М.Безуглый. "Воспоминания...". Отрывок 3

Центральнопамирская редкометальная партия.
1964 и 1966-67 годы

Первая встреча с Памиром

Производственная практика после четвертого курса, 1964 год. Памир покорил сразу, во время перелёта из Душанбе в Хорог, при первом же взгляде на панораму грандиозных хребтов. Наша с Валерой Котляровым мечта увидеть «Крышу мира» превратилась в реальность. Попасть на Памир было не просто. В официальном перечне мест для практик этот район при нас не появлялся ни разу. Мест за пределами Украины вообще было немного. Но некоторые студенты пробивались. Осенью 63-его с преддипломной памирской практики вернулся полный восторгов Стас Крупица. По нашей просьбе он написал в Душанбе письмо, расхвалил нас с Валерой, как отличников учебы, альпинистов и т.д., и попросил своего знакомого памирца Э.А. Дмитриева выслать нам официальный вызов на практику.

И вот мы на Памире, оформлены поисковыми рабочими в Центральнопамирскую редкометальную партию (начальник – Л.Ф. Оськин). Организован отдельный отряд под началом В.Е. Минаева для поисков танталоносных измененных гранитов (альбититов) на левобережье Бартанга и южных склонах Сарезского озера. В этот отряд мы с Валерой и попали. На машине приехали в бывший райцентр Сипондж, где находилась база партии. Дальше – только тропа (овринг). Вьючный переход на Бардару. Некоторые висячие мосты и мостики разрушены, поэтому, не всегда удачно, переправлялись через притоки Бартанга вброд. Сам Бартанг «форсировали» удивительным для нас, но привычным для местных жителей способом. Из небольших стволов и веток сооружали плот, к нему прикрепляли снизу надутые козьи бурдюки. Один из «паромщиков» обвязывался верёвкой, брал подмышку бурдюк и, работая ногами и свободной рукой, плыл на другой берег. Течением его сносило далеко вниз. Затем таскали с берега на берег плот с вещами и людьми. Ишаков тоже перетаскивали с помощью верёвок.
Бартанг – часть одной из самых крупных водных систем Памира. В переводе – узкое речное ущелье, теснина. Поражали воображение многосотметровые береговые скалы с редкой арчой, полутора-, двухкилометровые осыпи, языки боковых ледников, доходившие почти до Бартанга, водопады. Живописный и величественный Главный хребет Кавказа вспоминался теперь, как сильно уменьшенная «озеленённая» копия грандиозного и гораздо более сурового Памира. Всё было в новинку. Сухощавые узколицые, нередко высокорослые, иногда довольно светловолосые и серо-зеленоглазые бартангцы совсем не похожи на душанбинских таджиков. Удивляли их выносливость и «грузоподъёмность», умение легко, почти без помощи рук, ходить по довольно крутым скалам. На речных переправах мы с Валерой упирались в дно шестами и, борясь с течением, медленно передвигались к другому берегу. Коченели не только мышцы, но и кости. Бартангцы же переправляются почти бегом, едва касаясь ногами дна.
На головах у них не чёрно-белые квадратные, как в Душанбе, а круглые цветные тюбетейки, на ногах - узорчатые многоцветные чулки-джурабы (джириби); Живут в больших приземистых каменных домах с единственным окном в потолке-крыше. Населения вдоль Бартанга мало. Изредка встречаются небольшие бедные кишлачки с крошечными участками земли на речных конусах или террасах, освобожденных от огромного количества валунов.
Познакомились с опытными геологами, работавшими в партии. Это Н.Г. Машталер и И.А. Гусев, которые закончили 1:200 000-ную съёмку своих листов и некоторое время числились нашими сотрудниками. Мне повезло совершить несколько совместных маршрутов с Машталером. Поднимались на обзорную точку, и Николай Георгиевич показывал все видимые контакты, обращал внимание на особенности рельефа и цветовые оттенки, характерные для гранитов, сланцев, известняков и т.д. Учил переносить на топооснову наблюдаемую информацию, намечал места, требующие заверки дополнительными маршрутами. И т.д., и т.д. Через несколько лет Н.Г. Машталер летел на АН-2 из Душанбе в Мургаб. Вёз на работу в свою партию двух или трех студенток(?), продукты, а также бочку ацетона для минералогов. В верховье Западного Пшарта у них что-то случилось. Самолет разбился при падении или вынужденной посадке и сгорел. Все пассажиры и экипаж погибли.
Молодой Валера Дурнев, синеглазый красавец, был уже опытным и эрудированным геологом. Увлеченно рассказывал нам о происхождении редкометальных пегматитов и метасоматитов, о геохимических особенностях и новых областях применения цезия, рубидия, лития, тантала, ниобия и др. К великому сожалению, у него было еще одно увлечение, которое быстро превратилось в известную «русскую» болезнь, и проблемы геологии переместились на второе место…
Л.Н. Россовский в то время уже защитил кандидатскую диссертацию по редкометальным пегматитам. В 64-ом году мы познакомились с ним в конце сезона, на базе партии в Сипондже. Его рассказы о пегматитах увлекли настолько, что я решил посмотреть на них своими глазами и собрать образцы для института. На случай ночёвки взял несколько сухариков, сахар и банку кофе со сгущенным молоком. И.А. Гусев дал пуховую куртку. Пришёл на место (если не путаю, это было верховье Раумиддары). Начал искать пегматитовые жилы, но нашел их только на второй день. В общем, пришлось провести у костра две ночи. Одному было непривычно и неуютно. Для костра нашлись только тонкие веточки ивняка. В темноте слышались какие-то шаги и шорохи. Из еды остался один сахар – ну и гадость! На обратном пути в обмен на сахар выпросил в первом же кишлаке огромную чёрную лепешку и почти всю её съел. А на базе Россовский сказал, что хочет съездить на месторождение Кухилал, где можно собрать целую коллекцию высокомагнезиальных минералов, пригласил нас с собой. Мы с Валерой уже опаздывали в институт, знали, что могут лишить стипендии, но соблазнились.
Вернусь к работе в отряде. Визуальные маршрутные поиски рудоносных пород дополнялись отбором каменного материала. В частности, брали большое количество штуфных проб на спектральный анализ. Проводилось шлиховое опробование, которым занималась, вместе с помощниками, Галя Высоковская. Вспоминаю еще одного сотрудника – Витю Романова, который начал работать в Памирской ГРЭ после окончания Киевского техникума.
В маршруты ходили, как требует ТБ, попарно, но нередко, нарушая правила безопасности, и по одному. В отряде была единственная стабильная и неразлучная маршрутная пара. Это геолог, выпускник Львовского университета Вася Матвиенко и практикант одного из украинских техникумов Толик Тримайло. Вася – мужик экономный и припасливый. Протертую до дыр рубашку он в очередной раз отдает на починку поварихе. Та обреченно вздыхает и принимается за дело. Укорачивает рубашку и отрезанную полоску ткани пускает на заплаты. К концу сезона рубаха не достает Васе до пупка и пестрит разноцветными латками. После каждого маршрута Толик вываливает из рюкзака на траву образцы и штуфные пробы. К камеральному дню возле их палатки красуются 3-4 кучи камней. Оба устраиваются возле первой и начинают разбирать её, затем переходят ко второй… Пытаются вспомнить, где отобран образец, яростно спорят. Придя к согласию, начинают оформлять образец – наклейка с номером, этикетка и т.д. Вася делает чистовое описание маршрута. Следующий «собакит» - камень со стершейся карандашной надписью. Место отбора не вспоминается, и камень летит в сторону… В свободное время играют в шахматы и снова спорят… В 66-ом году мы с Валерой приехали в экспедицию на постоянную работу, и Вася все первые дни опекал нас и помогал обустроиться. А ещё через год или два его жизнь нелепо оборвалась в какой-то бытовой разборке.
Владик Минаев – наш первый начальник отряда, выпускник ЛГИ, который свой город называл Санкт-Петербургом или Питером, но не Ленинградом. Мы с Валерой были сразу покорены его врожденной питерской интеллигентностью, мягким обаянием (его песни под гитару!) и даже способностью в простом видеть сложное… Наше почитание распространилось и на его жизнерадостную «старуху» - жену Иру Матвееву Она каким-то чудом добралась в наш лагерь, чтобы спасти Владика от приступа радикулита. Владик казался нам матерым памирцем, хотя, как сейчас понимаю, был начинающим, еще малоопытным начальником. Его авантюрные распоряжения казались тогда вполне естественными, потому что и сами мы были авантюристами.
Один пример. Готовимся к трудному многодневному вьючному переходу из верховий Бардары к Сарезскому озеру. Решение Владика – брать минимум груза. Основной продукт питания - мясо - будет добывать принятый в партию житель кишлака Бардара Гарибмамад, который уже не раз удивлял нас как умелый скалолаз и охотник. С трудом одолеваем 5000- метровый перевал. Пропускаем удобное для ишаков и людей место ночёвки и, по распоряжению Владика, идём дальше до наступления темноты. Вынуждены ночевать среди валунов, оставив измученных ишаков без травяной подкормки. Самим тоже есть почти нечего. Утром появляется Гарибмамад, который ушёл на охоту еще два или три дня назад. Наконец-то, ему повезло. Снимает из-за плеч огромную ногу архара. Мы потрясены: «Вот это нога!» Гариб поправляет нас, делая ударения на первом слоге: «Это не нОга, это рУка». Объедаемся диким мясом, наши кишечники не выдерживают, и мы то и дело бегаем за камни. Но еды теперь вдоволь.
С Гарибмамадом я снова встретился через 28 лет. За эти годы кишлак Бардара разросся с 15-и до 50-и домов. Такие же многодетные семьи. Те же маленькие поля и перегоны скота на летние выпасы. Еще труднее запасаться на зиму дровами. Как можно жить в таких условиях и такой бедности? А старики не жалуются и сетуют на молодежь, уезжающую в поисках лучшей жизни. Седобородый мусафет (аксакал) Гарибмамад сидит дома, нянчит внуков или правнуков. Совсем забыл русский язык. Но кое-что в памяти о событиях 64-го осталось.
По пути к Сарезу была памятная остановка на летниках Выхынч, где бардаринцы пасут скот, доят коров, по-своему сбивают масло, делают крут (сушеные комки кислого творога) и др. Запомнились последние километры, по разрушенной тропе, к Ирхтскому заливу, первые потрясения перед картиной мутно-зеленого залива, густо-синего Сареза и грандиозного Усойского завала. В одно утро Владик, Валера, я и, кажется, ещё кто-то из студентов встали пораньше, взяли у метеорологов алюминиевую лодку и отправились на вёслах к устью Марджаная. Погода ясная и безветренная. Помню никогда и нигде больше не виданный ярко-фиолетовый цвет воды в тени под скалами. Сходили в короткие маршруты и заторопились в обратный путь, чтобы успеть в растопленную для нас баню. Тихая поутру погода сменилась крепким встречным ветром. Гребём изо всех сил, но вперёд почти не продвигаемся. К счастью, скальные участки берега нередко сменяются отлогими. Здесь можно «бурлачить» - тащить лодку на верёвке. В остывшую баню попали заполночь.
В течение всего сезона маршруты, преимущественно, проходили по скалам. Ногти на руках можно было не стричь. Более того, они истирались о камни быстрее, чем отрастали. Радовались, если на спуске попадалась «живая» осыпь – можно спуститься за считанные минуты. Нужно только следить, чтобы обгоняющие тебя камни не ударили в спину или по затылку. По утрам привыкли детально высматривать пути подъёма и спуска (если они видны из лагеря). Иначе можно попасть в непроходимый тупик. На спуске, при дефиците светлого времени, такие задержки грозят холодной ночёвкой. Довольно обычны камнепады. Их могут вызвать прыгающие по скалам дикие козлы-киики или даже совсем слабенькие землетрясения. Но чаще всего они происходят при нагреве трещиноватых скал солнцем и таянии замерзающей по ночам воды в трещинах. Опасны, конечно, и перекрытые снегом трещины на ледниках, и переправы через реки. Всё это нам уже знакомо по Кавказу, но неожиданности всё же случались.
Как-то отправились в маршрут вдвоем с Валерой. Утром перепрыгнули через небольшой ручеёк – приток Бардары – и тут же забыли о нём. День был ясный и очень жаркий, снег усиленно таял под солнцем. Наш ручеёк поздно вечером превратился в многоводную мутную, грохочущую валунами реку. Перейти – нечего и думать. Отправились вверх по течению. Сомнительное место для переправы нашли уже в сумерках. То были жалкие остатки старой снежной лавины. Над серединой речки толщина слежавшегося снега была не больше 20 см. Но нам повезло – мостик выдержал.
Трудно пришлось, когда караван с продуктами из Сипонджа не мог пробиться из-за разлива Бартанга. В лагере, несмотря на жёсткую экономию, припасы близились к нулю. Уже нет сил даже на простые и короткие маршруты. Осталось немного гороха и пакет соды. Бросаем в кипяток горсть гороха, вместо соли добавляем соду. Горох с содой довольно быстро превращается в малосъедобный жидкий «бульон». Каждому – по половнику. Послали в какой-то кишлак на правом берегу Бартанга рабочего с ишаком. Рабочий купил мешок муки. На шатком висячем мосту через Бартанг ишак запаниковал, начал вертеться и упал в воду. Остались мы и без ишака, и без муки.
По-моему, этот недокорм тянулся не меньше 10-и дней. Наконец, появился гонец, принёс на себе еду, которую мы сразу прикончили. Сообщил, что воды стало меньше, но один участок тропы вдоль берега Бартанга еще затоплен, и ишаки пройти не могут. Он с трудом пробрался выше тропы по скалам. Мы собрались с силами и, кто смог, пошли навстречу каравану. Рабочие уже начали вброд понемногу переносить продукты на сухое место. Мы присоединились к ним. Валера, уступая место встречному носильщику, сделал шаг в сторону и… исчез в воде. Вынырнул через мгновение, но уже гораздо ниже по течению, которое, к счастью, в этом месте было направлено к берегу.
За сезон многому научили старшие коллеги и научились мы сами. Я понял, что способен на самостоятельные маршруты. Хорошая обнаженность в условиях сильно расчлененного высокогорного рельефа – это и дополнительная информация, и повышенная трудность вынесения её на карту. Геологические карты обычно сопровождаются разрезами, то есть это изображения на горизонтальной и вертикальной плоскостях. Разрезы помогают воспринимать информацию объёмно. В горах мы наблюдаем преимущественно наклонные поверхности. Крутой склон близок к разрезу, пологий - к карте. Картирование вертикально падающих геологических контактов затруднений не вызывает, так как не зависит от рельефа. Рисовка же пологих поверхностей – дело более трудное. Например, гранитный свод или купол на карте равнинной местности выглядит как овал или круг, а в горной - это сложная извилистая фигура с выступами и «заливами».
К концу практики появилось странное ощущение, подобное клаустофобии. Наверху, в маршрутах, всё нормально, но по ночам стало мерещиться, что крутые скальные склоны приближаются к палатке и начинают сдавливать. Что-то похожее испытывал раньше только в пещерах, когда застревал в узких лазах.
Заканчиваем работу в бассейне Бардары, спускаемся к устью. Узнали, что в ближайший кишлак привезли на ишаках кинопередвижку, и жители первый раз в жизни увидят кино. Нам интересно посмотреть и фильм, и на зрителей. Вначале показали кинохронику. На экране появляется Хрущёв. Оказывается, Хрущёва знают даже здесь - зрители громко аплодируют. Потом – какой-то черно-белый польский фильм. Герой и героиня начинают целоваться. Зал потрясён, но мужчины смело смотрят на экран и только посмеиваются, а женщины, прихватив детей, убегают на улицу.
Итак, наш первый памирский сезон закончился. Промышленных редкометальных метасоматитов обнаружить не удалось, зато увидели один из интереснейших районов Памира и многому научились. Нашли замечательные кристаллы и друзы – горный хрусталь, аметист, морион, кальцит, цветные турмалины, аквамарин… Везём в институт большой бавенский двойник калишпата и коллекцию пегматитовых пород с танталитом, рубеллитом, лепидолитом, клевеландитом и др. А ещё остался не увиденным совершенно другой, Восточный Памир – это западное окончание Тибета. Решено: от добра добра не ищут, работать после института будем только на Памире. И заниматься будем редкими металлами.
1 1 1 1 11 1 1 1 1 1 1

Поиски редких металлов в 1966-67 годы

1 марта 1966 года мы с Валерой вышли на перрон вокзала в Душанбе. Солнце, теплынь, на холмах цветёт миндаль. А 2 марта выпал снег, который, правда, через день растаял. Нас принимают на постоянную работу в Центральнопамирскую партию. До начала полевого сезона – техниками, а затем – геологами. Дают места в общежитии. Камералим в большой комнате, под началом В.Т. Горбатка. Кажется, он был начальником партии. Но точно помню, что позже, во время полевого сезона, партию возглавлял Г.С. Аверьянов. Старший геолог – В.А. Соколов. В этой же комнате работали геологи И.П. Юшин, В. Матвиенко, геофизики Толик и Валя Демьяненко...
С первых же дней к нам стала регулярно наведываться Л.В. Идрисова. Она была членом парткома и опекала комсомольцев. Предлагала срочно влиться в жиденькие ряды экспедиционного комсомола. Мы с Котляровым «тянули волынку», а потом категорически отказались. Идрисова полушутя пригрозила, что испортит нам жизнь и карьеру. Отстала только на второй или третий год.
Главным участком работ был Джаланский. В.Т. Горбаток и геофизик А. Яснов нашли здесь радиоактивное рудопроявление, связанное с зоной метасоматитов, которые похожи на танталоносные альбититы. В.Т. назвал находку, по фамилиям первооткрывателей, Ясногорским месторождением. Мы произносили название немного иначе – «Ясногорбское». Тантал в рудах действительно присутствовал, но преобладал ниобий, который в то время считался почти бесполезным. Валера занимался петрографией и минералогией этого рудопроявления. Главный минерал метасоматитов – не альбит, а олигоклаз, который сопровождается не танталитом, а танталит-колумбитом. В 66-ом году на рудопроявлении проходили канавы и бурили скважины, то есть, это была уже поисково-разведочная стадия работ. В конце сезона мы вели поиски на флангах этого объекта, но основная часть сезона прошла на Зорбурулюкском и Сарыкольском участках. Главная цель поисков – те же альбититы.
Зорбурулюкский участок расположен к югу от оз. Рангкуль. Это бассейн р. Зорбурулюк и её левого притока р. Кукурт. Здесь обнажаются метаморфические сланцы и мраморы спорного возраста, прорванные интрузивами основного, среднего и кислого состава. Широко развиты разнообразные метасоматиты. Встречаются пегматитовые и карбонатитовые жилы. Позже на этой площади были обнаружены замечательные проявления различных самоцветов в пегматитах и скарнах, а южнее – проявления ювелирных рубинов в мраморах (А.М. Скригитиль, Э.А. Дмитриев и др.). В 66-ом мы поразились богатейшей минералогии участка, нашли прекрасные кристаллы сфена, ильменита, скаполита, ярко-розового корунда и др. Но на главный источник самоцветов – пегматиты – большого внимания не обратили. Заметили их спорадическую ториевую радиоактивность и поняли, что они не перспективны на тантал. Жаль. При меньшей нацеленности только на альбититы с танталитом могли найти пегматитовые занорыши с кристаллами самоцветов.
На участке собрался довольно большой коллектив (около 15 человек) во главе со старшим геологом партии Володей Соколовым и начальником отряда Славой Тарасовым. Соколов руководит детальными поисковыми работами. Он, как и В.Т. Горбаток, – знаток и энтузиаст урана, очень серьёзно относился к массовым поискам и привлёк к детальным работам самых опытных геофизиков и активных радиометристов. Тарасов, очень грамотный геолог-карамазарец, должен вести более обзорные предварительные поиски на флангах участка и других площадях.
Отношения между Володей и Славой почему-то не заладились с самого начала. Перед полевыми работами Володя показался мне доброжелательным и открытым человеком. Я впервые увидел Восточный Памир, и Володя, по дороге из Оша в Мургаб, охотно отвечал на любые вопросы, показывал приметные географические и геологические объекты и т.д. Помню, как в Мургабе он положил руку на моё плечо и обратил внимание на грандиозный китайский семитысячник (почти восьмитысячник!) Музтаг-Ата. Его белые вершины возвышались над более близкими бесснежными хребтами. Володя пообещал, что я ещё увижу эту потрясающую гору с близкого расстояния. Действительно, с пограничного Сарыкольского хребта вид «Отца ледяных гор» - уникальное зрелище. Обычно господствующие вершины располагаются в цепи высоких хребтов. Эта же огромная гора находится в окружении широких долин и относительно невысоких «холмов». Она, будто белыми шкурами, укрыта ледяным панцирем. Многочисленные ледниковые потоки спускаются в разные стороны до самых подножий.
Но во время полевых работ Володя замкнулся и почти перестал общаться и со Славой Тарасовым, и со всем нашим отрядом. Слава пытался понять причину отчуждения, безуспешно предлагал собраться всем коллективом и объясниться. Постепенно мы поняли, что Володя недоволен нашим легкомысленным, на его взгляд, отношением к массовым поискам и тем, что в маршрутах мы слишком отвлекаемся на минералогию и «выдаём» мало погонных километров. Но, как старший геолог партии, он мог бы официально высказать свои замечания. Вместо этого, Володя обособился в узком кругу приближенных и предпочитал обсуждать нашу работу с ними. Наш маленький отряд превратился в коллективного изгоя. Не помог и приезд на участок начальника партии Г.С. Аверьянова, который пытался нормализовать обстановку.
В нашем отряде было человек 6-7: Тарасов, мы с Валерой, студенты Виталий Ефименко (ДГИ), моя первая жена Лариса (ТГУ) и кто-то ещё. В группе Соколова были активные наши противники, вроде постоянного володиного радиометриста Толика Яснова. Но большинство держалось более или менее нейтрально. Не помню точно, но, кажется, проходили последнюю практику Коля Бондаренко, Толик Варакин, Володя Базаров (ТГУ). Толик запомнился тем, что случайно чуть не застрелил меня из моего же карабина, который я забыл вовремя разрядить. А Володя Базаров отличился рекордным количеством учебных задолженностей: перед дипломированием у него обнаружили целых 13(!) «хвостов». В нашем строгом ДГИ такое головотяпство было невозможно. Проходили практику две девушки, кажется, из Киевского техникума. Одна из них – Лена (будущая жена Н.И. Бондаренко, а позже – Б.Р. Пашкова) – многие годы работала на Памире. В тот год, уже в конце сезона, их палатка загорелась то ли от керосиновой лампы, то ли от печки. У бедных девчонок сгорели все вещи, документы и заработанные ими деньги.
Меня, как новичка, всё время удивляла погода. Ясный день, в небе ни облачка. В штормовке и свитере слишком жарко – раздеваешься. Но в тени сразу хочется одеться. Вдруг, через какие-нибудь 5-10 минут, всё небо закрывается тучами, начинает сыпать снег. Еще через 20-30 минут тучи уносятся, снова раздеваешься. Такое случалось в течение всего лета, иногда по 2-3 раза в день. Однажды, в июне или июле, шли с Ларисой по гребню; появились первые тучи. Вижу, волосы у Ларисы поднялись дыбом. Она попыталась их пригладить и вскрикнула - затрещали искры и ударило током. Внезапно начался мощный снегопад с ветром и грозой. Со всех сторон – почти непрерывные разряды молний, грохот и раскаты грома. Показалось, что отдельные вспышки происходят где-то ниже нас. Загудели и затрещали молоток и радиометр. Мы скатились с водораздела и укрылись под нависающей скалой, все металлические предметы сложили в сторонке. Потом, не дождавшись улучшения погоды, спустились в лагерь. Воздух оставался наэлектризованным. Вытягиваешь и слегка напрягаешь руку – мышцы или сухожилия начинают вибрировать, слышится какое-то жужжание или гудение. В радиоприёмнике – треск, на конце проволочной антенны проскакивают искры.
В другое летнее утро вышли из палатки, а всё вокруг покрыто снегом. Тарасов решил обуться в кирзовые сапоги. Вытащил их из-под раскладушки. Суёт ногу в сапог – что-то мешает. Перевернул, а из него посыпался… рис. То же - и в остальной обуви. Оказывается, вороватые памирские хомячки перетащили рис из складской палатки и сделали запас в более «надёжных» местах.
Слава Тарасов, в отличие от Соколова, не считал, что мы работаем плохо, но понимал и то, что партия должна выполнять план по поискам в погонных километрах. Поэтому однажды он объявил, что мы переезжаем к границе с Китаем - на Сарыкольский участок. Там большая площадь – есть где развернуться. Маршруты будем выполнять с густотой масштаба 1:50 000 или 1:100 000. Переехали и начали накручивать эти самые километры. Ходили по одному. Нередко я сменял шаг на бег трусцой. Главное – не пропустить смены одних пород другими. На контактах приходилось задерживаться. Конечно, обращали внимание на жильные породы, метасоматиты и другие необычные образования, но они встречались редко. Преобладающая часть площади занята неизмененными гранитами, гранодиоритами, граносиенитами. На «точках наблюдения» (т.н.) обязательно отбирали штуфы, собирали «пыль» для спектрального анализа (металлометрия), делали замеры радиоактивности и т.д. Вместо описания пород очень часто отмечали: «Те же породы, что и в предыдущей т.н.» или, еще короче, - «то же». Между т.н. нередко халтурили - прятали ненавистный радиометр в рюкзак. Граносиениты честно замеряли по всем маршрутам непрерывно. Их фоновая радиоактивность была в 3-4 раза выше, чем у других пород (60-80 микрорентген в час), но заметных аномалий не нашли и в них. По вечерам подсчитывали длину маршрутов: 12, 16, 22 км. Некоторое время рекордсменом был Валера Котляров – 28 км, потом я – 32 км. Халтуры такого масштаба в моей практике больше не было. Хотя уверен, что и в тот сезон ничего практически значимого мы не пропустили.
Кроме маршрутной беготни, Сарыкол запомнился несколькими, не относящимися к делу эпизодами. Вблизи очень пологого и малозаметного перевала (Кульма или Култук) меня застала сильная пурга, и я потерял ориентировку. Не сразу понял, что спускаюсь по китайской территории. Повезло, что меня не заметили ни наши, ни китайские пограничники.
В другой раз на пологом водоразделе встретились, после подъёма, 3 или 4 маршрутчика, в том числе и работавший с нами сотрудник Таджикского ИГ Э.А. Дмитриев. Дальше шли вместе и делились дневными впечатлениями. Вышли к давно заброшенной стоянке пастухов с полуразрушенным загоном для баранов из камней и архарьих рогов. Внутри загона – плотный ровный слой старого навоза. Но кое-где этот слой образует странные бугры. Дмитриев пнул один из них ногой, а бугор спружинил, как резиновый. Эдик начал его расковыривать и увидел в трещинах что-то белое. Оказалось, что это гигантский шампиньон сантиметров 40-45 в поперечнике, с толстенной ногой. Расковыряли остальные вздутия и собрали еще 6 грибов. Самый маленький, еще не раскрывшийся, был размером 20-25 см. Этих семи шампиньонов хватило, чтобы досыта накормить весь отряд.
Последний случай – о том, как мы чуть не потеряли свою единственную машину – старенький «вездеход» ГАЗ-63. Эдик Дмитриев предложил нам съездить в район озера Дункельдык, где он нашёл и описал уникальные щелочные породы. Там же можно порыбачить, искупаться и просто отдохнуть. В озерной котловине – замечательный микроклимат. Соблазнительно. Слава Тарасов распорядился отработать без камералки дней 8-9 и выкроить пару дней для заманчивой поездки. Так и сделали. Познакомились с уникальной геологией, набрали коллекционных кристаллов псевдолейцита. С рыбалкой ничего не вышло, зато помылись, постирались и позагорали. Затем, чистые и довольные, уселись в машину и отправились в обратный путь. Но ехали недолго. Через 50-100 м, ещё на берегу озера, выехали на щебнистый грунт с невинной зеленой травкой. Машина стала буксовать и проваливаться. Все наши попытки выбраться из трясины только ухудшали ситуацию. Накидали под колёса не одну тонну камней, пустили в ход бортовые доски. В результате так размесили и разжижили грунт, что вокруг машины образовалась лужа глубиной до 1-1,5 м. Стали вязнуть сами. В 20-30 км нашли колхозную машину – не помогло. Вода уже в кузове. Поехали на Тохтамышскую заставу за второй машиной. С трудом выволокли наш газик только на следующий день. В общем, отдохнули, как говорится, по полной программе. С тех пор при поездках по целине я, как огня, боялся любой зеленой травки.
Работу на Сарыкольской площади закончили, вернулись на Зорбурулюк. Соколов первым делом спросил о количестве погонных км. Тарасов скромно назвал цифру, которая означала перевыполнение плана всей партии на весь сезон. Потрясенный Володя не поверил, посмотрел наши материалы, пересчитал. Формально придраться было почти не к чему. Мы мстительно торжествовали. Но испорченные отношения полностью восстановить так и не удалось.
Сезон закончили в районе Ясногорского рудопроявления. Становилось всё холоднее. Склоны всё больше покрывались снегом. В конце октября ходить в маршруты уже не имело смысла. В.Т. Горбаток поручил мне отвести в Душанбе подготовленные к анализам пробы. Погрузили ящики с бумажными пакетами в кузов и выехали. По пути к Хорогу стало теплее, на базе в Поршнёве – курортная погода. Но при подъеме на Калайхумбский перевал начался снегопад. Ближе к перевалу – сугробы. Машина вязнет. Бросаем под колеса брезент, свою одежду, разгребаем снег. Медленно, с остановками, движемся к перевалу. Всё больше мёрзнем. В те годы перевал официально закрывался после первых больших снегопадов, и дорогу не расчищали всю зиму. Но, наконец, переваливаем. Снег сменяется сильным дождем. Отдохнуть и отогреться негде. На ровном участке дороги я задремал, измученный шофер – тоже. Просыпаемся от резкого толчка, на обочине дороги. Худо-бедно, но в Душанбе приехали. И всё бы ничего, если бы не пробы. Бумажные пакеты промокли и раскисли. Недели две сушили их, пересыпали в новые пакеты, надписывали. В.Т. Горбаток расстроен, но понимает, что машина могла остаться на перевале до весны, поэтому обошлось без втыков.
Задача нашего отряда на полевой сезон 67-го года – поиски редкометальных метасоматитов на западном окончании зоны Центрального Памира. Сменились начальники. Партией руководит Л.Ф. Оськин, а нашим поисковым отрядом – Владик Минаев. Обоих мы с Валерой Котляровым знаем с 64-го года. Начали работать вдоль Пянджа, между Ванчем и Язгулёмом. В верховьях более мелких притоков Пянджа устраивали небольшие лагеря-выкидушки. Рельеф в этом районе сложный, скальный, но для нас с Валерой привычный. Интересными находками участок не радовал, по крайней мере, в начале сезона.
Вспоминаю один из лагерей в колхозном абрикосовом саду. В первый же день мы набросились на еще не созревшие абрикосы, а в следующие 2-3 дня мучились животами и были не способны ходить в маршруты. Подобная история случилась и во второй раз – объелись крупными черными ягодами тутовника (шелковицы). А третий, более серьёзный случай, который на несколько дней вывел из строя почти весь отряд, вероятно, произошел из-за питьевой воды. Палатки стояли на берегу Пянджа, в устье небольшого ручья с чистой прозрачной водой. Из-за жары постоянно хотелось пить. После маршрутов первым делом припадали к ручью. Да и маршрутные фляжки обычно наполняли не чаем, а той же водой из ручья. Через 2-3 дня кто-то пожаловался на ломоту в костях и общее недомогание. Померили температуру – около 40о. На следующий день появились новые больные. Медикаменты из аптечки не помогали. Самого слабого повезли в Рушанскую больницу. Затем второго, третьего... Врачи забеспокоились, начали выяснять причину. Сначала грешили на продукты. Потом выяснили, что на ногах остались только те (кажется, два человека), кто не пил сырой воды из ручья. Оказалось, что выше по течению, на небольшой терраске, которую не видно снизу, расположен небольшой кишлачок. В воду могло попасть всё, что угодно.
Высокая температура держалась по 5-7 дней. Не лагерь, а лазарет. Ходячие разносят микстуры, питьё, то раскрывают больных, то укутывают (бросало то в жар, то в холод). Потом болезнь постепенно отпустила. Начали отъедаться и восстанавливать силы. С тех пор сырую воду старался пить только из родников или в безлюдных местах, в верховьях речек и ручьёв. Но даже строгое соблюдение этого правила не гарантирует безопасности. В 80-ые годы поднимался по крутому правому притоку Мургаба. Без всякой опаски пил из ручья воду. А выше увидел среди остатков лавинного снега гниющую тушу киика. Кстати, в этом маршруте была необычная находка. Сравнительно пологие участки русла сменялись водопадами. Под каждым – более или менее глубокая лужа. В одной из них нашел старый геологический молоток с выжженной на рукоятке надписью: «Ш.Ш.Д.». Вероятно, Ш.Ш. Деникаев забросил молоток вверх, но подняться к нему не смог. После я пожалел, что не взял молоток с собой и не вручил его хозяину.
А в первой половине полевого сезона 67-го года моя геологическая жизнь резко переменилась …
Продолжение следует

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

a3