» - «Нужно: …на том бережОчке…белыЯ ноги…белыЯ гуси…кыш, вы, лЯтитЁ, воды не мутитЁ». Мы начали старательно Якать и Ёкать и ждать полного текста, который Саша обещал выслать из Ярославля. Наконец, приходит письмо: «Кого только не спрашивал, никто не знает эту проклятую песню. Наверное, её выдумали сволочи киношники».
Снова меня занесло, давно пора переходить к ртутным делам.

Начало работ, первые находки

До 1967 года на Памире не было известно ни одного рудопроявления ртути. Но по всей территории уже выявлены многочисленные шлиховые ореолы рассеяния киновари, иногда – единичные металлометрические ореолы ртути, обломки частого спутника киновари – антимонита, отмечалась примесь ртути в рудах других металлов. Понятно было, что главный метод начинаемых поисков – шлиховой. Нужно детализировать шлиховое опробование внутри самых интересных ореолов, пытаться найти рудопроявления в поисковых маршрутах, вскрывать возможные коренные источники под наносами с помощью канав и шурфов. Составлен и утвержден проект (до меня), начинаем полевые работы.
Шлиховые пробы отбирали, как и требуется, вдоль постоянных и временных водотоков, затем, «поймав» киноварь, переходили на делювий. При стабильно повышенном присутствии киновари в шлихах вес проб можно было уменьшать. Обычно же набирали полные пробные мешки, перевозили их к местам промывки на машинах, лошадях, чаще – ишаках, ещё чаще таскали на себе. Предварительные результаты появлялись уже при промывке, так как ярко-красные зёрна киновари не увидит только слепой. Потом шлихи очищались, делились на фракции, взвешивались, просматривались на киноварь в нашей партийной лаборатории. Затем часть шлихов отдавали на полный анализ в минералогическую лабораторию экспедиции. В общем, дело пошло, но коренную киноварь нашли далеко не сразу. Многие коренные источники остались невскрытыми под мощной четвертичкой. Другие объекты оказались «не совсем киноварными» или совсем не киноварными, а всего лишь ртутьсодержащими рудопроявлениями других металлов. Лучше прочих запомнились два из них - Гунябай и Аильутек.
Гунябай – это пограничный с Афганистаном ручей, впадающий в Аксу. До нас здесь были найдены в основании склона единичные обломки с баритом, позже, в штуфе, спектралка показала повышенные содержания цинка, свинца и ртути. Поблизости в шлихах отмечалась киноварь. Беру в маршрут кого-то (забыл, к сожалению) из наших молодых кадров и объясняю, что нужно искать барит, сфалерит, галенит и, разумеется, киноварь (её удалось установить только в следующем году и только в протолочках некоторых проб). Показываю первый обломок в осыпи, находим ещё и ещё…, поднимаемся на коренные рудные выходы и прослеживаем солидную залежь галенит-сфалерит-баритовых руд. Позже Саша Каравай с командой расканавили её и опробовали, а я насчитал что-то около миллиона тонн свинца и цинка и несколько сотен тонн ртути (как изоморфной примеси в сфалерите и в виде мельчайшей вкрапленности киновари). Работали мы там два или три года, но приезжали не всем составом и на сравнительно короткое время.
Помню заезд на участок в 68-ом году, в котором участвовало и моё начальство. Если не ошибаюсь, это были Г.Г. Мельник, Ю.Б. Асриев и, кажется, даже Г.С. Аверьянов. Сначала, как и положено, заезжаем на Кызылрабатскую заставу. Уже знакомый по предыдущему сезону её начальник проверяет документы, замечает, что я стал начальником отряда, и как-то очень уж почтительно поздравляет меня с новой должностью. Дальше – больше. Игнорируя всех остальных, старлей разговаривает только со мной. Пытаюсь повторно представить ему своих руководителей – без толку. Наконец, до меня дошло. Все восточнопамирские заставы входят в состав Мургабского отряда, которым командует полковник. Наш старлей решил, что геологический отряд – нечто подобное их пограничному отряду и что я стал главным геологическим начальником. Пришлось объяснить ему, что у нас, геологов всё по-другому, что я – самый маленький начальник, и общение пришло в норму.
Палатки ставили над ручьем, в десяти метрах от границы. К югу – широченная долина Аксу, за ней, к юго-востоку, видны грандиозные пики Каракорума и Куньлуня, западнее – не менее эффектные вершины Гиндукуша. Завораживали не только зрелище, но и сами названия гор. А Гималаи! Они ведь тоже недалеко. Удивительное место: здесь сходятся или сближаются границы сразу пяти государств – Союза (Таджикистана), Китая, Афганистана, Индии и Пакистана. Внизу, прямо перед нами – долина Аксу. Это так называемый «Афганский коридор».
На кухне – легендарная Нурджихон Валиахметовна Зарипова. Добытчик и поставщик главного продукта - охотник Каландар. Кииков и, особенно, архаров было в то время много. Как-то осенью, на склонах Сарыкольского хребта я увидел их скопление в количестве, примерно, полутора тысяч голов. Запретов на отстрел не было, ещё не слышали и о Красной книге. Каландар приносил очередного архара, а в свободное время должен был помогать на кухне. Сначала относился к этой обязанности терпимо («хороший женщина, мусульманка - надо помогать»), потом начал отлынивать. Нурджихон, не терпящая лодырей, высматривала помощника и кричала на весь лагерь: «Воду неси, дрова руби, мясо кончается – на охоту иди!» Каландар жалуется: «Плохой женщина – на мужчину кричит».
Рудопроявление Аильутек найдено нами в бассейне р. Восточный Пшарт. Географически – это самый центр Памира, а в геологическом понимании – зона Акбайтальского разлома или «Главная тектоническая линия Памира». Отбираем шлиховые пробы, ходим в поисковые маршруты, составляем геологическую карту и т.д. Киновари в шлихах маловато, зато в маршрутах стали встречать среди осыпей и в коренном залегании блёклые руды, иногда халькопирит, жильные сидерит и кварц. Что ж, тоже неплохо. Блёклые руды содержат не только обязательные для них медь, сурьму и мышьяк. Они могут включать в свой состав более ценные серебро, висмут и даже самую ценную для нас ртуть. Так и оказалось: в некоторых разновидностях концентрация ртути достигала 10-12%! Начали проходку канав и отбор бороздовых проб, вскрыли уже более десятка небольших рудных тел.
Я продолжаю маршруты, ищу руду на флангах, пытаюсь распутать довольно сложное, для меня, геологическое строение. Однажды предлагаю нашему начальнику Г.Г. Мельнику: «Вы такой опытный геолог, работали с самим Б.П. Бархатовым (автором книги «Тектоника Памира»), а сейчас занимаетесь только хозяйством. Давайте сделаем вместе 2-3 маршрута, поможете разобраться со структурой участка». Польщённый Григорьич милостиво полусоглашается: «Эх, молодо-зелено, сам вижу – закопались. Ладно, схожу завтра в маршрут. Я, Миша, когда выхожу на место, сразу вижу всю структуру».
Утром наш увесистый Г.Г. Мельник (кг 100-110) садится на толстого и невозмутимого мерина, берет с собой рабочего с молотком и рюкзаком, и «уходит» в маршрут. Потом рабочий рассказал, что он весь день таскал Григорьичу требуемые образцы пород, а тот, сидя на мерине, что-то рисовал и писал. Вечером показывает готовую карту, и я хватаюсь за голову: серия каких-то неведомых мне прямолинейных разломов, поднятые и опущенные блоки, ни одной из уже прослеженных складок. Впоследствии кое-как отстоял свой вариант.
Однажды в лагерь приехали начальник экспедиции Э.З. Таиров и главный геолог Е.Ф. Романько. Посмотрели участок, карты, рудные образцы. Мы торжественно предъявили им штуф с гнездышками совсем невзрачной порошковатой киновари, которая образовалась при разложении блёклой руды. Ночевать они остались в нашем лагере. А в тот сезон некоторые из нас решили вести здоровый образ жизни и стать моржами. Встаёшь с утра пораньше и - в воду (бр-р!). Пулей выскакиваешь, накидываешь на себя полушубок и блаженствуешь: все тело приятно покалывает иголками и мгновенно согревается.
В то утро все моржи уже закончили моцион, и только мы с Колей Малхасьяном, как обычно, то есть, на спор – кто дольше выдержит, продолжаем сидеть в воде. Выглядывает из палатки Эрик Заирович, идёт с полотенцем к ручью и видит возле запруды в луже каких- то двух придурков. Сначала уговаривал, затем приказывал немедленно вылезть, а потом вытащил одного и другого за волосы, объявив отмену дурацкого спора. Пока это тянулось, я успел объяснить, что закаляемся не от хорошей жизни: «У вас с Евгением Федоровичем пуховые мешки, а нам приходится на «выкидушках» (кто не знает - это дальние многодневные маршруты) или терпеть холодные ночевки, или таскать на себе тяжелые ватные». В результате, сначала у меня, а потом еще, кажется, у двоих наших появились роскошные лёгкие спальники. Кстати, самым стойким моржом оказался худющий Шурик Покровский – студент-промывальщик, затем геолог. После нас он до конца своей короткой жизни работал у старателей, считал запасы золота, командовал добычей и т. д.
На Аильутекском участке проходили практику две студентки из эстонского Тарту. Привез их из Душанбе Г.Г. Мельник. В кабине грузовика разместились вчетвером – шофер, студентки и, между ними, довольный таким соседством Григорьич. Ехали весело, девчонки, не видевшие никаких гор, с удивлением и восторгом, но без всякого страха, разглядывали окрестности. Спускаются по серпантинам (их на старой дороге было множество), минуют известную тогда надпись на небольшой скале, стоявшей у самого обрыва, вблизи очередного разворота: «Сергей Луков поехал прямо». Студентки недоуменно начали переговариваться по-своему, потом задают шефу вопрос по-русски: «Зачем… он… поехал прямо?» Григорьич объяснил, что водитель не смог развернуться и упал в пропасть. Спутницы резко переменились, притихли, на поворотах судорожно хватались за начальника. Пришли в норму только после спуска к реке Обихумбоу. Работали они, кстати, очень неплохо. Иногда, правда, подводило неуверенное знание русского языка.
Приведу самый безобидный пример. В маршруте, на очередном обнажении, находим блёклые руды. Студентка спрашивает: «Здесь… как это… примеры нужны?» Не понимаю, переспрашиваю. Оказывается, примерами она называет рудные штуфы, то есть, образцы. По первой же просьбе начинали петь свои эстонские песни, причём, очень серьёзно - даже самые шуточные. Слушателей тоже привлекали, строго объясняя, кому и в какой момент нужно начинать притопывать, кому - прихлопывать, кому создавать голосовой фон, например, изображать хор лягушек - «ква-ква-ква…» Помню, приблизительно, начало одной из песен: «Эмма панни суппи соя…», что созвучно моему, тоже приблизительному, переводу на русский: «Мама варит суп без соли…»
Перехожу к поискам собственно ртутного (киноварного) оруденения. Первые 2-3 года я надеялся найти киноварь до начала шлиховых работ, в обычном поисковом маршруте. Как бы не так, она не всегда открывалась даже после детального шлихового опробования. Однажды среди юрских известняков встретил необычно яркие примазки, слишком уж красные для гидроокислов железа. Вечером в лагере – сомнения, у кого больше, у кого меньше. Окончательное решение объявил приехавший откуда-то Г.Г. Мельник: «Конечно, киноварь. Ура!» Вытащил пистолет, начал салютовать, присоединились и другие стволы. Утром сомнения вернулись и, как позже выяснилось, не зря (все-таки, железо). Потом, после находок настоящей киновари, даже самой невзрачной, мы вывели правило: «Если сомневаешься, это не она».
Главный геолог Е.Ф. Романько перед первым сезоном заклинал нас: «Привезите мне хотя бы один образец с видимой невооружённым глазом киноварью». После сезона, увидев добытые нами галенит со сфалеритом да блёклые руды, не скрывал разочарования: «Интересно, но не то». Наконец, после второго сезона, показываем вполне представительные штуфы - крупные вкрапленники алой киновари в известняке (Машале), прожилки ярко-розовой киновари в голубом жильном доломите (Бозтере и Студенческое). Увидев образцы и наскоро расспросив нас, Евгений Федорович схватил их и помчался к главному геологу Управления Ю.А. Дъякову: «Не верили? Вот!» Позже начальство стало, конечно, интересоваться и содержаниями, и размерами, и перспективами …

Поездки и знакомства

После первых неудач решил более основательно влезть в проблемы ртути: посмотреть «большую руду» на известных месторождениях, прочитать всю доступную литературу, познакомиться и посоветоваться с геологами-ртутчиками, работающими в других регионах. Примерно так всё и делалось. В первом же отпуске побывал на Никитовском месторождении в Донбассе и на месторождениях Закарпатья. Потом были поездки по Таджикистану, в Киргизию, Туркмению, на Кавказ. В один из проектов «заложил» даже командировку за Урал, на месторождение Пламенное; была возможность посмотреть Камчатку. Но не смог оторвать себя от всегдашней текучки, о чём долго жалел.
Познакомился с Т.И. Новиковой (ИГ АН Таджикистана), которая изучала месторождение Кончоч. Сейчас Татьяна Ильинична (вместе с дочкой Олей и «акархаркой» Ниной Оськиной) живет недалеко от Старого Оскола, и, хотя ей под 90, сохраняет ясный ум и интерес к самым разным проблемам. Позже состоялись контакты со многими и многими специалистами (здесь – не перечислить). Расскажу только об одном знакомстве, которое имело важное для меня продолжение. Среди множества прочитанных статей и нескольких монографий мне показалась самой интересной книга проф. В.П. Федорчука (Ташкентские ПИ и ИМР) о поисках ртути и сурьмы в Средней Азии. Но и вопросов возникло много. Нужно, думаю, съездить на консультацию, тем более что Ташкент – почти рядом. Собираюсь, беру с собой полную закладок книгу и лечу. Сначала вышел на младшего коллегу Виктора Парфентьевича – Р.Р. Исанова. Позже этот замечательный и добрейший человек не раз помогал мне. В последний раз мы с ним виделись в новосибирском Академгородке на металлогеническом совещании, где-то в конце 80-ых. Он уже был доктором наук. А в тот раз молодой Рахим свел меня со своим шефом, и мы остались вдвоем с В.П. Тот настолько заинтересовался значком на моем свитере, что пришлось отстегнуть его и отдать в руки. Долго разглядывал, восхищался и не возвращал. Скрепя сердце, подарил ему этот значок, который был для меня дороже любого другого, - это был подарок от моего друга Валеры Котлярова, погибшего на пике Ленина. Между прочим, действительно красивая и, уже тогда, редкая вещь: внутри овала с альпинистской веревкой и эдельвейсом – вершина и надпись «Памир».
Стали обсуждать проблемы поисков. Специальную часть разговора вспоминаю с трудом. Некоторые мои вопросы прояснились, а в ответ на самые въедливые В.П. отшучивался: «Я уже забыл, что там понаписал». В заключение разговора он уверил, что впереди нас, несомненно, ждут открытия и неожиданно предложил стать его аспирантом. Несколько растерянный, но и окрылённый, я вернулся в Душанбе и через какое-то время отправил письмо со своим согласием и наброском плана диссертации под названием «Ртутеносность Памира». Вскоре получил ответ из Москвы, куда перевели В.П. Федорчука на должность директора ИМГРЭ. План, с некоторыми поправками, был принят. Почти со всеми исправлениями я тоже согласился, но одно, казалось бы, самое пустячное, вызвало протест. Дело в том, что в Средней Азии геологи, в их числе и В.П., привыкли писать и говорить «ртутОносность», а мне эта несчастная «о» резала слух. Нахально начинаю учить уважаемого профессора грамматике: «Слова женского рода, которые оканчиваются на «ь», требуют соединительную «е», например, «соленосность», «нефтеносность»…и, наконец, «мышеловка». Пришли в голову и «костолом» с «костоправом», но о них я скромно умолчал. И смех, и грех, но спор продолжался, пока В.П. не нашел мудрый выход – предложил совсем другое, громоздкое, но «более научное» название без надоевшей обоим «…носности».
Знакомства, обмен новой информацией - всё это приносило свои плоды. Но самое интересное – специальные поездки на месторождения или совещания, после которых проводятся экскурсии на рудные объекты. Постепенно у меня накопилась неплохая коллекция ртутных, сурьмяных и других руд. Помню, на одном из месторождений Таджикистана видел в штольне капли и лужицы самородной ртути, собрал её, для коллекции, в пробирку. В карьере на Никитовском месторождении наблюдал добычу убогих ртутных руд. А в сторонке, на железных листах лежала великолепная богатая руда, иногда с хорошо образованными кристаллами киновари – двойниками ромбоэдров. Оказалось, что это - «заначка» для обогащения, при необходимости, бедных руд. На северо-западном Кавказе (или в Закарпатье?) геологи жаловались, что у них - постоянные конфликты с приёмщиками руды на фабрике, где производят ртуть. Отправляют им руду со средним содержанием, допустим, 0,5%, а те, по результатам своих анализов, утверждают: «Нет, 0,3%». В конце концов, разобрались, что при транспортировке и тряске тяжелая киноварь перемещается на дно вагонов, а приёмщики своими пробозаборниками до дна не углублялись.
Кстати, поездки на Кавказ и в Закарпатье почему-то запомнились лучше других. На одном из кавказских месторождений нам (с Ю.Б. Асриевым) показали в штольнях типичные руды – довольно убогие, с мелкой киноварью. Такие же – в канавах и скважинах. Но в четвертичке, в мелких промоинах, особенно после дождей, появляется галька чистой крупнозернистой киновари до 1-2 см. Как только, ни пытались найти и вскрыть такие руды, но, увы. Сразу вспомнил Р.М. Хасанова, который рассказывал о подобной ситуации где-то в Китае и демонстрировал привезенную оттуда киноварную гальку размером с небольшой кулак.
Ещё об одной загадке в том же кавказском районе. Есть такой участок – Береговой (на склоне к Чёрному морю). Лежит на этом склоне огромная глыба богатой киноварной руды. Вокруг неё всё истоптали, расканавили, кажется, даже разбурили – ничего похожего. «Наш метеорит!?» - шутили и недоумевали местные геологи.
Поездка на Западную Украину, которая так не похожа на Восточную. Львов, затем Ужгород, Берегово, Вышково и другие чистые и ухоженные городки (не поворачивается язык называть их сёлами или деревнями), пограничная река. Тисса. Уютная база Береговской геологической экспедиции, которую местные жители называют, как показалось, не слишком уважительно, «маленькая Москва» (город москалей). А в гостинице, ресторане, дегустационном погребке с винными бочками обслуживают, напротив, непривычно вежливо, что и понятно: любые приезжие – их хлеб.
В этом районе геологи сначала нашли несколько небольших месторождений и рудопроявлений ртути в связи с субвулканическими телами пород среднего или основного состава. Выяснили, что ниже определённой границы оруденение затухает, поэтому бурение скважин прекращали на соответствующей глубине. Но однажды геолог вовремя не приехал на одну из скважин, а буровики продолжили проходку и… вошли в богатые руды! Так было найдено, из-за нерасторопности геолога и недисциплинированности буровиков, самое интересное в районе месторождение Боркут. Его уже разведали и даже начали добычу руды и выпарку ртути. Я впервые увидел весь процесс; да и многим местным всё это было в диковинку. Вращающийся наклонный цилиндр-печка с дроблёной рудой. Ртутные пары выпускаются в охлаждаемые водой трубы, а готовый продукт – металлическую ртуть – сливают в обычную бытовую ванну. В принципе, - тот же самогонный аппарат. Сияющая в ванне ртуть, её выпуклая поверхность – завораживающее зрелище! Суёшь в неё руку, как в воду – нет, не пускает. Рабочий набрал четверть ведра и предлагает: «Возьми». Еле-еле поднял. Поразила беспечность «самогонщиков»: время от времени открывают дверцу и заглядывают в печь, а оттуда пыхают ядовитые пары. Никакой ТБ!

Продолжение поисков, долгожданные находки на Юго-Восточном Памире

Где же эта подвижная, летучая и т.д. ртуть-киноварь? После долгих поисков первый коренной источник вскрыли, наконец, на Бозтеринском участке (к югу от Акархара). Здесь расположена благоприятная для рудоотложения антиклинальная складка в терригене позднепалеозойской базардаринской серии. Прослеживаются многочисленные дайки изменённых диоритовых порфиритов и микрогаббро, которые тяготеют к субмеридиональному разлому с тектонитами, метасоматитами, жильным доломитом и т.д. В шлихах стабильно фиксируется киноварь. В общем, налицо все предпосылки и признаки или, проще говоря, «пахнет» рудой, а самой руды нет и нет. Склон донельзя опробован шлихами, осмотрены и расколочены тысячи обломков различных пород в делювии. Бьём шурфы, опробуем их по вертикали, потом канавы… Наш неутомимый Вася Марьенко приносит первый образец с единичными, едва заметными вкрапленниками киновари. Дальше – как прорвало! Проследили рудную зону канавами где-то на 3 км, но, из-за мощных наносов, как следует вскрыть её не удалось. Потом, с помощью шлихов, установили ещё одну зону – рудопроявление Студенческое (первые образцы принесли в лагерь практиканты).
Начали находить коренную киноварь и южнее, среди юрских известняков и более молодых красноцветов, вдоль крупного Аличурского разлома, - группы рудопроявлений Даван и Машале. В основном, они находятся в широченном и длинном, как его название, урочище Кок-белес-джанги-даван-сай. Многие проявления и здесь остались невскрытыми под многометровой четвертичкой. Проходчики канав и шурфов «пахали, как негры», но и зарабатывали втрое-вчетверо против остальных. Так и продолжалось, пока не начался мумиёшный бум... Но это – отдельный сюжет, на будущее.
Карабелесский участок расположен на левобережье Аксу, к востоку от Мургаба. Здесь обнажаются обычные карбонатные и терригенные толщи Юго-Восточного Памира. Поблизости - эффектная карстовая воронка, немного напоминающая метеоритный кратер, за который её кое-кто и принимал. Когда-то Ш.Ш. Деникаев подобрал где-то на этом участке обломок с антимонитом. Где именно, он уже не помнил. Подтвердить находку мы не смогли, тем более, что маршрутов выполнили не очень много, да и главной целью считали не сурьму, а ртуть. Хотя, зря оправдываюсь - как бы то ни было, а прохлопали. Позже, во время 50 000-ной съемки, шустрые молодые поисковики (группа Ю. Полынова) нашли здесь коренной выход антимонитовых руд, опробовали их и получили высокие содержания сурьмы. Ещё позже, когда К.И. Литвиненко, в свое время возглавлявший ПГРЭ, решил тряхнуть стариной и приехал на Памир, мы с ним заезжали на участок и посмотрели это обнажение. Руда настолько убогая, что стало понятно – увлеклись ребята и явно обогатили пробы. Такой грех, не всегда даже умышленный, у геологов, особенно молодых, случается. По себе знаю: так и тянет набросать в пробу побольше руды и поменьше – пустой породы, особенно, если она тверже и прочнее, чем руда.
Источник киновари в её шлиховом ореоле нам найти удалось. Вышли на скопление обломков с киноварью и других – с киноварью и ртутьсодержащей блёклой рудой. Вскрыть коренные выходы уже не могли – конец сезона.
Вдруг вспомнил одного из карабелесцев – Женю Канаева; о нём хочется сказать особо. Заочное знакомство продолжается до сих пор. Женя начал ездить с нами в поле еще школьником, но собирался стать не геологом, а… космонавтом. На медкомиссиях ему говорили, что он всем хорош, только зрение требуется более острое. Поэтому Женя усиленно потреблял морковку, но она помогла недостаточно. После этого тоже не пошёл в геологи, а совсем наоборот – «раз мне недоступен ближний космос, займусь дальним». И поступил в университет на астрофизику. Но в поле с нами продолжал ездить; успешно занимался скалолазанием и альпинизмом, в чем, буквально, достиг больших высот. Однажды, это было где-то на Дарвазе, появился, в сопровождении своей подруги и будущей жены Люси, с поврежденными, почти неподвижно опущенными руками: сорвался где-то со скалы, и от резкого рывка грудная обвязка прищемила подмышками какие-то нервы. Но у Жени были надежные запасные руки: Люся компенсировала временную недееспособность, а потом и вовсе «прибрала его к рукам». На этом первый, но, надеюсь, не последний рассказ о Е. Канаеве прекращаю. Хотел закончить с Карабелесом, но нет – что-то не отпускает. Понял, что в рассказе все ещё мало людей. Поэтому напишу хотя бы о двух, пусть анекдотичных и не связанных с работой эпизодах.
Как всегда, на этом участке проходили практику несколько студентов. Практика у кого-то уже закончилась, у кого-то заканчивается. Решили проводить их до Мургаба, устроить там «отходную». Я один остался в лагере – присмотреть за хозяйством, отдохнуть от суеты и т.д. Уже вечер, а провожающих нет. Ночь. Сижу у костра, начинаю нервничать, отдых от суеты – насмарку. Далеко за полночь слышу машину – едут. Машина подъезжает «мордой» к костру, из кабины выходит начальник партии Ю.Б. Асриев: «Миша, водитель дрыхнет в кабине. Остальные 12 человек – в кузове. Сейчас разверну задом к костру, помоги пересчитать. Разворачивает, считаем каждого из выползающих и падающих: первый, пятый, десятый, одиннадцатый…, а 12-ого нет. Кого? Выясняем – нашего рабочего Бориса. Уже упоминавшийся промывальщик Е.Д. Комаров утверждает, что всю дорогу ехал в обнимку с Борей. Ю.Б.: « Дмитрич, а, может, ты с бревном обнимался?» - наш предусмотрительный начальник взял с базы 2-3 бревна для кухни. Сели с Ю.Б. в машину, поехали в сторону Мургаба. Километров через 10-12 увидели Бориса, который тоже шел в Мургаб, хотя до Мургаба гораздо дальше, чем до лагеря. Борис объяснил, что по пути в лагерь почувствовал небольшую естественную потребность, переместился к заднему борту и… выпал из кузова. Нужду справил, но ориентировку потерял и продолжил путь пешком в противоположную сторону. Всё обошлось, на удивление, даже без царапин.
Два участника последнего эпизода, о котором мне не терпится рассказать, - это всё тот же промывальщик Е.Д. Комаров и его приятель-неприятель (трудно понять!) - наш охотник Каландар. У Каландара разболелись зубы. Предлагаю поехать к стоматологу в Мургаб – нет, не верит врачам. А боль одолевает. Каландар всё больше прислушивается к Дмитричу - тот берется снять боль заговором. И вот, картинка: Каландар усаживается на стул, смотрит, как ему приказывает Дмитрич, на луну, слушает какие-то языческо-христианские заклинания. Несмотря на страдания, он (коммунист и мусульманин) изображает недоверчивую ухмылку. Дмитрич бесится: «Басурман, нехристь! Не веришь – уходи, сдохни!» Утром, как ни странно, Каландару полегчало, приятели сидят рядышком и мирно беседуют.
Историю наших работ на Юго-Восточном Памире закончу рассказом об одном, совершенно загадочном случае и неожиданной его разгадке. Уже известная читателю Даванская площадь, один из хорошо выраженных шлиховых ореолов киновари под коренными выходами юрских известняков. Провели детальное шлиховое опробование, выделили участок с относительно высокими содержаниями. Останавливаем отбор шлихов, осматриваем известняки – пусто. Наращиваем детальность опробования. Стабильное и довольно высокое содержание киновари. В один из дней наша минералог Рая Концевая выскакивает из своей палатки-лаборатории: «Шлих! Полным-полно! Киновари!» Смотрим, ахаем: действительно, в шлихе – крупные, абсолютно неокатанные зёрна киновари и множество такой же неокатанной мелочи. Всё ясно – коренной источник рядом и руда, конечно, богатейшая! Остаётся только пойти и полюбоваться ею. Так, полным составом (человек 12-15), и сделали. Вот место отбора «ураганной» пробы, над ней – рудовмещающие известняки. Ринулись на них. Ю.Б. Асриев, забравшись выше всех, обещает какую-то награду за первый рудный образец. Первая минута, десятая… Час, второй, третий, пятый и… ничего нет! Как же так!? Истину открыл нам, простофилям, Коля Краснопёров уже в следующем году. Он - один из двух прошлогодних практикантов из Старооскольского техникума. Теперь он закончил учёбу и приехал на постоянную работу. Коля - настоящий двухметровый богатырь с широченными плечами. Когда он сильно худел, то весил «всего» 110 кило. Второй – его однокурсник Юрик. Маленький, вяловатый и какой-то губошлёпистый. Юрик и рассказал, уже в техникуме, что тогда произошло. Работали они с Колей на пару: Коля, естественно, отбирал и таскал пробы к воде, а Юрик промывал. В одном из шлихов он уже видел киноварь, но зазевался и смыл её. Боясь колиного гнева (а тот был не только могуч, но и вспыльчив), Юрик промолчал и нашёл выход: вытащил из кармана образец с предыдущего рудопроявления и, не скупясь, наковырял из него киновари с испорченный шлих. А потом, паршивец, вместе с нами усердно искал коренную руду.
Невольно подумалось тогда, а насколько достоверны предыдущие данные, не кроется ли в чём-то подобном причина некоторых наших неудач? На той же 200 000-ной съёмке было столько «чисто» геологических проблем, что поиски отступали в тень и иногда поручались не самым опытным сотрудникам. Да и, вообще, работа наша - не из простых: высота, скалы или те же подъёмы по «живой» сыпучке – шаг вверх, два шага вниз, сухомятка и прочее. Нередко идёшь «через не могу и не хочу». Кто-то продолжает подъём, а другой останавливается и заканчивает маршрут с помощью бинокля. Люди, как и везде, разные. А ещё, к примеру, эти попутные, но строго обязательные массовые поиски урана, особенно, когда ходишь без радиометриста (что, конечно же, случалось, несмотря на запрет одиночных маршрутов). Идёшь по известнякам, у которых радиоактивность ниже космического фона. Оступишься и падаешь, как попало, лишь бы не разбить самую хрупкую и ценную деталь – кристалл йодистого калия. Потом плюнешь и засовываешь ненавистный радиометр в рюкзак. Как-то известный наш магматист А.М. Месхи простодушно рассказывал: «Навязали мне дурацкую металлометрию. Набрали мы, в одном месте, мешок этой глупой пыли, рассыпали по пакетикам, расставили на карте места отбора по всей площади. И вот итог – спектралка показала во всех пробах абсолютно разные содержания!»

Поиски на Северном Памире

От воспоминаний о работе на Южном Памире перехожу к Северному Памиру (Дарвазу), где мы искали ртуть, в основном, в начале 70-ых.
Первое, что осталось в памяти, - это роскошная растительность, в сравнении даже с более южными районами Западного Памира (точнее, Бадахшана), не говоря уже о восточных районах - высокогорной пустыне собственно Памира. Второе – многочисленные следы не такой уж давней трагедии бадахшанцев и дарвазцев – руины домов, остатки арыков, дорог и троп, заброшенные поля и сады (орехи, яблони, местами виноград урюк, гранаты, инжир и др.). Дело в том, что в 50-ые годы (обычно называли 54-ый) советская власть, расширявшая площади орошаемых земель под хлопчатник, решила быстро и массово переселить туда так называемых горных таджиков. Изгнали не только почти безземельных и бедных, к примеру, язгулёмцев, но и относительно зажиточных жителей того же Дарваза. Резкая смена климата оказалась буквально гибельной для многих горцев. Непривычная жара, мутная вода, пыльный воздух и незнакомые болезни начали косить людей. С большим трудом некоторым удалось в более поздние годы вернуться, другие как-то прижились.
Поиски мы проводили на нескольких участках, но только на двух – Лянгарском и Равноуском – удалось выйти на коренную киноварь. Об этом и расскажу чуть позже. Побывали и в более восточных районах, в долинах Сурхоба и её труднодоступного левого притока Муксу. На левом борту Сурхоба (северные склоны хребта Петра Первого), если не путаю, по долине реки Сугран, проследили контрастный ореол киновари вплоть до ледника, заваленного мореной. Поняли, что источник киновари находится где-то ещё выше. Если бы на леднике нашлась вода для промывки шлихов, нам бы хватило «ума» продолжить поиски. К счастью (как теперь понимаю), воды не было, и мы, с сожалением, остановили работу.
В Муксу сначала забрасывались вертолётом, который редко прилетал вовремя и ломал график работ. Когда терпение лопнуло, Ю.Б. Асриев арендовал ишаков, нанял местных караванщиков, и мы отправились вверх, по заброшенной, местами неразличимой тропе. Перед караваном шли несколько человек и пытались хоть как-то наметить путь. Но, всё равно, измученные, безропотные ишаки калечили ноги среди огромных глыб и катились вниз, теряя груз, на «живых» осыпях.
Собираемся начать поиски ртути по правому борту р. Обихингоу, на Лянгарском участке. Сначала заглянули в Тавильдару, к местной власти. Как водится, рассказали им, где и чем будем заниматься, спросили, как дорога, мосты, тропы… Нам объяснили, что в этом земном раю, в незапамятные времена жили, молились и умирали первые мусульманские отшельники. Позже, по мере заселения долины, они уходили от людей всё выше, к ледникам. (Я подумал, что, наверняка, люди уже жили там задолго до мусульман). По всей долине, особенно на Мазардаре – почитаемые и сегодня могилы-мазары. Но в Мазардаре живет богатейшая семья, которая не признаёт советской власти, не платит налоги, а это недопустимо. «Мы разрешаем вам, если доберётесь туда, брать у них баранов, сколько вам нужно». Ничего себе! Выяснили, в общем, свои «права» и начали заброску. Первая часть пути – на автомобиле. Предварительно высадив людей, переезжаем один из правых притоков Обихингоу: спуск к воде, сама переправа и подъём на крутой противоположный берег. На подъёме машина глохнет, мокрые тормоза не держат, и мы, набирая скорость, катимся назад. В воде машина налетает задним колесом на огромный валун и мгновенно останавливается. Наши палатки, спальники, рюкзаки и даже некоторые ящики с консервами летят в воздух, а затем в воду. Бросаемся вниз по течению и пытаемся хоть что-нибудь вытащить. Пришлось на пару суток остановиться. Вылавливали прибившие к берегам вещи, сушили их. Какую-то часть имущества унесло в Обихингоу, консервы утонули, но радиоприемник «Спидола» почти удачно причалил к берегу. Вспомнил, как в Якутии, при переправе через приток Алдана – реку Тимптон, наша резиновая лодка кувыркнулась, вещи унесло, но удалось спасти… топор (он был привязан к лодке).
Последний отрезок пути к Лянгару прошли вьюком. Палатки поставили возле торной паломничьей тропы, рядом с яблоневым садом и развалинами брошенного в 50-ые годы кишлака. Над нами - скалы почти белых вулканитов с гротом-мазаром. Поразил своим празднично-торжественным видом вход в него – высокий (метров 5), симметричный, с заострённо-сводчатым верхом.
К сожалению, всех сотрудников уже затрудняюсь вспомнить. Кажется, у начальника партии Ю.Б. Асриева были под опекой и другие отряды, поэтому мы его видели нечасто. Хозяйка лагеря - Нурджихон Валиахметовна. Относилась ко мне с уважением, но не потому, что начальник, а в соответствии со своим убеждением: кто много ест, тот много работает, и наоборот. Я постоянно хвалил её еду – вполне искренне, но и с надеждой получить добавку. Какое-то время у нас работал И.А. Гусев, замечательно лёгкий на ногу, но трудяга – не из первых. Начнет И.А. ковыряться в своей миске, и уже слышим негромкое, но отчетливое: «Как работает, так и ест».
Продукты мы разместили в старом пустующем сарайчике с каменными стенками и кое-какой крышей. Однажды вечером Нурджихон встречает меня после маршрута и ошарашивает: «Нас обворовали!» - «Как, кто, что?» - «Украли картошку». Странно. Идем с фонариком в сарайчик: продукты не тронуты, под ногами мешок из-под картошки, в нём – 3-4 картофелины (а было полмешка). Что за нелепость? Вижу в сторонке, у стены, ещё один, самый большой клубень, а в стене – дырку. Пробую просунуть в неё картофелину – застряёт. Понятно – вор живёт в стене. Кто же это? Освещаю вход в нору фонариком, а оттуда на мгновение появляется мордочка, вернее, шевелящийся нос с усами и блестящие чёрные глазки (хомячок, крыса, пищуха?).
Помню геофизика Валю Маркарьянц со своим котёнком, минералога Нину Пежемскую, геолога Фарида Яруллина, непутёвого радиста Сашу, с которым прошагали за день и полночи 65км от лагеря до моста через Вахш. По дороге Саша стал разгружать свой рюкзак и припрятывать в сторонке некоторые, не очень нужные, как ему стало казаться, вещи. Отпустил на волю сидевшего у него за пазухой уларёнка. Геру Борта запомнил уже потому, что он каждый вечер съедал по ведру яблок. Кажется, были там и неразлучные В. Шайхутдинов с Д. Андриенко, Ш. Мамадсалимов. Чётко вижу лицо нашего взрывника Романа – носатое, губастое и неизменно добродушное.
Метрах в ста от лагеря – домик метеостанции. Её начальник пришел знакомиться с новыми соседями. Бородатый, не стриженный, но опрятный, в свежих шортах и рубашке; вежливый и приветливый. Сказал, что сбежал от цивилизации, что живут и работают здесь вдвоём с женой (затворницу жену мы видели редко). Расспросил, чем мы собираемся заниматься и т.д. Узнав, что здесь есть ртуть, помрачнел и ушёл к себе. Дальше – больше. Когда мы начали проходку канав, и зазвучали взрывы, его приветливость окончательно исчезла: «Прекратите, вы своей ртутью травите мне и землю, и воду, и воздух». Раздражало его, что арык, по пути к метеостанции, протекал через лагерь, поэтому стирать и мыться-умываться ходили к речке. Как-то увидел, что В. Маркарьянц закапывает возле арыка свой радиоактивный эталон: «Что это?» Валя простодушно объяснила. Метеоролог подскочил: «Что!? Уран, свинец! Возле моей воды! Немедленно уберите!» Я пообещал, что перенесем подальше. Но тут взвилась Валя: «Зачем ты потакаешь этому чокнутому?» Кстати, когда мы уезжали, Валя забыла взять эталон, пришлось возвращаться. Пока мы работали, сосед окружил свою территорию и несколько спорных (государственных или колхозных) ореховых деревьев колючей проволокой. Нередко видели его у огородных грядок. Вся одежда – верёвочный поясок с небольшой тряпицей спереди.
Эта история имела не очень весёлое продолжение, но я торможу себя – и так слишком увлёкся. Всем было очевидно – явный псих. Позже слышал, что этот факт признало и его начальство... Представляю резонную реакцию предполагаемого читателя: «Зачем же столько писать о нем?» Согласен, но можно отнестись к рассказанному и по-другому: это была, пусть и нездоровая, реакция на наше отношение к природе и самим месторождениям. Думали ли мы о минимально необходимом ущербе или были варварами-покорителями? Ответ очевиден. Знал одного нашего памирского геолога, талантливого человека. Один из его талантов - меткая стрельба, и он был чемпионом по… истреблению кииков и архаров – 68(!) голов за сезон. А за пределами Памира, в России… Тогда и сегодня… Примеров нашей дикости – тьма. Снова останавливаю себя и возвращаюсь к Лянгарскому участку.
Работу мы, как обычно, начали с рекогносцировочных маршрутов и детализации шлихового опробования. По шлихам с киноварью вышли на её коренные источники, нашли несколько рудопроявлений, которые можно объединить в рудоносную зону. Оруденение размещается вдоль северной тектонической границы Памира – Северопамирского разлома. Здесь обнажаются измененные юрские вулканиты кисло-среднего состава с цеолитами, хлоритом, кальцитом. Руды бедные, но мы радовались им, как первым на всём Северном Памире. Пока работали, у развалин бывшего кишлака появился пожилой горец, бывший его житель. Оказывается, решил вернуться в родное место и доживать здесь. Начал строить временное жилье, затеял огород. Другие, сказал, тоже мечтают вернуться. И что, - их, уходящих от цивилизации, как и нашего метеоролога, тоже называть ненормальными? Можно возразить: нет, они возвращались к своим истокам. Да, конечно. Но в больном сознании бедного нашего соседа тоже, может быть, брезжила тяга к каким-то общечеловеческим корням. Говорят же о генетической памяти и тому подобном.
С первого и до последнего дня мимо нас проходили группы паломников – в Мазардару и обратно. Нурджихон, как единоверка и гостеприимный человек, сначала зазывала их на чай. Потом приглашать перестала, но те всё равно дружно останавливались и заходили сами. Ещё позже окончательно поняла, что эти «проходимцы», хотя и приобщаются к святости, но мешают ей работать, да ещё и объедают коллектив. (Наша рачительная хозяйка каждый месяц выясняла, в какую сумму вылилось питание, и расстраивалась, если получалось больше 30-35 рублей на человека). В результате она стала выгонять «нахлебников» из палатки и отгонять от лагеря. «Партийная» (геологическая) принадлежность взяла верх над религиозной.
Однажды, возвращаясь из поездки в Душанбе, я сел в машину, которая везла группу паломников вверх по Обихингоу. Дорога получилась долгая, мои спутники останавливались у каждого ручья, совершали ритуальные омовения и молитвы. Между делом, разговорился с ними, расспросил, кто они, откуда, почему едут. «Староста» объяснил, что они из Кулябской области. Колхозники, учителя, врачи, разные служащие. Есть и советские работники. Одни не скрывают, что совершают хадж вместо недоступной для них Мекки, другие, якобы, хотят навестить родные места или просто провести отпуск на чистом воздухе. Сам руководитель – школьный учитель. Сказал, что веруют все, но некоторые вынуждены соблюдать обряды полулегально или нелегально. Я поразился – как, оказывается, тонка и хрупка атеистическая советская оболочка, что полностью подтвердилось после распада Союза. Причем первыми полное перерождение продемонстрировали самые «убежденные» высокопоставленные коммунисты. Насколько же мне ближе и понятней (хотя сам - атеист) описанные выше хитровато-простодушные люди! (см. часть Ш, дополнение 3).
Последний участок работ, о котором собрался написать, - Обиравноуский. Это левый склон долины р. Обиравноу. Здесь киноварь не в первый раз задала нам задачку, которую решали особенно долго. Нижнепермские отложения: на мягком склоне – терриген в крыле антиклинали, а на водоразделе, в ядре, - скальные известняки. По всему склону – глыбы известняков, оторвавшиеся от скальных выходов, и шлихи с киноварью. Сгущаем шлиховое опробование, устанавливаем места с повышенными концентрациями киновари. Выше по склону – снижение её содержаний, до полного исчезновения. Делаем вывод: коренные источники где-то здесь, в терригене. Копаем шурфы и канавы, но ситуация не проясняется.
Кстати, наш очередной взрывник Давлят имел привычку, подготовив взрыв, устраиваться поблизости, на каком-нибудь возвышенном месте и наблюдать процесс горения шнура и сам взрыв. В ответ на предупреждения объяснял, что он лучше нас знает, куда полетят камни. Однажды его знаний не хватило, и небольшой камешек вонзился точно в кончик любопытного носа. После применения мумиё ранка удивительно быстро затянулась, а Давлят, кажется, стал осторожнее.
Берем дополнительные шлихи, бьём новые шурфы, опробуем их по вертикали – результаты остаются какими-то невнятными. Обстучали все известняковые глыбы и обломки – пусто. Наконец, по одной из многочисленных мелких промоин дотянули цепочку шлихов с киноварью под почти вертикальную известняковую скалу. Значит, киноварь где-то на ней, но как туда забраться? На Западный Памир я всегда брал с собой, на такой случай, верёвку и другие приспособления для скалолазания. Молодёжь в отряде была крепкая: Фарид Яруллин, Валера Шайхутдинов, Дима Андриенко и др. Без них ничего бы не получилось. Нашли мы, поблизости, относительно доступный путь подъёма, забрались наверх, начали всё осматривать и обстукивать. Верхние части скал – с помощью страховочной верёвки. Как раз там и увидели первую киноварь. Дальше – больше: нашли несколько гнёзд и линз скромного размера, но иногда - с довольно эффектной прожилково-вкрапленной киноварью. В ассоциации с ней - редкие черные зёрнышки метациннабарита – более редкой модификации сульфида ртути. Потом выяснилось, что это – еще более редкая находка – цинк- и кадмийсодержащий метациннабарит. В литературе нашёл единственное описание подобной разновидности, которая даже получила высокий статус самостоятельного минерала – сауковита. Вот это да – у меня вторая находка в мире! Раздулся от гордости: подумаешь, мелкие рудопроявления, зато я – почти первооткрыватель! А может быть и без «почти», так как у моей находки есть заметное отличие и от сауковита! Т.И. Новикова посоветовала начать процедуру официальной регистрации нового минерала и его названия. Но к тому времени мое тщеславие-честолюбие иссякло – вполне достаточно и «серебряной медали». Написал статью «О второй находке…» и успокоился.
А тогда, на участке, заканчивался последний рабочий день. Успели набрать образцов, бороздовых и других проб, кое-как спустили их со скал и дальше. В лагерь приплелись около полуночи. Нурджихон Валиахметовна, которая вставала чуть свет и рано ложилась, в этот вечер не спала. Оказывается, специально к последнему маршрутному дню приготовила сюрприз – молочную флягу фруктовой браги. Перебираемся, один за другим, по выступающим из воды валунам, на ближний к лагерю берег, а там нас ждут фляга, Нурджихон и уже весёленький радист Саша. Поздравляют каждого возникающего из темноты с последним маршрутом, Саша вручает литровую кружку вкусного, душистого, но коварного напитка... Отсыпались почти до обеда, отдыхали, а ближе к вечеру начали перетаскивать лагерный груз к вертолётной площадке.

Прекращение работ, итоги

Полевой сезон 73-го года закончен; он оказался последним. Еще за 2-3 года до этого начали чувствовать что-то неладное: Москва всё неохотнее выделяет деньги на ртуть. Что ж, у нас находки скромные, а в Сибири открыты новые перспективные объекты. Но вскоре понял, что дело не только в этом. По всему западному миру резко усилился поток информации об огромном вреде ртути, о загрязнении ею земли, воды и, особенно, рыбы. Появились новые промышленные технологии без применения ртути. Упали потребность, спрос и цена. Докатилось и до нас.
Итак, позади - 7 лет поисков и находок. Не нашли, правда, ни ртутных озёр, ни «огненно-пламенных» от киновари вершин и склонов. Все наши рудопроявления, откровенно говоря, - мелочь. По крайней мере, на поверхности и под четвертичкой, которую удалось вскрыть. Что там, на глубине – не очень понятно.
Первые годы сильно переживал, что не находим крупных месторождений. Да и какой геолог-рудник не грезил в молодости о подобном! Вспоминаю тост главного геолога УГ Ю.А. Дьякова на послеполевом банкете: «…Пожелаем же всем нам, чтобы на Памире задымили трубы фабрик и заводов!» Сегодня звучит дико, а тогда … раздались дружные аплодисменты, в том числе и мои. Хотя дымящие трубы душанбинского цемзавода были перед глазами. Помню зрелище из самолета: горы покрыты сверкающим белым снегом, прозрачный воздух, а через минуту-другую – желтовато-серый шлейф над половиной города. Снега не видно, - растаял? Нет – он такого же грязного цвета. Постепенно мои взгляды менялись, желание найти гору киновари или того же серебра-золота если и не исчезло, то отодвинулось на задворки сознания. Увлёкся проблемами металлогении ртути и её спутников, рудной и околорудной минералогией …
После подведения итогов работ (окончательный отчет, диссертация) почувствовал какую-то неприкаянность. Что дальше? С трудом втягивался в ртутные дела и так же тяжело отрывался от них. Съездил в Симферополь – мой однокурсник В. Тарасенко написал, что у них в институте минеральных ресурсов есть ртутная тематика, - нет, не то. Подумывал о переезде в какой-нибудь ртутный район Сибири. Но, в конце концов, понял, что к Памиру я привязан крепче, чем к ртути…
Продолжение следует
11 1 111111111111111111111

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

np25