М. Безуглый. "Воспоминания...". Отрывок 2

Учёба в Днепропетровском горном институте. 1960-66 годы

Здесь я ухитрился еще раз изменить геологии. Поступил на «Геологию и разведку месторождений». Было время многочисленных хрущёвских реформ. Медалисты начали сдавать экзамены на общих основаниях, зато ребята, отслужившие в армии или проработавшие три года на производстве, имели льготу. Экзамены были жёсткие. У нас при конкурсе 20-25 человек на место после первого же экзамена «отсеялось» больше половины, затем – ещё и ещё. В результате на геофизическом отделении получился недобор. После экзаменов меня и моего будущего близкого друга Валеру Котлярова, который тоже поступил на геологию, пригласил зам. декана Ю.М. Зоткин. Повторилась школьная история охмурения молодых умов. Юрий Михайлович объяснил нам, что будущие достижения в геологии связаны с геофизическими методами, что геофизики – это те же геологи, но вооруженные новейшими методами исследований… Мы поверили и согласились перейти на геофизику.

Валера закончил с золотой медалью Свердловское суворовское училище. Попал он в него после пятого класса против своей воли, по настоянию отца. От армии (военного училища) «откосил», получив «липовое» освобождение из-за, якобы, плохого зрения. Поступил на геологию, о которой, как и я, мечтал с детства. В суворовском научили дисциплине и самодисциплине. Мог лечь поспать полчаса, час или 5 часов и проснуться точно в назначенное время без будильника. В общежитии жили с ним в одной комнате, в альплагерях ходили в одной связке. Наши стипендии и другие деньги держали в одном чемоданчике. По очереди носили единственное пальто и теплый свитер …
Закончили первый курс, съездили на замечательную учебную практику в горный Крым (Карадаг). Затем отправились с Валерой в Приазовье на производственную геофизическую практику. Работали с сейсмологами. Ездили по бахчам и виноградникам, растягивали и сворачивали геофизические «косы», ждали взрывов. Скучно. Низменная плоская местность, никаких обнажений коренных пород. В одном песчаном обрывчике ухитрились найти непонятные, насыщенные песком кристаллы. Спросили у геофизиков, что это такое. Те пожали плечами: «Это не к нам, спрашивайте у геологов». Мы решили, что геофизика – это не геология, а геофизики – не геологи. После практики Ю.М. Зоткин сразу определил привезенные нами кристаллы как «репетекский гипс» и объяснил его происхождение. Этот гипс и стал нашим главным аргументом при требовании обратного перевода на геологоразведочное отделение. Ю.М. сопротивлялся, грозил лишением стипендии и общежития, но всё же сдался. Пока не ликвидировали «хвосты» (лабораторные по химии и что-то ещё), ночевали, где придётся, подрабатывали на овощной базе.
С каждым семестром учиться становилось все интересней. Закончились мало привлекавшие меня курсы сопромата, деталей машин, горного дела… Чему нас только не учили! Но некоторые «догеологические» базовые предметы нравились. Например, стереометрия, знание которой помогало усваивать кристаллографию и структурную геологию. И, конечно, неорганическая химия – одна из основ геологии.
При нас ликвидировали или резко сократили курсы этики и эстетики, риторики, истории философии и мировых религий. Зато увеличили объём преподавания истории КПСС, марксизма-ленинизма и т.п. В связи с тем, что Хрущёв объявил скорое начало коммунистической эры, ввели «Теорию построения коммунизма». Многие из нас считали, что «мечта прогрессивного человечества» сбудется, но не так скоро. Меня больше всего волновал вопрос, что будет после коммунизма. Для марксистов и ленинцев это была конечная цель, но ведь «история развивается по спирали». Был первобытно-общинный строй, подобный коммунизму, затем рабовладельческий... Значит, после коммунистического общества появится некоторое подобие рабовладельческого? Я решил, что роль рабов поручат роботам. И успокоился. Бурно обсуждали содержание «Кодекса строителей коммунизма». Кто-то назвал его плагиатом десяти заповедей Иисуса Христа…
Самой недоступной для запоминания была история КПСС, которую тихо ненавидели даже наши члены партии (отставники-офицеры и бывшие сержанты). Почему-то латинские названия из палеонтологии и формулы минералов давались легче, чем номера и даты партийных съездов.
Из гуманитариев запомнился преподаватель истории философии. Он как-то спросил, насколько мы знаем мировую литературную классику и выяснил, что не знаем почти ничего. Добавил, что без этого знания человек не может считаться по-настоящему культурным. Намекнул даже на «книгу книг», то есть библию. Меня это «зацепило». Остро почувствовал своё невежество. Решил хотя бы немного самообразоваться. На третьем и четвертом курсах, мучая себя, читал по ночам Гомера, Данте, Сервантеса, Шекспира. Остались в памяти отдельные, пленившие меня фразы, вроде: «Вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Эос» или «… пойдемте, предстоит еще решать, кого помиловать, кого карать. Нет повести печальнее на свете …»
В те же годы и позже начал заглядывать в библию. Привлекли внимание мудрые житейские притчи «Ветхого завета». Читал гипнотизирующие повторы Экклезиаста: «Всему своё время…» и «Нет ничего нового под солнцем». Но бросил, когда начались рассуждения о боге. С удивлением прочёл «Песнь песней…» Каким образом эта поэтическая эротика попала в строгий канон? А 7 дней творения воспринял, как нелепую сказку. Уже создана Земля, растут, без Солнца (!?), трава и деревья. И только на четвертый день бог одним махом сотворил Солнце, Луну, а заодно – и все звезды. Конечно, бог всё может. Не может (или не хочет?) только одного – победить дьявола (см. Часть III, дополнение 2).
Заставляю себя вернуться в студенческие годы. Ходил в музыкально-драматический театр. Правда, гораздо интереснее были посещения Дома ученых, где мы слушали сообщения местных и заезжих ученых на самые разные темы. Не пропускали ни одного нового фильма, тем более, что кинотеатр «Октябрь» был через дорогу от общежития. Недалеко от нас, на берегу Днепра, находился и Дом студентов - бывший дворец Потёмкина. Здесь же, на береговых уступах, готовясь к поездкам на Кавказ, осваивали приемы скалолазания.
А поздними вечерами и ночами продолжал внепрограммное чтение. С трудом, особенно вначале, осилил в оригинале «Трех товарищей» популярного в то время Э.М. Ремарка. Заглядывал в «Правила хорошего тона». В общем, пыжился стать культурным и широко образованным. После института интересы начали постепенно сужаться и всё больше концентрироваться на геологии.
Мог бы вспомнить каждую из учебных и производственных практик – Крым, Кривой Рог, Кавказ, Прибалхашье, Памир, Алданский щит. Были самодеятельные или при поддержке институтского музея поездки за минералами (Волынь, Нагольный кряж, Кольский полуостров), занятия спелеологией (Крым и Закарпатье), туристские походы (по Крыму, Днепропетровской, Брянской, Вологодской областям), многократные велосипедные прогулки в Запорожье, лазание по приднепровским скалам, занятия альпинизмом на Кавказе. Со второго или третьего курса был председателем институтской спортивной секции туризма, альпинизма и спелеологии. Кстати, меня сменил геофизик Олег Сусин, тоже будущий памирец, который собрал в Орджоникидзеабаде целую партию наших днепропетровских геофизиков. И это далеко не весь перечень наших занятий и увлечений. Теперь и сам удивляюсь, что основное время всё-таки оставалось на вполне серьёзную и успешную учебу.
Праздник жизни иногда омрачался не только мелкими неприятностями, но и трагедиями. Из-за неразделенной любви бросился под поезд наш друг-скалолаз Женя П. Умер на беговой дорожке Толик Федчун, наш лучший математик, единственный сын и надежда его несчастных родителей – школьных учителей из города Никополя. Морг, гроб, поездка в Никополь, похороны. Это было настолько тяжело, что на обратном пути, после похорон и поминок, мы… взбесились. Танцевали, пели, хохотали… Радовались, что мы – живы и будем жить долго. Стыдно вспоминать, но было именно так …
Жажда приключений била через край. Для наших с Валерой рискованных поездок нужны были деньги. От родительской помощи мы отказывались. Моя мать, после смерти отца (в 48 лет), осталась с младшим братом-школьником Гришей. Валера был обижен на родителей за то, что они после 5-го класса отправили его в суворовское училище, и не принимал от них никаких «подачек». Добывали деньги для поездок правдами и неправдами. Подрабатывали на овощной базе, мясокомбинате, разгружали вагоны с ячменем для пивзавода и т.д.
Перед одной из поездок, кажется, в Вологодскую область, я продал кроличью шапку и модную синтетическую куртку. Но денег всё равно не хватало. Валера обратился за помощью в институтский комитет комсомола. Там предложили вместо Вологды провести агитационный лыжный поход по Днепропетровской области перед какими-то выборами. Дали денег на 10 участников и на 10 дней. Мы одолели этот маршрут втроем за три дня. Не столько на лыжах, сколько на попутных машинах. Почти в каждом селе удалось проставить печати в маршрутном листе. Отчитались за 9 человек, за 8 или 9 дней и получили необходимую сумму. В одном из сёл пришлось прочитать лекцию о международном положении. Выбор пал на меня. В зале нашелся очень любознательный дедуля, который засыпал меня вопросами: «А теперь скажите, дорогой товарищ лектор, каким образом собираются перезахоронить нашего дорогого товарища Сталина?» Я ничего об этом не слышал, но безапелляционно заявил, что Сталина решено кремировать и замуровать прах в кремлевской стене.
Кстати, авантюрная от начала до конца поездка в Вологодскую область, на поиски мифической(?) пещеры («Черного провала»), чуть не закончилась трагически из-за внезапно наступивших сильнейших морозов.
До нашего поступления в институт Хрущёв отменил единую чёрную форму, в которой щеголяли студенты ДГИ. Но некоторым счастливцам форма досталась по наследству. Так, фуражку с кокардой и молоточками гордо донашивал аспирант кафедры минералогии В.И Зубов, который занимался кавказскими месторождениями ртути. Позже он, по моей просьбе, обмерил на гониометре кристаллы памирской киновари.
«По наследству» нам достались и рассказы о прошлых профессорах. Так, геолог-рудник Танатар, выслушав содержание вопроса на экзамене по геологии рудных месторождений, активно вмешивался, начинал увлечённо отвечать сам, а закончив, хвалил безмолвного студента и ставил пятёрку. Палеонтолог Лебедев, элегантно одетый барин, напротив, мрачно молчал, уставившись взглядом куда-то под стол, чтобы не видеть обтрепанных студенческих одёжек. Хорошо подготовившийся парень сдал экзамен за себя, затем за товарища. Пошел в третий раз, отвечает. Лебедев поднимает глаза: «До каких пор передо мной будут торчать эти рваные ботинки?! Вон!»
Наши преподаватели тоже были оригиналами. Петрограф Н.А. Доморацкий, слушая ответ, кивал головой. Ободренный студент продолжал, а в результате получал двойку. То есть, кивки, вероятно, означали: «Да, да – ври больше». Преподавательница петрографии осадочных пород легко ставила отличные оценки девушкам, но мужикам приходилось очень несладко. Наш палеонтолог Ф.М. Дысса внешне походил на бегемота – массивный, глаза навыкате, крупные круглые ноздри. Его кличка – «Гиппопотам» – служила паролем для студентов и выпускников ДГИ. В Якутии я познакомился с бывшим нашим студентом. Тот первым делом спросил: «Как пишется «гиппопотам»?» - «Через две «с». – «Всё, наш человек!»
После практики на Памире, о которой расскажу ниже, были еще один год учёбы, преддипломная практика, защита дипломного проекта. На последнюю практику Валера, покорённый Памиром, снова едет в ПГРЭ. Я, перед тем, как окончательно осесть на Памире, решил хотя бы одним глазом увидеть Сибирь и уехал на преддипломную практику в Южную Якутию, на Алданский щит. По правде говоря, впечатлений об этой практике осталось не меньше, чем от Памира. Появлялось даже сомнение в правильности памирского выбора. Сибирь такая огромная и разная, а я проведу всю оставшуюся жизнь на маленьком Памире… Может быть, пробиться в Москву, в один из центральных НИИ, и разъезжать по всему Союзу, побывать в других странах? Как совместить это стремление к «геолого-туристскому» верхоглядству с желанием как следует разобраться хотя бы в чем-то малом? Помню момент, когда мне показали 1:200 000-ную карту нашего района Алданского щита. На розовом докембрийсом фоне «плывут» красные кудрявые облачка гранитных интрузивов. Я удивился, почему у гранитов такие легкомысленные очертания. Мне объяснили, что в центре каждого «облачка» нашли обломки гранитов, а контуры интрузивов нарисованы условно. То есть, карта составлена, преимущественно, по высыпкам возле бурундучьих нор и находкам обломков в корнях поваленных лиственниц. Героические алданцы даже в этих условиях ухитрялись находить месторождения, в том числе флогопитовое месторождение Оюмрак, в районе которого я проходил практику. Принимаю окончательное решение – работать буду на Памире.
Но попасть на Памир оказалось совсем не просто. Защищены дипломные проекты, начинается распределение на работу. Выбор широкий, но официальных мест в Таджикистан нет. Распределяемся с Валерой на Украину. Мне достаётся Никитовское месторождение ртути. Еду к начальнику регионального управления геологии Руеву. Его сын учится у нас в ДГИ, и я уже договорился с ним, что он попросит отца отпустить меня на Памир. Старший Руев явно недоволен, но отпускает. Для Валеры придумываем душещипательную историю, которая тоже «срабатывает». В Душанбе его, якобы, ждет невеста-таджичка, учительница таджикского языка и т.д. Вызовы из Памирской ГРЭ у нас уже есть. После военной стажировки и присвоения нам званий лейтенантов запаса едем в Душанбе. Во время дипломирования я женился на нашей первокурснице Ларисе Черняк. Она пока осталась в ДГИ, но потом перевелась в ТГУ. Через 7 лет наши дороги разошлись, Лариса уехала в Узбекистан и успешно работала на разведке месторождений золота в Кызылкумах. Видел её портрет на Доске почета в Самаркандском геологическом управлении. Продолжение следует 1 1 1 1 1
1
1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1

Логотип

Облако тэгов

Случайное фото

np11